Холодно

Саша не живёт в вакууме: он видел все эти мемы и пацанские цитаты про то, что настоящая грусть — это не со слезами на глазах, а с улыбкой на губах, но как-то не находилось всё это время повода всерьёз на такую тему поразмышлять. А оказалось, просто примера подходящего перед глазами не было. — Пьёшь, что ли? Вот он, пример. Ден в базовой комплектации. С синячищами под глазами, серо-сизой от усталости кожей и приклеившейся ухмылкой на лице. Нескольких месяцев в команде достаточно, чтобы разобраться: его состояние, настроение — слон в комнате, которого принято не замечать. Алан лезет к нему и то и дело пытается зазвездить, потому что так можно лишний хриплый смешок выбить, Ярик смотрит издалека, Малик поддерживает дружественный паритет, а Саша, ну… Саша изучает. Что ответить на идиотский — он буквально сидит со стаканом в руке — вопрос, так сразу и не придумать, поэтому Дену выделяется слегка растерянное, согласное: — Пью. — К тебе можно? — кивает Ден на свободный стул сбоку. Саша щурится и не может понять, зачем. Выучена и записана другая модель: как только весь общий шум в команде заканчивается, Денис исчезает дурацким артистом, раскланявшимся и прикрывшимся мягкой тряпкой занавеса. Куда он валит каждый раз — не ему, Саше, знать, хотя этот факт все больше удручает, но чтобы вот так, тет-а-тет, без камеры Славы и не под бдительным оком старшего менеджера — нет, никогда ещё Ден к нему не подходил. Чего вдруг? — Да вроде не занято. Денис кивает то ли ему, то ли самому себе, шваркает ножками стула, плюхается рядом, роняет локти на край стола. По складкам, динамически собирающимся на лбу, отчётливо виден весь мыслительный процесс, и Саша его не перебивает — терпеливо ждёт, присёрбывая в тишине. — Чё, Сань, тильтанул что ли совсем? — преувеличенно оживлённо начинает Ден через пару минут молчания. Даже тянется пихнуть его плечо в странноватом, неестественном жесте поддержки, но Саша не даёт — ловит за запястье, крепко сжимает, вкладывая в прикосновение то, чему нет словесной формы. — Перестань. — Да чего? Ну, вылетели. Стремно. Но минимум-то выполнили, значит, норм. Так? У Саши не получается удержать смешок. Он прячет лицо за чёлкой, зажимает между большим и указательным переносицу, на мгновение прикрываясь, чтобы собраться с мыслями. И продолжает не так, как от него ждут — уже знает ведь, как бывает обычно, а осторожно и мягко: — Ты серьёзно думаешь, кто-то после слов про минимум четвёртое выигрывать собирался? Все заебались. Отпахали, и фиг с ним. Тебе не надо из себя старшего брата корчить. Всё равно плохо получается. Кажется, резкость Дена всё-таки смущает. Хлопают ресницы, звучит неловкая попытка откашляться. — Ну, окей? Я больше так, знаешь, по привычке. Просто обычно, если мы проебывали, потом у… У него смыкаются губы точно так, чтобы следующим звуком стало чёткое и звонкое, сонорное «м», а потом по какой бы то ни было причине расслабляются снова, и звук остаётся в глотке. Саша, до странного напрягающийся в этот самый момент и синхронно смягчающийся изнутри, почти своими глазами видит, как Ден им, этим звуком, давится, как Ден его запихивает обратно себе в горло бессмысленным взмахом ладони, и уже неметафорично смотрит, как переводится тема: Ден встаёт из-за стола. — Пофиг, короче. Щас я. Тоже себе возьму чё-нибудь. Ты же не сваливаешь? Цель этого предприятия Саше все ещё не ясна, но откликается он согласно, и так же безропотно ждёт. Со вторым пришествием Христа, в смысле, Дениса Сигитова, легче не становится: разговор упорно не клеится, и они просто переглядываются то и дело друг с другом, с теликом, беззвучно вещающим со стенки бара, со стаканами. — Ты серьёзно думаешь, что мы не старались? — снимает Ден диалог с паузы минут через десять. — Нет. Просто все устали. И Дима сказал, что надо хотя бы четвертое, а это всё. Как людям с утра в пятницу офисе объявить, что у них сокращенный день. — И тебе не херово, ты не, типа, нервничаешь? — А зачем? Это что-то поменяет? Ден смотрит на него, как на какое-то неведомое чудище, лупит глаза, но так ничего и не отвечает. Снова отворачивается, и ещё через одну приличную паузу, полную удивительного ощущения, будто они оба чего-то ждут, Саша пробует сам. — Чего не пьёшь? — кивает он на бокал, полный пива, шапка на котором уже осела до стыдливой пенки, но так и осталась нетронутой. — Да я… — Ден обращает внимание на бокал так, будто заново вспоминает о его существовании. И неловко щерится: — Так-то я вообще не пью. Просто ты тут, ну и я решил, типа, за компанию пусть будет, постоит. Мячик недоумения перебрасывается в руки Саши. — У меня просто газировка с чем-то. Безалкогольное всё. — Ден открывает рот, чтобы, очевидно, начать бессвязно возмущаться, и приходится его перебивать: — Ты же не спросил, что именно я пью. Сам виноват, знаешь? На, держи, попробуй. Не пизжу. Не зная толком, зачем, он буквально впихивает стакан Дену в руку и мажет мокрыми от испарины со стекла пальцами по чужим. Они глядят друг на друга и синхронно прячут глаза. Ден делает торопливый жадный глоток, потом второй, третий — плевать, пусть берёт, сколько нужно, чтобы запить эту вяжущую рот неловкость. — А ты, то есть, подумал, что я… — Что ты бухаешь, да. И что… — Что? — Ничего. Ничего, Сань, забей. Саша не забивает. Всё это очень неудобно: если бы они оба делали именно то, что делают, не притворялись, могли бы уже решить, мол, всё, поднажрались. Тогда было бы куда понятнее и проще. Градусы же — гулящий безответственный отец, всё разрешают и всё прощают. А теперь приходится смиряться с тем, что: — Мне бухать для этого не обязательно, знаешь? — Ты про что? Ден сползает по стулу немного вбок, приближается к нему. Саша подаётся навстречу и опускает ладонь на жилистое предплечье ненавязчиво и легко. Набирает воздуха в лёгкие, аккумулирует всю тягомотную невысказанность, успевшую накопиться за ничего не значащими разговорами. Склоняет голову набок и вываливает как на духу: — Я говорю, что, в общем, мы и так можем пойти в номер. Ко мне. Или к тебе. Если ты хочешь. Вот и всё. Хорошая была встреча, жаль, недолгая. До последней секунды ведомый интуицией и уверенный, что не прогадает, теперь Саша смотрит на то, как Ден бледнеет, зеленеет, распахивает глаза, словно пойманный на месте преступления, и отшатывается обратно назад. Ну неужели ошибся? — Я ничего не думал даже такого. Просто… Понимаешь, ты… Саша крепче сжимает его плечо, сдавливает у самого тонкого места над сгибом надежно и крепко, заставляет смотреть себе в глаза, пытается выглядеть стойко и спокойно. Очень, очень, блядь, пытается. — Ден. Я понимаю. А ты — нет, походу. По тебе же всё видно. Что ему там видно-то, господи? В голове — вой: зачем столько бравады, зачем ты давишь на него, Сань, блядь, ну остановись, подумай немного, дай подышать человеку. Ты же и так всё знаешь, замечаешь каждый полный надежды взгляд, который Ден бросает по привычке на кресло слева от себя в поиске совсем других глаз, и каждую попытку назвать тебя другим именем; ты же видел каждый сраный влог команды, в которую так хотел попасть, ты же отлично разбираешься в людях — так куда ты нахер лезешь? Ему иногда казалось что-то. Что Ден приходит ко всем, чтобы развеселить, а рядом с ним в компании — чтобы помолчать, что взгляды у него бывают долгими и задумчивыми, что утешающая после проеба рука на плече не лупит, как Алана, а сдавливает и вроде как пытается на самом деле заземлить. Что Ден делает с ним всё, как привык с кем-то другим, но правда старается. Только это мистификация, богатое воображение и несбыточные надежды, а факты прямо сейчас перед глазами, в виде лица, которое являет воплощение не то возмущения, не то стыда. Пока ещё ничего не отвечено, кажется, что лучше всего — додавить, и Саша давит: — Мне всё равно, что там у тебя происходит, если что. Давай просто «да» или «нет»? Один раз. Откажешься — не обидишь. Ден подбирается и фыркает, пробует сделать вид, что уж вот кому, а ему-то точно поебать на такие тонкости, но выходит снова из рук вон плохо. Слишком хорошо видно, что это враньё. — Ладно. — Окей. Окей, я же говорил, только если хочешь, но я не настаиваю, и вообще... — начинает частить Саша, даже не слышащий толком Дена, потому что уже придумал себе ответ. Натыкается на медленно-медленно проявляющуюся смешинку во взгляде. Останавливается. — Чего? — Говорю: ладно, Сань. Пошли, — дёргает Ден его за руку, заставляя подняться. А уже на пороге в лобби, после неприятных молчаливых попыток решить, кто за что платит, добавляет: — Ко мне. Мелькают коридоры, неуютно гудит лифт; они оба разглядывают панель с кнопками так, будто это самая интересная вещь в мире, и точно с таким же видом изучают узкую полоску ковра, ведущую к нужной двери. Шуршанье, пиканье, скрип петель. Едва замок защёлкивается снова, Саша находит ладонь Дениса опять, тянет и опускает её себе на рёбра, а сам подаётся ближе. — Хочешь что-то спросить? У Дена глаза красивые от чувств. Там всё: сложносочинённый компот из недоверчивости, любопытства, усталости, а тихое-тихое равнодушие устилает дно. Вот она, причина вечных мурашек. Похоже, думает Саша, Ден даже не осознаёт, как работает, и сам принудительно тащит из себя все эти эмоции, пока суть остаётся неизменной: на глубине души ничего живого у него вовсе и… — Нет. Ебучий же дед инсайд. Звучит всё равно подобно приглашению, разрешению, и Саша на него отзывается всем собой. Ещё не заведенный, промерзший изнутри и не начавший таять, отзывчиво кивает, но в этом простом движении подбородка вниз и вверх застывает в нижней точке: склоняется, чтобы на пробу прижаться к трещине маленького рта. Поцелуй выходит звучным и слишком аккуратным, сухим. Почти детским, почти неловким. Губы у Дениса шершавые, обкусанные, неуступчивые, дыхание сладковатое и лёгкое, руки сильные и жёсткие, внезапно крепко стискивающиеся кольцом вокруг рёбер. Саша от неожиданности захлёбывается на вдохе, распахивает рот, и вот тогда переключатель внутри дёргается — адреналин тяжело ударяет по затылку, язык касается языка. — Нормально? — зачем-то спрашивает он, и Ден утвердительно мычит ему в рот. Приходится уворачиваться, подставлять щёку, чтобы: — Если чёт не так, сразу говори. А то… мало ли. Путаются руки в складках футболки и ноги в шагах. Кровать ударяет каркасом под колени, но Саша не даёт себя уронить — остаётся стоять, разворачивает Дениса, толкает его спиной назад, заставляет сесть. Скулы до красноты обжигает вопросительным взглядом и голосом: — Как ты хочешь? — Хочу тебе отсосать. Вот так. Ещё спокойнее, ещё увереннее, как будто видишь члены по десять раз на дню, и ничего особенного в этом для тебя нет. Ден, похоже, покупается: глядит неуверенно снизу вверх, но расслабляет плечи, упирается кулаком в постель куда-то позади себя. — Ну, ладно? Если… Если ты реально хочешь, то я, типа, получается, не против. — Вот спасибо, — хмыкает Саша. И опускается на колени. Внутри всё вибрирует и трясется; ему то ли страшно, то ли волнительно, но хочется — и даже, вроде как, не колется. Ден до мурашек уверенным, будто загодя выученным жестом опускает ладонь ему на макушку, зачёсывает длинные пряди назад. — Не дави только, ок? — А ты не торопись. Подушечки пальцев массируют Саше голову, зарываются между корней волос; он вздыхает поглубже и на пробу тычется лбом в жёсткий живот. У Дениса там — доска, хоть стирай, и это на удивление приятно. А дальше, ниже запах тела ещё чуть более пряный, и если прижаться щекой под царапающей щёку пряжкой ремня, становится до одури горячо. Саша задирает подол футболки выше. Трогает изучающе смуглую кожу, давит на тёмное пятнышко одинокой родинки, осторожно касается его губами, щекочет дыханием тонкие волоски, дорожкой сбегающие под край джинсов. Звенит застежкой, шваркает молнией, поднимает глаза. — Поможешь? Ден тупит. Приподнимает бёдра, вроде бы почти позволяет стащить с себя туго сидящие тряпки, а посреди движения опять протестующе плюхается обратно и берёт его за подбородок. Саша слушается без всякого внутреннего трепета: задирает голову, смотрит. — Ты реально всё понимаешь, да? — Ага. — И мне не надо говорить, что это всё… Саша поджимает губы и дёргает головой из стороны в сторону, высвобождаясь. Не хочет слышать, не хочет думать об этом и это понимать, не хочет, чтобы кто-то третий, совершенно на него не похожий, вдруг возникал тенью в этой комнате, в этой тишине и теплоте, концентрирующейся вокруг всего двух медленно нагревающихся тел. — Заткнись, ладно? Просто не думай. Джинсы спелёнывают Дена по коленям. Саше приходится сглотнуть: ему и хорошо, и не по себе — загнутый к животу, налитый и чуть взмокший на кончике, член оказывается прямо у него перед глазами, и всё становится похоже на бредовый сон при температуре в сорок градусов. — Быстро ты. — Ты красивый. Уместного ответа не находится, желания его придумывать — тоже. Саша просто склоняется ближе, перетаптывается коленями по ковролину и распахивает пошире губы, тычась ими во влажную головку. Ден на языке — тяжёлый, кипяточный и нежный, а в целом — чувствительный, вздрагивающий от каждого движения языка по стволу, бессвязно шипящий, комкающий покрывало в кулаках и старательно сдерживающийся во всех порывах. От того, как его мажет, кружится голова, а первый стон выбивает сноп вспышек перед глазами, и Саша стонет сам, едва ли осознавая, что этот стиснутый, заглушенный членом, упирающимся в мягкое нёбо, звук — его. Хочется больше и лучше, и слава всем богам, что интуитивно ясно, как. Он оставляет красные полоски у Дена на обнажённых бёдрах, расталкивает его колени шире, перекатывает и сжимает в ладони яйца, насаживается ритмично и старательно. А когда шея и челюсть устают, просто обмякает, и Ден берёт всё на себя: падает на постель, сжимает волосы на затылке в кулак покрепче, толкается бёдрами навстречу. — С… Саш? Можно я… — сипит он сквозь пересохшее горло. Саша утвердительно мотает головой, насаживаясь глубже, подставляется под рваный ритм и терпит жжение у корня языка. Когда Дена выламывает в пояснице, молча, мучительно и силльно, закашливается, но сглатывает всё, и утирается, будто ничего не было. Падает лбом в мягкое бедро под собой, облегчённо и сыто выдыхает. Его выдох не похож на то, что у Дена: там бы хоть как-нибудь шумное сопение утихомирить, как-нибудь заставить сердце биться только в груди, а не во всём теле. Неужели реально понравилось? — Спасибо. Видимо, да. — Мне… реально надо было. Только щас понял. Слова такие, как будто Саша первую помощь пострадавшему оказал, но от этого ничего не ноет внутри — хорошо же помочь хорошему человеку. И ему даже кажется, что это — всё, что на этом и стоит разойтись до лучших времён, чтобы дать Дену подумать, но мнения их расходятся: цепкие руки подхватывают его под мышки, вздёргивают на постель. Тяжелое тело наваливается сверху, до новой волны тепла в груди расслабившийся, по-приятному уставший взгляд трогает лицо. — Теперь ты, ага? — Не нужно. Правда. Мне и так нормально, тебе не обязательно… — Даже так? Грубоватая ладонь стискивает его член через ширинку, голосовые связки дрожат от тихого-тихого вскрика. Не очень-то приятно, между прочим, и не физически, а морально: здравствуйте, я Саша Фил, у меня член стоит, что аж больно, потому что я только что отсасывал товарищу по команде. — Даже так. Ты не должен. — Я хочу. «Нафига?» — так и рвётся с языка, но Саша себя за него кусает и останавливается. Раз хочет: — Ладно. Они не будут разговаривать. Ему не надо знать причины. — Что для тебя сделать? Могу тоже в рот взять, или… «Оставь меня у себя на подольше». — Трахни меня. Пальцами, а там уже… — Я понял. Разденешься? Это не особо приятно. Но свет они так и не включали, а значит, Ден ни к чему не будет особо приглядываться, и можно спокойно скинуть футболку, за ней — спортивки. Когда горячие руки просто берут и разглаживают его всего, от коленок по бёдрам и до самых рёбер, и кожа согревается, Саша рвано вздыхает, вздрагивает, и понимает с пугающей ясностью: это он зря. Одно дело — давать, просить, другое — сносить прикосновения и узнавать, каково это. — Чего ты? — Просто. Я ж говорю, красивый. Мягкий ещё такой. Смущённый, Саша замолкает. Сбивает Дена с мысли, с попыток говорить — раздвигает ноги, пластаясь по кровати, тычется губами в поисках нового поцелуя куда-то в шершавую челюсть. Потом всхлипывает, когда жилистый кулак обвивается у самого корня члена, стонет и вскидывает бёдра, когда горячие подушечки трогают шов на яйцах и вспревшую кожу в промежности, дёргается и скулит, когда они же разглаживают чувствительные складки. У него было, конечно. Сверху — с парой парней из прошлой жизни, снизу — с собственными пальцами и вибратором. Почти не считается, но мышцы приученные, расслабляются, если правильно надавить, и поддаются, и позволяют, и разрешают. Целоваться невыносимо, немыслимо, не хватает свободной оперативной памяти: он просто вжимается щекой Дену в горло и часто-часто дышит, прислушиваясь к собственному телу. — Смазка? — Подожди. Потерпи, кайфово будет, — хрипит Ден на ухо, и весь загривок у Саши исходит мурашками. Он не понимает, чего от него хотят, и что должно быть кайфового в пальцах, тычущихся в него насухую, но Ден не лезет глубоко, только проталкивается на едва ли на фалангу и тянет напряженные мышцы, трёт раскрывающуюся дырку. Кожу жжёт, но зуд оказывается приятным, таким, будто удаётся почесать то самое место между лопаток, до которого не дотянуться, а главное, до дикости недостаточным, и странное чувство захватывает с головой: Саша даже не замечает, в какой момент раскрывается настолько, что подаётся вперёд сам и вскрикивает. — С-сука, можешь ты уже… — Что? — Ден! — Подожди. Чего ждать, зачем, откуда — куча вопросов, никаких ответов. Саше, трезвому, но вмазанному, тяжело даже фокусироваться на одной точке. Он еле-еле поворачивается набок: уже каким-то образом голый, Ден сосредоточенно ковыряется в чемодане. Какой пиздец. На постель падает бутылёк со смазкой и пачка презервативов. Саша приподнимается на локти, неуверенно оглядывает Дениса с головы до бёдер. Предлагает: — Хочешь, я, ну… спиной повернусь? И натыкается на категоричный хмык. — Если бы хотел, тогда тут не ты был бы. Успокойся, окей? То, что Ден знает, куда, чего и как правильно делать, читается в каждом жесте. Одного усилия воли достаточно, чтобы не думать о том, с кем учился, другого — чтобы позволить перемазать себя чуть ли не до самой поясницы смазкой. Между бёдер — мокро, член течёт и ноет, зад горит. Кто бы Саше сказал, что ещё больше прикосновений вот прямо там, внизу, телу может так сильно хотеться — он бы не поверил, а теперь, получается, сразу проверил, ебаный Коннор. — Ты хочешь дальше? Или так, — пальцы внутри, сразу два или три — попробуй сосчитай, надавливают и расходятся в стороны, растягивают, гладят набухающую простату, — хватит? — А ты? — Похуй на меня. Жопа-то твоя, — ухмыляется Ден настолько характерно, что на секунду даже становится самим собой, тем дураком из влогов с Бали и из Америки. — Так что? С одной стороны — долбанный джентльмен, с другой — приятно. Ценно даже. — Продолжай. — Точно? — Блин, Ден? — Ладно, ладно. Просто спросил. У тебя же было уже? — А ты как думаешь? Почти не пиздёж, и этого достаточно: больше Ден не спрашивает ничего. Для Саши все касания смешиваются в одно огромное облако тепла: он впитывает ощущение рук у себя на бёдрах, трётся животом об член Дена, снова налитый и горячий, ластится, вылизывает крепкие жилы, канатами тянущиеся от челюсти к ключицам, послушно скулит и ждёт, пока Ден не решает, что можно. А потом доверчиво подаётся в руки, обхватывает коленями торс, прижимается губами к губам и в них же вскрикивает, растягиваясь вокруг широкой головки. Много. Охереть, как много, и охереть, как горячо. Непривычно, больно, хочется вытолкнуть: он напрягается, а оттого только пропускает глубже; кожа шлепается об кожу, Ден хрипит, из его собственного горла вырывается тонкий монотонный скулёж. — Ден. Ден, п-подожди, дай я… — Тише. Я жду, — трогает и без того уже совсем покрасневшее ухо сиплый выдох. — Просто дыши, слышишь? Саша возится под ним, вертит бёдрами, случайно вырывая новый хрип. На пробу, цепляясь разом за шею и бока, скользит по постели наверх и подаётся вниз. — Нормально. Давай? — Давай. Саше и представить не доводилось, что трахаться можно так благодарно. А Ден показывает: толкается внутрь чётко, как заведенный, складывает его и дёргает на себя, чтобы подобрать угол, останавливается и подпихивает под поясницу подушку — делает всё, чтобы вытащить из него первый чистый стон, и даже потом не сбавляет. От поцелуев и слабых царапин, которые оставляют зубы, у Саши горят шея и плечи. Ему не хочется отставать, не хочется валяться бесполезным бревном на постели: он сам, ухватываясь за спинку кровати, пытается подхватить темп, тоже сделать хорошо, но его сметает начисто: ноги оказываются вздёрнутыми на широкие плечи, тело — сложенным пополам и зажатым. Остаётся метаться и просить. Сначала бессвязными всхлипами и тихими стонами, потом: — Резче. Ещё резче, пожалуйста, мне… — Я слышу. Оргазм копится глубоко в теле, яйца тяжелеют, член вздрагивает, когда его накрывает горячая ладонь. Ден вбивается в него медленно, размашисто и точно так, как нужно: резко до боли в тазовых костях, почти навыворот, почти — если зажмуриться и представить, что они в других обстоятельствах — в самую душу. Десятка таких толчков хватает, чтобы мокро стало и между их животами, и между его бёдрами: Ден кончает, беспорядочно вбиваясь прямо так, по коже, перепачканной смазкой, и падает, зверски тяжёлый, прямо ему на грудь. — Пиздец ты, Саш. Просто пиздец, в курсе? Саша слабо улыбается. Пользуясь разморенностью и разбитостью, как предлогом, запутывает пальцы в мокрые кудри Дена, прикрывает глаза. Всего на секунду, правда. Можно же?

* * *

Спит Саша всегда чутко и бдительно. Один яркий оргазм для этой способности не криптонит: скрип матраса и шелест одеяла заставляют разлепить глаза. Животный инстинкт подсказывает, что лучше замереть, чтобы проанализировать ситуацию и возможные угрозы, и оказывается не так уж и не прав. Где-то на периферии загорается голубоватый свет. Поддерживая ровное дыхание спящего человека, пытаясь не выдать себя ничем, Саша изображает сонное переваливание с боку на бок, и почти сразу же запинается об собственный вдох: там, слева от него, окно, свет непогашенных фонарей на территории отеля, выделенный светом с экрана мобилки профиль, до колотья в селезенке трогательно завернутые в одеяло голые плечи. Ден опирается поясницей на подоконник и почти тычется в картинку носом, но этого всё равно недостаточно для того, чтобы в стекле у него за плечом ничего не разглядеть. Там стрим, конечно. Стрим, дота, маленький квадрат снизу слева с почти недвижимой фигуркой. Саше не видно лица, но он знает только одного человека, чей стрим Ден включил бы глубокой ночью, неодетый и запахнутый в одеяло. — Я слышу, что ты проснулся, — звучит тихо, ровно, но от того не менее пугающе. — Нет. — Что «нет»? — Не слышишь. Глупость-то какая. Свет потухает, но Ден не сдвигается с места. — Ты… — Я, правда, всё понимаю. Подрыхну ещё, окей? Не хочу ночью шарахаться. — Конечно. Давай, спи, я… Я тихо, если что. Саша подставляет снова загорающемуся свету лопатки и натягивает одеяло до самых ушей, но это не помогает: становится чудовищно холодно. Говорят, если попасть в снежный завал и долго мерзнуть, болевая чувствительность ослабляется, угасают функции нервной системы; можно даже поверить, что лежать в сугробе — это исключительно твой выбор и тебе там хорошо. Но сколько на это нужно времени? Саше кажется не худшей идеей попробовать посчитать. Вдруг получится растопить всё вокруг себя, а не сдохнуть?