Исповедь

На балконе открывался вид многоэтажек, таких же серых и мрачных домов, через каждое окно горел свет, тусклый, но из далека были видны бледные огоньки. Табачный дым пробирался через весь взор девушки на здания, будто окутывая их туманом. Запах в горле встал, вызывая легкую тошноту. Ведь из раза в раз она пробовала и ощущала радость. Радость за такое время была ощутима лишь пачкой сигарет. Шоколадных. Которые так любила Соня. На улицах суета, люди бегали в разные стороны, мчались и опаздывали, только вот Саше некуда спешить. Она могла часами смотреть на забавы людей, прокручивая сигарету как пластинку, тихо усмехаясь. А ведь пол года назад на этом балконе царила другая атмосфера. Жизнь протекала по венам и вызывала нежную улыбку на губах теплого оттенка. Где то слышен был смех девушки, яркий и звонкий, пробирал под самую кожу, залезая прямо в маленькое сердечко. Пульс пробивал по 300 ударов при виде знакомых черт лица. Карие глаза блестели и излучали тепло, Саша находилась под самым настоящим солнцем, своим солнцем. Давали слова и надежду, давали самую простую вещь — любовь, которую потихоньку вычерпали, убрали из ее жизни, стерли, сделав вид, что ее и не было. Она помнит каждую фразу, каждый проделанный вздох и ее лицо, она бы расписала его в альбомах, в тысячу картин вложила бы частичку ее теплоты. Хотелось краски разлить на листке бумаги, вырисовывая из каждого пятна ее личико, каждую часть, которую она могла помнить. В памяти красовались обрезки, моменты, где они счастливые, где могли любить так искренне, с таким трепетом в сердцах. Самой невинной и чистой любовью. Это осталось в воспоминаниях, в самых больных, вылились со слезами и кровью, оставляя весомый ожог на нежном теле. Невыносимые терзания, которые трепали душу, а раны не лечились. Пустые слова о времени не давали ничего, время тикало а сердце билось. Билось в легком ритме, и кажется, ломалось по частям, вместе с фрагментами в голове. Это было лишь памятью, когда то воплощенную в реальности. Саша забывала голос. Родной и приятный голос уже выветривался из нее, с разочарованием пронзающим на сквозь. Её оставили истекать в собственной луже крови одной, с горечью и бескрайней темнотой. Беспросветная темнота со всех сторон, она загнала в тупик и Саша бы ослепла, но глаза видели — они продолжали видеть темноту вокруг, заглушивая где то в себе, словно сигарету об пепельницу тревожность. Мир кучерявой съехал со своего места, перевернув всю Сашу, делая из нее сломанную куклу. Старую, забытую и сломленую событиями куклу, которую уже никто не возьмёт в руки, не согреет и не будет заботится. Её выбросили с другими рваными вещами, потоптали и не спешили зашивать. Кому нужны старые сломанные вещи? Только Сонечке, она могла ее заклеить, высасывать ранки и боль прогнившую в теле, не оставляя и следа от них. А сейчас Саша осталась куклой пришитой к одному месту, наблюдая за жизнью вокруг неё, но была уже мертвой где то внутри. Сердце давно отказало, но душа металась вокруг, была осадком, облачком темным, который вот вот и пустит дождь на город. Все давило где то между рёбер, щемило так, что воздух из лёгких перекрылся. Она задыхалась, где то глубоко ночью, в своих горечах, в своих обидах и чувствах, кричала немым криком, выкидывая заросшую болячку наружу. А она не заживала, все пол года болела до невыносимости, что Сашенька готова была прыгать на стены, сдирать обои, рвать и метать все вокруг. Точно сумасшедшая. Болезнь тягучая ходила по пятам, а все вокруг за глаза слухи распускали, тыкали пальцем и давали понять, что она ненормальная. Ненормально любить Соню, это где то за реальностью возможного, это граница, которую Саша перешла, позабыв о высказывании людей, закрыв глаза на всю соль на ранах. Она любила до мурашек по коже, любила, что щеки краской окрашивались, любила так, что при каждом взгляде внутри сгорали свечи, горело яркое пламя, зажигало все вокруг, зажигались и глаза, словно звезды. А теперь Сонечка будет ясной звездочкой на небе, самой красивой и отличимой от остальных, родной и далекой от земли. Останется мыслями, будет легким ветром, пустившимся по улицам города, она останется той, с кем у Саши начиналась тахикардия, чье биение будет отдаваться в ушах звоном, превышая все нормы. А внутри вшито нитками красными форма имени и приторно сладкий голос, что имя произносил. — Сашенька, — Ямочки виднелись на щечках нежных, вызывая порыв эмоциям у Саши. Такие тонкие и чувственные, что сердце металось из груди в разные стороны а голубенькие, словно небо, на котором теперь будет звездочка глаза сверкали. — А я тебя люблю «И я тебя люблю» Но уже поздно что то говорить, ее уже не окажется рядом, она не сможет вложить все чувства в слова, не сможет поцеловать или тронуть теплые ручки, которые так грели Сашу, когда та мерзла на морозе, ее руки теперь в лед превратились, запечатались в темном гробу под промокшей землёй. Сердце ноет, она слышит его, слышит каждый лепет внутри, она начинает сходить с ума. Кульгавая прочно засела в голове, мерещилась образами и голосами, Сашу в тупик загоняя. Её окружали прежние четыре стены, уже без знакомого человека, в этом доме осталась она одна. Осталась под тяжелым замком и с грузом боли. А что такое вечность? Простой вопрос и ответ, который Саша повторяла всем, никогда не выделяя кого то. Вечности нет, это всего лишь моменты, которые рано или поздно исчезнут из жизни. Будут оседать на людях пылью. Исчезла и Соня, с которой она верила, что вечность всё таки есть, она живет в людях, пока те верят, пока стараются видеть это. Её вечностью была любовь, бескрайняя и большая, не провести рукой, не сказать словами, ее можно было сравнить с красивым морем, чьи волны направлялись к берегу, возвращаясь в одну точку, к земле. Так и Саша возвращалась к Соне, закрыв глаза на все и всех, теперь уже боясь открыть их. Она лишь хотела ослепнуть и забыться где то, стать тоже звездочкой вместе с её Соней. Светить рядом, быть только для неё самой ослепительной. Но она живёт, живёт только ради Сонечки, ее слов и обещаний. Она бы точно расстроилась, если бы Сашенька жизнь свою оборвала, но она рвет ее, пусть и медленно, по тонким ниточкам, но рвёт ровно, выжидая каждый день как казнь. Она считает каждых прохожих, всматриваясь в чужие лица, прекрасно понимая, что не увидит её. Никогда не увидит её, не услышит голос и не сможет прикоснуться к телу обжигающему, не заглянет в глаза, сейчас уже пустые глаза. Без бликов и надежд, без чувств и веры в будущее. Саша плачет, хоть и со страхом, но поднимает глаза выше, прямо на квартиру напротив. Где уже не появится огонек, не встанет Соня и не будет махать ей и что то кричать, смеяться и прикалываться над ней. Смех не будет оседать через расстояние, нет, теперь это прах, пустившийся по небу. Эта квартира пустует, словно в ней никто не жил, будто кучерявая сама навязала себе человека, сама придумала, сама полюбила, но она была, была в ее сердце, теперь уже с огромной дырой. Она проходила сквозь призраком, была тенью, которая наблюдала за каждым ее шагом и мучалась, мучилась каждый раз, когда видела слезы на щеках кудрявой девушки. Когда могла услышать ее боль, но не могла утешить как раньше. Так думала Александра, она не хотела воспринимать факт смерти ее любимой, она хотела хотя бы видеть ее тень, хотя бы слышать непонятный лепет влюблённого человека, она хотела чувствовать ее запах, который уже выветрился из дома, оставляя сырость, бьющую в нос резким притворным дымом. В памяти словно полыхали чужие, под ярким лучом солнца, освещая каштановые волосы Сонечки, темные глаза были довольно светлыми, а теплая рука держала Сашину сплетая пальцы, нитками вшиваясь насмерть. Не отпуская, будто боялись потерять друг друга. Не увидеть, не услышать. Вот она — свобода, полна счастья в воздухе, ее можно вдохнуть и коснуться. Поле открытое, с разными цветами, где в большинстве были её любимые — одуванчики, из них умело Соня венки плела, пытаясь научить этому и Сашу, у которой руки росли не из нужных мест. Солнцем освещалось всё, и яркий образ Сони, пожалуй, самый запоминающийся. Из уст чужих слышно слова теплые, греющее Сашеньку, приводя ее тело в жар. Из десятки одуванчиков она выбрала самые красивые, для Саши, и умело вплетала их в одно, соединяя между собой с лёгкой улыбкой, давая этому моменту больше яркой палитры красок. Саше лишь приходилось наблюдать, молча, но внимательно проводить глазками по лицу Сони, и умиляясь от почти невидимых веснушек на ее коже. И ей кажется, что Сони никогда рядом не было, не было и поле с одуванчиками. Это все было когда то, но будет забытым, будут моменты, которые она не сможет вспомнить. И боится, до чертиков боится забыть свою Сонечку, забыть глазки и голос. Она не простит себе. Пол года она не жила, она существовала, была частью чего то, но не себя. Её крылья словно сожгли и оставили прах в руках, словно оставляя память из осколков. Её крыльями была Соня, она направляла ее, она их и пришила а после сожгла с пеплом. Саша бы записки и картины из дома убрать готова, но не может, боится забыть её, вдруг она станет той, о ком она будет вспоминать один раз в несколько мучительных лет. Она жизнь не представляла без Сони, но когда все пошло под откос, то Саша и слилась с серым. Она стала унылым цветом, краской, кто редко станет пользоваться. Не хотелось не цвести, не красить, она стала тёмной, стала ели живым телом. В рамочке, на балконе, рядом с пепельницой стоит картина, из-за которой всё выворачивается внутри, из-за которой плакать хотелось больше чем никогда. На фотке Сонечка счастливая, все еще живая и тёплая, настолько близкая, что проведёшь рукой и дотронешься, только до бумажки, не до кожи монящей. А рядом Саша стоит, такая же счастливая и влюблённая до изнеможения. Они тут как два ясных солнца, расписаны яркой краской, с румянцем на щеках и сердцем, еще тогда у Сони живым. Дым пускается в стороны, сигарета на второй план уходит, картина в руках мигом оказывается и Крючкова на балконе стягивается вниз, словно ломается как хрупкая ваза, наблюдая за каждым промежутком на фото. Сейчас бы только ее рядом, только ее слова, только ее губы, только слышать биение сердца. Она впечатывает слёзы в рамочку, умоляя вернуться её, умоляя, чтобы жизнь дала второй шанс, чтобы Саша смогла тогда ей помочь. Но всё с ней играет в игру, с одним жестаким выбором. Либо сделают тебе больно, либо ты сделаешь другим, и так вышло, Соня стало её большой опухолью, неизлечимой болезнью, простым видением в кошмарах.

***

Холодный гранит, словно передавал всю сухость дня, всю боль пережившию за период жизни и кажись смерти. Ходя по тонким ниточкам, выводя все на всплеск. На памятнике вырезано со слезами Саши имя, знакомое, но его не хотелось видеть в этом месте с тысячью других могил. Сонино место рядом с Сашей, а не в сырой земле, пропитанной Сашиными слезами. Если спросят про ее любимое место, она без раздумий ответит — Кладбище, там где похоронена её Соня, и ее часть сердца оборвалась и укуталась в землю рядом с той, чьи глаза были темными в ночи, лишь светлыми при виде солнца. Она проводила здесь больше всего времени, проводила с ней рядом, ведь не хотела остаться одной. Мысли окружали со всех сторон, но тут, рядом с могилкой было уютней. Будто бы она под куполом, под защитой и чей то заботой, но уже без тёплых греющих рук. Софья Кульгавая — Надпись, и рядом дата рождения и дата смерти, ничего нового, но каждый раз кучерявая всматривалась в привычные цифры и проходилась по имени. Рядом лежали её любимые одуванчики, сорванные когда то, стали отрезком в памяти, далёким и забытым. Они завяли, как Саша без родных глаз и чужого присутствия, но продолжали цвести маленькой верой. Маленькой, но такой же весомой надеждой. Саша землю перебирает, думая о том, что могла бы также касаться чужих рук, уже холодных рук под землей. Смотреть в глаза, наполненные счастьем через край, но уже с явным стеклом и неподвижностью. Она могла бы поцеловать, касаясь губ, касаясь чужой хрупкой души, но не может. Осталась земля, в которой как солдатик запечатано тело, скрыто от поверхности. От всех царапин и шрамов. Сашеньке верить хочется, что Соня рядом окажется, что звонкий голос будет разливаться по ушам, но это будет лишь мечтой, самой далёкой и невыполнимой. Лишь одуванчики олицетворяли представления о Соне, через цветы она могла фантомно касаться близкого человека, она могла представить ее рядом. Это придуманный ей бред помогал ей справляться с потерей человека, чье имя вбилось внутри, осталяя за собой гору слез и поле с любимыми одуванчиками. Теперь жизнь не расписана в яркие оттенки желтого, она перекрылась в жалкий черно-белый, которых хотелось удались из цветовой палитры, сжечь вместе с прахом и со слезами, с перечью и болью. А на надгробье виднелась бумажка, когда то вырезанная из тетради Сонечки. Она не любила портить свои вещи, но ради Саши смогла полюбить все. «Вечером не смогу прийти, гости важные приедут мама сказала, но ты знай, что я люблю тебя» Бумажка и везит Сони стал последним в её жизни, она больше не увидит её лицо с ямочками на щеках, и не дотронется с ее рук одуванчиков, которые уже обожгут и оставят ожог на белоснежной коже. Остатки запечатаны с прахом чужим, видением и бредом, входящим в голову. Молится только об одном, чтобы Сонечка светила звездой для нее на небе ясном, чтобы не угасла.