С наступающим, Ваше Высочество!

      Холодный декабрьский ветер укутывал снегом землю, укрывал пуховым одеялом как родная мать ребенка. С темного, звездного неба падали крупные снежные хлопья, подсвечиваемые луной. Иней когтями скребся об стекла дома, оставлял великолепно-величественные узоры. На темных уголочках Петербурга были слышны песни простых людей, для кого Рождество-самый веселый и волшебный праздник в году. Шли и светили огненными палочками, разбрасывая веселый хохот по всей округе. Пестель, смотрящий за ними из окна Рылеевской квартиры, провожал карими глазами в темные городские улочки, в которые не мог пробраться свет ярмарок. За его спиной витали радостные голоса собратьев, новая поэма литератора, хруст бокалов и плеск шампанского. Все предвещало новый, удачливый год, но войти в суету приятелей Павел не мог. Душой он был явно не здесь. Его манило в другое, неправильное общество, против которого они стоят планы революции. Пальцы касаются узорчатого стекла, впитывают в себя декабрьский мороз, кусающий кожу.       Из витания по улицам Петербурга офицера выводит голос товарищей, нападающих на него с двух сторон с громкими возгласами и бокалами. На лице вновь Пестеля вновь появляется обыденная лисья ухмылка, в руках покачивается полный бокал пузырящегося напитка, а сам офицер вновь веселит своих собратьев, разными проделками. Он то внезапно начнет рассказывать всякие небылицы, то пуститься в пляс, утягивая за собой собравшихся, то поставит на голову посуду и в качестве развлечения начнет подкидывать ее. Таким уж был офицер Пестель на публике. Но стоило часам уйти глубоко за полночь, как тот стал сбираться, старясь незаметно убрать целую бутылку шампанского в шинель.        — Уже уходишь, Павел? — проговаривает Муравьев, подпирая щеку рукой. По его лицу шли красные пятна румянца и выпивки.        — Да, думаю по делам заскочить, пока народ не ушел в гуляния, — отвечает Пестель, ныряя в холодные объятия распахнутой двери.        — Все еще думает, что мы не понимаем, куда он уходит? — говорит Кондратий, подхватывая на руки дочку, сбежавшую к нему по коридорному пролету. Он улыбается ей так ярко и забывает про брошенный в воздух вопрос.        Девочка увлеченно рассказывает о чем-то новом, что рассказала ей мама, и никто из собравшихся не смел прерывать ее. Лишь добродушно посматривали за ней, светящейся изнутри и озаряющей все вокруг. Но всего через несколько минут она убегает и заговорщики вновь возвращаются к интересующей их теме. Снова звон стекла и запах еды озаряет комнату, веселит всех вокруг.

***

       Длинные пальцы хватаются за снежные перила, обсыпая все лицо ледяным холодом. Хрупкие снежинки облепили лицо офицера, заслоняли водой карие глаза, белили темную шинель. Суставы рук медленно коченели, ныли, болезненно отдаваясь в голову, но Пестель не обращал на них и малейшего внимания. Он, насколько позволяли окоченевшие руки, ловко цеплялся пальцами за выступы на балконах Зимнего дворца, взбираясь вверх, к снежному небу. Во рту болталась холодная бутыль, отбивая об зубы солдатский ритм. Сколько бы раз Павел не забирался на знакомый балкон, ему ни разу не надоедало. Зимой, безусловно, сложнее цепляться за леденеющие каменные выступы, с которых пальцы, кончики которых совершенно перестали ощущать и малейшее прикосновение, то и дело соскальзывали. И наконец, спустя великое множество минут, Пестель перемахивает через ажурное ограждение балкона, стараясь как можно тише упасть на снежный пол.        Сладкое облегчение разливается по телу, когда спина болезненно расслабляется, ощущая морозный холодок. С тихим звоном офицер ставит бутыль на каменный пол, слегка клацая ноющими зубами. Яркие снежинки, облитые светом луны, садились на нос Пестеля, не смели таять; вдалеке били колокола церкви, радуюсь Сочельнику, разливая на несколько верст вперед веселые звучания. Хотелось остаться лежать здесь, вслушиваться в голоса праздника и растворяться в нем, но Павел мигом поднялся, стряхивая с себя упавший снег. Не за тем он здесь.        Ледяными пальцами он стучит в окна комнаты, в которой, казалось бы, спали, но офицер точно знает, что его ждут. Стучит всего раз и усаживается за столик, так удобно поставленный его приятелем. Он стоит тут с лета, когда на одной из их тайных встреч они поняли, что стоя провожать многочасовые дискуссии не очень удобно. Да они оба военные люди, солдаты своего государства, но здесь не служба. Здесь устать-не слабость и не запрет. На этом балконе свобода и тишь, отделенная от обыденной жизни.        Улыбка карабкается на лицо Пестеля, когда за собой, спустя недолгие пять минут, слышит тихий скрип двери и скрежет сапог о пол. Неровное дыхание и запах еле слышного парфюма забивают голову Павла, но он все-таки оборачивается и встречается с бледно-голубыми глазами. Темно-зеленая шинель идеально ровно сидит на теле великого князя, сапоги так же строго начищены, только взлохмаченные черные волосы выбивались этой идеальности.       — Вы могли бы еще дольше собираться, Ваше Высочество, — хмыкает Павел, обводя глазами собеседника. — И не забыли ли вы бокалы? А то я почти без зубов остался пока нес эту бутылку.       — Получился бы хороший анекдот, — проговаривает Николай, выставляя на стол два чистейших стеклянных бокала, усаживаясь на стул рядом.       Шипящий напиток омывает стенки посуды, разбивает шуршащий декабрьский ветер, окутывающий голоса говорящих. Время уходило далеко, зима набирала свою силу, а бокалы не смели пустовать. Под далекий веселый людской крик, Павел рассказывает услышанные некогда анекдоты и предновогодние сказы, потому что в такие праздничные дни не хотелось говорить о обыденных делах, а только о чем-то действительно волшебном и сказочном. Улыбка не смела сходить с лица Романова, который потягивал горячительный напиток и дивился повести офицера. Как он дошел до этих собраний, сам понятия не имел, но какое удовольствие приносили ему эти теплые, почти домашние встречи. Заметил он еще несколько месяцев назад на балконе Пестеля, сидящего на перилах, выжидающего чего-то, гремящего бутылками и хотел было пресечь такую вольность, но не заметил как увлекся. Теперь он не видел хорошего следующего дня без ночных дискуссий с Пестелем. Он безумец-это Романов знал точно, а безумцы меняют мир, даже если мир одного человека.       — За такие рассказы вас, Павел Иванович, повесят, — прокомментировал слова офицера князь, смеясь. Мгновение и в глазах Пестеля зажигается лисий огонь. Он вскакивает, почти свешивается грудью с перил, вознося бокал к звёздному небу.       — Меня? Повесят? Не смешите меня. Это сочиняет простой люд, так что ж, его тоже на эшафот? Такие вещи, Николай Павлович, стыдно говорить, особенно в праздничную ночь. Давайте же выпьем за новый, наступающий тысяча восемьсот двадцать пятый год! Поверим же в этот год!       И в мгновение ока Павел осушает бокал, блестя рядом зубов из-под лисьей улыбки. Он доволен своей выходкой на все сто процентов. За его спиной вдалеке светятся яркие огни, падают на снег детскими голосами и смехом. Настроение в мгновение ока переходит в тепло-праздничное и Николай бросает в воздух нелепую шутку, что приходит в голову. Звучит стук бокалов и скрип солдатских ботинок. Зимний морозный ветер остается на щеках ярким румянцем, а на руках яркими пятнами, но за весельем праздника это остается незамеченным. Сейчас даже на диком русском морозе необычайно тепло.       — За наступающий год! — проговаривает Николай, выпуская белые клубы дыма, уходящий узорами в глубь города, и роняя светлую улыбку.