Снегурочка с сюрпризом...

Татту никогда не смущался. Всегда заставлял окружающих густо краснеть своими пошлыми и, порой, злыми шутками. Раздражал бесконечными выходками, устраивая в своей лаборатории стихийные бедствия и вынуждая невольных свидетелей вздрагивать от страшных дребезжащих звуков и хлопков, похожих на взрывы. А сам бы хоть ушами покраснел! Но нет, вечная ехидная ухмылка и бесстыжий взгляд, не сулящий ничего хорошего. Впрочем, на каждую рыбку найдётся рыба покрупнее... Татту непривычно чувствовать разливающийся по щекам жаркий румянец. Быть оглушённым бешеным стуком собственного сердца, бьющегося с такой силой, что тупая боль пронзает грудную клетку. Стоять неподвижно, не имея ни сил, ни желания двинуться с места, и смотреть в одну точку, не мигая. Слышать насмешливый голос, от которого коленки позорно дрожат, а тело будто молния шарахает: — А кто-то пиздит, что его невозможно смутить! Татту громко сглатывает, продолжая сверлить взглядом… нечто. Мягкое кресло на фоне обшарпанной берлоги выглядит… нелепо. Сидящая на нём богатенькая пафосная скотина в шёлковом коротком халате, спадающем с молочных плеч, и мохнатой голубенькой шапочке, с жгучей медлительностью поедающая мороженное из маленького стаканчика — и того… хлеще. — Ммм! — звонкое мычание заставляет беднягу вздрогнуть и стыдливо прикрыть глаза. — Ты чего там прирос? Подойди ко мне! — приказной тон. В другой ситуации Татту разбил бы рожу! Сейчас же он… трепещет от грубой мягкости, звучащей в зовущем его голосе. Ноги тяжелеют и становятся ватными, когда парень делает шаг вперёд. Подходит и замирает, ожидая, что ему прикажут опуститься на колени. Но… ошибается… — Всё самому! Всё самому! — причитает Снегурочка, медленно поднимаясь с кресла. Бесцеремонно стягивает с ошалелого парня майку и штаны и буквально кидает в кресло, так что оно жалобно скрипнуло, пошатнувшись. С удобством устраивается на обнажённых бёдрах, своими худыми ногами сжимая до хруста. Развязывает шнурок на халате и приспускает с плеч, позволяя насладиться гладкой кожей, освободившейся из ревностных объятий струящегося синего шёлка. Склоняется к приоткрытым губам, ловя судорожное дыхание, и тихонько смеётся в невнятный шёпот: — Аран… — Не слышу тебя, родной! — берёт в руки стаканчик с подтаявшим мороженным и долго, тщательно облизывает ложку под мутным, голодным взором. — Извини, дружище, но тут одна порция! А у меня есть планы! — хихикает, встречая негодующее ворчание. Татту краснеет. Но ему… определённо нравится задуманное. Поэтому он решает не рыпаться, а получать удовольствие от новых ощущений, которые готова подарить любимая горячая чикса. Холодная масса растекается по часто-часто вздымающейся груди, когда Аран случайно роняет ложку. — Ай-ай! — верещит он, качая головой. — Но так даже вкуснее! — тут же добавляет с хитрым прищуром и наклоняется к губам Татту, делясь с ним нежным ванильным вкусом. Целует с громким рычанием, вылизывает стонущий рот, углубляя поцелуй, напористо ласкает дрожащие от искреннего удивления губы, любовно обводя языком немного кривоватый контур. Спускается к шее, очерчивая языком нервно дёргающийся кадык и обхватывая его кончиками губ, слегка посасывая и вырывая рваный выдох. И плавно переходит к самому сладкому, принимаясь осторожно, трепетно нежно, слизывать прохладные капли с горящей удушливым жаром кожи, низко урча. Ведёт языком по вздёрнутым соскам, дразня ледяными касаниями и липкой сладостью. Всасывает горошинку, мягкими мазками теребя, и с горячим причмокиванием сосёт, жадничая и не упуская ни одной ноты убийственного вкуса солёной карамели с тонким привкусом ванили. — Аран! — Татту задыхается. Он и не знал, что его грудь такая чувствительная! Контраст шустрого языка, ледяного мороженного и лихорадочного огня собственной кожи заставляет выгибаться навстречу пошлым ласкам, жалобно скулить и пытаться потереться крепко стоящим членом об чужое бедро. Но Аран тот ещё пиздёныш! — Не так быстро! — издевательски усмехается он, немного съезжая с трясущихся коленей. — Я ещё не насытился твоим смущением. И мороженным. Снова берёт пресловутый стаканчик под пристальным взором. И… окунает пальцы в нежный густой холод. Ванильная тающая сладость стекает по ним тонкими тягучими струйками, пробуждая навязчивое желание облизать, забрать до последней капли пряное тепло с кусочками исчезающего льда. Но Татту держится. До того самого момента, как эти блядские пальцы изящно обвиваются вокруг члена, вынуждая вскрикнуть. Проводят от головки до основания, размазывая по пульсирующей плоти вязкую субстанцию. Бережно перекатывают яички, заставляя их поджаться. И вновь возвращаются к блестящей белыми капельками головке, большим пальцем ласково щекоча щель. — Тебе идёт румянец, милый! — воркует Аран, оставляя на прикушенных губах мягкий поцелуй. — Замри! И ныряет вниз, вклиниваясь меж разведённых ног. Вслушивается в повисшую тишину, не улавливая ни единого вздоха. И проезжается напряжённым языком по всей дёрнувшейся длине, начисто вылизывая кожу от остатков мороженного. Аккуратно обволакивает головку губами, нежно посасывая. Толкается вперёд, вбирая в рот и танцуя языком по пылающей коже. Берёт лишь наполовину, но усердно сосёт, наслаждаясь горчащей сладостью чужого возбуждения, смешанного с молочной нежностью. На секунду удивляется тишине: — Татту? — слышит задушенный стоном голос: — Можно мне… вздохнуть?… — а дальше... Дальше комната звенит от искренних вскриков, рваных стонов и прерывистых проклятий. Аран восхищённо принимает осторожные подбрасывания бёдер, раскрывая рот шире. С гордостью ощущает бегущую по телу мелкую дрожь. Наслаждается приятной тяжестью на языке и загнанными выдохами. — Аран, я на грани! Отойди! — сиплым голосом предупреждает Татту, хватаясь за хрупкие плечи в попытке оттолкнуть. — Кончай, родной! Не волнуйся! — с нежностью шепчет Аран и снова насаживается, беря настолько глубоко, насколько может. И чувствует обжигающее семя, наполняющее его до краёв. Оно стекает по подбородку, капая на грудь и колени. Грязно… Пошло… Но так нежно и вожделенно… — Фу! Мы с тобой пиздец липкие! — слышится сверху хриплый голос Татту. — Но… это было охуенно! — Аран невинно улыбается, хлопая ресницами. — Вместе в душ? — спрашивает с надеждой, за что получает хитрый смешок и мягкий шёпот в поцелуй: — Вместе, моя похотливая снегурка!