Серёжа любит кусаться

Серёжа любит кусаться. Ему кажется, Владимир не слышит его, не желает понять и выполнить его просьбу. – Володя, это будет уже четвертая за утро. – Ладно, извини, сейчас выйду на улицу, чтобы тебе не мешал дым. Есенин раздражённо вздыхает. – Дурак. Плевал я на дым, мне надоело, как ожесточенно ты стараешься убить свои лёгкие. Ещё и сколько денег ты на эти папиросы тратишь. – Уж за деньги не переживай. Если вдруг я не смогу позволить себе пачку папирос, знай: дела мои плохи. Ну а лёгкие. Вот, например, Марк Твен. – Что, Марк Твен? – не понял Сергей. – А то. Дымил как пароход, не меньше. А умер с идеальными лёгкими. – А от чего тогда он умер? – Не помню точно. Что-то с сердцем. Газеты писали об этом лет десять назад. Или больше… И вообще, ты чего на меня набросился? Есенин фыркает и трёт переносицу. – Я ведь беспокоюсь о тебе, пароход ты папиросный. Не хочу, чтобы эта дрянь твою жизнь забирала. – Да брось ты, – отмахивается Маяковский, зажимая папиросу в зубах и похлопывая себя по карманам в поисках спичек, – мне, может, уже и бросать нельзя. Я слышал, врачи иногда рекомендуют не бросать курить. Да-да. Вот чёрт, куда я дел этот коробок. Владимир раздражённо отходит к столу. – Да, я слышал о таком, – складывает руки на груди Сергей, – вот только такие рекомендации выдаются, если стаж курения лет сорок или того больше. А тебе, я хочу напомнить, и самому сорока нет. Ты меня слушаешь?! Владимир радостно восклицает, обнаружив проклятый коробок среди бумаг на столе. – Да, разумеется, я тебя слушаю, – сквозь сжатые с сигаретой зубы говорит он и достаёт спичку. – Владимир, – с нажимом произносит Есенин, грозно смотря на Маяковского, – давай лучше пойдём пить чай. – Сейчас, Серёжа. Ты пока иди ставить чайник. Маяковский шваркает спичкой о коробок, но тот отказывается разродиться искрой. Есенину кажется, будто под его тяжёлым взглядом спичка и сама боится загореться. – Владимир Маяковский, убери свою треклятую папиросу и отложи спички. Ты ими будешь лампы зажигать, а не табак свой гадкий. – Серёжа, ну что ты заладил, – раздражённо бросает Владимир, вновь чиркая спичкой и вновь не получая желаемого огня. Тогда Есенин резко подходит к Маяковскому, забирает папиросу из сжатых зубов и, игнорируя недоумённый возглас Владимира, чуть прикусывает кожу на его костяшке правой руки. – Есенин! Коробок выпадает из его ладони. Спички деревянным дождём сыпятся на пол. – Маяковский! – передразнивая, восклицает Есенин и довольно облизывает губы. – Какого чёрта?! – Ничего не знаю. Сотню раз тебе говорил: убери свои папиросы. Считай, сам напросился. С этими словами он удаляется на кухню. Маяковский хмыкает и наклоняется, чтобы собрать спички. Разогнувшись, он вновь хочет закурить, и тянется за папиросой, но останавливается на полпути к портсигару. Костяшка неприятно саднит. Владимир улыбается уголком губ и откладывает папиросы со спичками на стол. На следующий день он ловит себя на мысли, что курить его тянет значительно реже. *** Серёжа любит кусаться. Ему хочется кричать от распирающих его грудь чувств, стонать от сладкой неги. Но нельзя. Такие правила игры… Поначалу всегда больно. Серёжа знает, как сильно Володя старается сделать всё аккуратно и нежно, что он внимательно следит за каждым мускулом на раскрасневшемся лице Есенина, что готов остановиться, если что-то пойдёт не так. Но Сергей всё равно жмурится, когда смоченные в масле пальцы проникают в него. Со временем Есенин научился даже наслаждаться этой болью. Вернее, не только ей. Поэта чертовски опьяняет это соединение боли и блаженства, когда его мышцы ноют от проникновения, а сердце приятно сжимается от властного взгляда черных глаз. Его по-настоящему ведёт, опьяняет, когда он слышит тихое: «Сейчас, мой милый, мой хороший, мой…». На это он облизывает губы, обнимает руками потную шею и шепчет: «Твой…». Серёжа знает, как это действует на Маяковского. Ему нравится наблюдать за тем, как дёргается его кадык, а улыбка приобретает очертания хищного оскала. Владимир торопится, раздвигая пальцы внутри всё шире. Он счастлив сбросить маску, а вместе с ней и всю тяжесть дней. Вскоре он замечает, что Сергей морщится уже по-иному. Не боль теперь руководит его эмоциями, а лишь наслаждение. Есенин наконец расслабляется и тянет руку к собственному члену. – Что это ты задумал? – с наигранным лукавством спрашивает Владимир. – Будто сам не знаешь, – бурчит Сергей, начиная двигать рукой в такт движениям Маяковского. Но у того явно были другие планы. – Убери руку. – Что? Ты же всегда наоборот, просишь, чтобы я… – А сегодня я решил сделать по-другому, поэтому, убери руку. – Не-ет, Володя, не сейча-ас, – тянет Сергей, уже приноровившись к темпу Владимира. Свободной рукой Маяковский хватает запястье Есенина и пригвождает его к кровати. – Я предупредил, чтобы ты убрал руку. Теперь пеняй на себя. – И что же ты сделаешь? – нахально интересуется Сергей. – На сегодня запрещаю тебе стонать. – Будто бы я это хоть когда-нибудь делал. Маяковский отпускает смешок. – Нет? Тогда, что это? И он неожиданно сгибает пальцы внутри Есенина, одновременно растягивая его и надавливая кончиками двух пальцев на комок нервов внутри. Сергей громко охает от неожиданности и запрокидывает голову. – Запомнил? – тихим властным голосом не спросил, а констатировал Маяковский. Есенин ничего не ответил, лишь хватал ртом воздух. Владимира это не устроило. – Я спрашиваю, ты запомнил? – он повторяет свой маневр, только поворачивая руку так, что чувствительную точку задевают теперь костяшки пальцев. – Да, да, да-а… – не особо осознавая, с чем соглашается, бормочет Сергей. – Вот и молодец, – хмыкает Маяковский, вытаскивая пальцы. – Ты готов? Видя судорожный кивок, он быстро распределяет масло по члену и медленно погружает головку в подготовленное тело. Есенину хочется застонать в голос. Но он помнит уговор, хоть и не знает, что будет, если нарушит его. Сергей принимает эту игру. Он стискивает зубы, сбивчиво дыша сквозь них, пока Владимир медленно входит в него. Это отнюдь не первая близость, но из-за запрета на звуки удовольствия всё будто ощущается острее. Его грудь распирает от сдерживаемых стонов, которые лишь множатся с каждым мгновением. Маяковский наслаждается тем, как Серёжа кусает собственные костяшки. Этот парень и без того сводит с ума, но так… Маяковский без предупреждения входит полностью, прижимая Сергея к постели. Есенин шумно заглатывает воздух, зажмуривая глаза, чтобы хоть как-то успокоиться. – Смотри. На. Меня. Раздаётся требование. – Дай хоть дух перевести, а то ведь поставил условия, чтобы теперь… Эй! Владимир полностью выходит из напряжённого тела и выжидательно глядит на Сергея. Тот распахивает глаза, приподнимается на локтях и непонимающе смотрит на Маяковского. – Почему ты оста- – А вот за этим, – прерывает его Маяковский и вновь вторгается в податливое тело. Сергей всё же не успевает сдержать стона, когда по его телу рассыпаются тысячи угольков наслаждения. Владимир же, добившись своего, ложится сверху на Сергея, прижимаясь своей грудью к чужой. – Проигрываете, товарищ Есенин? – Ой, да ты больше пугаешь, – на выдохе язвит Сергей, – а делать-то всё равно… – он сглотнул, – ничего не сделаешь. – Ты прав, – довольно улыбается Маяковский, – ничего не сделаю. Этот стон я прощаю тебе, но вот ещё одно нарушение условий с твоей стороны – и я буду вынужден закончить нашу ночь. Есенин недовольно фыркает. – Что, позовёшь утро? Владимир с насмешкой прищуривает глаза и продолжает быстро вколачиваться в задыхающегося от стонов поэта. С каждым движением внутри себя Есенин ощущает, как всё его тело постепенно начинает неметь от приятной судороги. Это лишь усиливается, когда Маяковский берёт его член в руку и начинает водить по нему в такт собственным движениям. Сергей ловит себя на ощущении, что немалая доля этой неги возникла именно от сдерживаемых стенаний. Шумные выдохи уже не помогают выплёскивать эмоции. Поэтому Сергей вцепляется зубами в солёное от пота плечо Маяковского, будто силясь выплеснуть все чувства, что взрывались всем цветовым спектром в его голове. – Откусишь, – сбивчиво бросает Владимир. – От тебя не убудет, – на одном дыхании отвечает Есенин, облизывая зубы и ухмыляясь. Дышать становится и вправду легче. Но ненадолго… – Остано…остановись, – просит Сергей, вытирая пот со лба. – Всё хорошо? Мне..? – Маяковский пристально вглядывается в светлые глаза. – Нет, не надо, просто… – Есенин вдыхает полной грудью и облизывает губы. – Просто меня иначе разорвёт, от… – он заминается. – От того, что я тебе запретил стонать? – Да, – недовольно признаёт Есенин. – Хочешь закончить игру? Сергей задумывается. – Знаешь… не хочу. Только дай мне кое-что сделать. Он притягивает Маяковского к себе и жадно целует, не стесняясь кусать чужие губы. Сергей на секунду зажмуривается, чувствуя, как от этих действий начинает пульсировать в нём член Владимира. Есенин спускается ниже, прикусывая щетинистый подбородок; захватывая и чуть посасывая кожу на чувствительной шее; наконец возвращается к плечу, на котором уже багровеет предыдущий укус. Сергей приникает к коже, слыша, как дергано втягивает воздух Маяковский. – Доволен? – шепчет тот. – Да-а… – довольно бормочет Есенин. – Теперь д– Владимир вновь бесцеремонно прерывает парня на полуслове, продолжая вбивать того в жёсткий матрас. Сергей вновь погружается в приятную негу, когда он чувствует, что Маяковский возвращает руку на его член, удовлетворяя его. Вот Есенин чувствует, что, ещё немного, и это томление разольётся блаженством по его телу. Движения Маяковского подсказывают, что и тот уже на грани. И Серёжа решает идти ва-банк. Сначала он тихо постанывает сквозь зубы, но с каждым толчком его скулёж становится лишь громче. – Забыл про условие, я смотрю? – дерзко бросает Маяковский, приникая к ключице Есенина и легко покусывая её. – Или я настолько свожу тебя с ума, что ты обо всём забываешь? – Не-ет, – хитро тянет тот, – я просто чувствую, что ты не остановишься… Не сможешь… Не сейчас… Маяковский усмехается уголками губ. – Правильно думаешь… Он крепче сжимает в руке член Сергея и добивается своего. Есенин стонет, словно выплёскивая всё напряжение вместе с этим, чуть выгибается и кончает в чужую руку. Владимира ведёт от ритмичной пульсации. Непроизвольные сокращения вокруг его члена сводят с ума, как и тяжело дышащий парень под ним. Маяковский резко прижимается к мягким и горячим губам Сергея. В его разуме яркими вспышками разливается свет, хотя глаза застилает пелена желания. Ожесточённо толкнувшись в размякшее тело ещё несколько раз, Владимир успевает выйти, прежде чем кончить на мерно вздымающийся живот. Он тяжело дышит. Пелена проясняется, когда его взгляд встречается с пьяными от блаженства голубыми глазами. – А ведь я был прав, что ты не сможешь остановиться… *** Серёжа любит кусаться. В момент, когда он нашёл длинный рыжий волос на рубашке Владимира, Есенину казалось, что по-другому он и не может поступить. На сегодняшнем литературном вечере Серёжа видит, как она уверенно вторглась в беседу Владимира с коллегами по цеху. Как словно бы невзначай она коснулась его плеча, принуждая Маяковского наклониться, и прошептала ему что-то на ухо. Как томно она улыбалась на каждую шутку Владимира... В их общении нет и не было ничего удивительного, ведь Володя часто заходит к Брикам (вернее, к Осипу), чтобы обсудить "ЛЕФ". И Серёжа знал, что там была она. Не могла не быть. Какие могут быть планы на вечер, когда в гости заходит сам Владимир Маяковский. Он — полезный любовник, он — удивительно остроумный поэт, он — певец революции, он — мастер слова. И она об этом знает. Не может не знать. Но этим вечером решительно всё происходящее было слишком для нервов Серёжи, наблюдавшим за этим из-за соседнего столика. Её жеманство было слишком явным, его галантность была излишней. Серёжа слышит, как она произносит: – Мы с Осипом будем рады видеть вас завтра. Надеюсь, у вас останется время прочесть мне что-нибудь. Я так люблю, когда вы читаете мне наедине… Серёжа сжал челюсть. Только он должен был знать, как Маяковский читает стихи наедине. И это касается вовсе не тех, грубых стихотворений, которые Есенин про себя звал "агитками", нет. Их Маяковский громыхает на выступлениях или выводит на вырвиглазных плакатах. Но Есенин сомневался, что Маяковский оставался у Брик, чтобы читать ей про рябчиков, Ленина или сапоги. Перед его глазами возникла картина, как Владимир сидит в ногах у своей ненаглядной Лилички. И шепчет о том, как целовал бы цепь своих кандалов, если б только на этой цепи было “имя Лилино”. И приникает губами к её колену. И поднимется выше. И она запускает свою руку ему в волосы, направляя… Есенин мотает головой и жмурится, силясь прогнать из головы ужасное видение. Сергей раскрывает глаза. И понимает, что реальный мир не отстаёт от миража, желая, видимо, добить несчастного поэта. Когда она протянула Маяковскому руку на прощанье, а тот легонько коснулся губами её кожи, Сергей рассерженно взмахнул руками, нечаянно уронив на пол бокал с недопитым вином. Помутившимся от алкоголя рассудком Есенин не сразу сообразил, что на такой случай есть уборщики. Что не стоит наклоняться к осколкам. Что тем более не стоит брать разбитое стекло голыми руками... Серёжа сдавленно шипит, когда маленький незаметный осколок впивается в его ладонь. Боли он не ощущает. Лишь слышит, как она, наверняка сморщившись, говорит Владимиру: «Надеюсь, вы не имеете никаких сношений с этим пьяницей». Серёжа закатывается судорожным смехом, который окружающие принимают за очередной спектакль повесы. Все. Кроме самого Маяковского. Не слушая её болтовни, Владимир спешно, но сдержанно подходит к Есенину и садится рядом, стараясь осторожно разжать руки имажиниста. – Что же вы, Сергей Александрович, – с напускной издёвкой говорит Владимир, – так неаккуратны этим вечером. Бросьте вы это стекло, его уберут… – Нет, Володя, – тянет в ответ Серёжа, – это вы бросьте маяться ерундой. Идите к своей даме. – Она уходит. – Да нет же, вон, смотрите, она стоит и ждёт вас. – Прекрати балаган, – цедит еле слышно Маяковский, – брось это стекло и иди за мной. – Я б навеки пошёл за тобой, – Серёжа продолжает сидеть на полу, но отпускает осколки, – хоть в свои, хоть в чужие дали. – Чёрт, Есенин. Владимир хватает его за локоть, принуждая подняться, и ведёт куда-то. Через несколько минут они оказываются в уборной. Маяковский бряцает щеколдой, чтобы избежать непрошенных свидетелей. – Покажи руки, – требует он. Есенин хмыкает, но протягивает ладони, на которых тонкими красными нитями протянулись порезы. – Дурак, – шепчет Маяковский, доставая из кармана платок, смачивая его в растворе из собственного маленького пузырька и прикладывая к ранам поэта. В нос ударяет резкий запах спирта, но вместе с тем ладонь Сергея начинает неистово жечь. – Сам виноват, – шипит он сквозь зубы. – Нечего было ей глазки строить и руки целовать. – Серёж, я хочу напомнить, что её муж – влиятельный человек… – Гнида НКВДшная, чекист, мразь. – И вместе с этим Осип очень весомо поддерживает «ЛЕФ» в финансовом плане. – Ага, а ты поддерживаешь его жену в сексуальном плане. – Между нами больше ничего нет, я говорил. – Ай, не дави так! Маяковский убирает платок от руки Сергея и повторно капает спирт на ткань. – Между нами больше ничего нет, Серёжа. Серёжа молча забирает платок из рук Владимира и прижимает к ранам. – Лиля… – начинает Маяковский, но его прерывают. – Не произноси её имени. – Хорошо… Просто знай, что она никогда не заменит мне тебя. Никогда я не скажу ей всего того, что говорю тебе, да и вряд ли буду чувствовать себя столь же свободно, как с тобой. Понимаешь, мне сложно быть собой рядом с ней, сложно вечно думать, как бы не сказать лишнего, как бы не задеть её, ведь её способен расстроить даже пустяк... Ответь, разве быть собой рядом с любимым человеком – не самое главное? Серёжа… Он нежно берёт пропахшие спиртом руки и бережно целует костяшки пальцев. – Это не отменяет моей ревности, – шепчет Есенин. – И пускай больше между вами ничего нет, но поэмы, знаешь ли, кому попало не посвящают... Я ненавижу, когда она рядом с тобой. Ненавижу. Ненавижу видеть её очевидный флирт. Ненавижу и боюсь, – он прокашливается. – Боюсь, что однажды мне будет нечего предложить тебе. А она… У неё ведь есть всё!.. – А мне это «всё» к чёрту не сдалось. Зачем мне даже безграничное «всё», если есть Серёжино «всё»? Есенин устало хмыкает и, прикрыв глаза, прижимается к груди Владимира. – Прости меня, прости, знаю, дурак. Но иногда сердцу так не нравится, когда кто-то рядом с тобой. Особенно, если рядом с тобой она, – Сергей фыркает. – И мне до боли хочется оторвать тебя от чужой руки, от чужого дыхания, чужих слов… я знаю, это неправильно, но… Знаю, что не имею на это право. Извини, но… кажется, я сильно люблю тебя, – шепчет он, жмурясь на секунду, чтобы убрать непрошенную слезу, и раскрывает влажные глаза. Первое мгновение его мутный взгляд не замечает главного. Сергей моргает. Сергей чуть отстраняется и протягивает руку, зажимая меж пальцев… …её мерзкий крашено-рыжий волос. – Это что? – со смесью удивления и злобы бормочет Есенин. – Ты о чём? – уточняет Владимир, приглядываясь к пальцам имажиниста. – А… это волос, Серёжа. Ну, знаешь, у людей на головах растут. Неужели ты настолько пьян, что… Маяковский не успевает уловить момент, когда Есенин злобно рычит и впивается зубами в его плечо, скрытое рубашкой. Маяковский чувствует лишь судорожную боль, стягивающую его руку. – Чёрт, Есенин, мать твою за ногу! – только и может воскликнуть он. Сергей отцепляется от его плеча, довольно обводя зубы красным языком. – Что ты творишь?! – Показываю, что будет, если продолжишь злить меня. – Я думал, мы уже всё решили… – Я тоже, но её волос на твоей рубашке подсказал мне завершить наш разговор этим. Владимир устало выдыхает, потирая покалеченное плечо. – Теперь, я надеюсь, мы квиты? Серёжа задумывается. – Нет, осталось ещё кое-что. И с довольной ухмылкой целует свою глыбу в подбородок, чтобы тот наклонился и вовлёк своего Серёжу в настоящий поцелуй. *** Серёжа любит кусаться. Ему до смерти обидно слышать такие слова из уст человека, которым он дорожит больше всего на свете. Есенин идёт по тёмному коридору ЛЕФа. Владимир предложил ему поработать с ним, но для этого стоило лично прийти и предложить конкретные стихи к публикации. На сердце Сергея было неспокойно. Наконец, вот она, нужная дверь. Он заносит руку, готовясь постучать в дверь, но, слышит голоса, явно спорящие о чём-то. Поначалу он не вслушивается, решив просто переждать гомон за стенкой, как вдруг… – … публиковать Есенина? Сергей чуть вздрагивает, услышав свою фамилию. Видимо, Владимир, всё же, решил поделиться с коллегами идеей издать и Серёжины стихи. Он прислушивается. – Ну почему сразу неразумно? – Есенин узнаёт голос Володи. – Вы читали его последние стихи? – Что-то попадалось, но ведь это обыкновенный мусор, Владимир. – Ладно, стихи, но поэмы! Вы читали хотя бы… – А вот за издание его поэм сейчас можно попасть по-крупному, – с нажимом замечает незнакомый голос. – Только если он согласится сократить львиную долю из своих поэм, – ещё неизвестный голос. – А он согласится? Пауза. – Вот и я о том же. – Но на фоне остальных Есенин будет смотреться неплохо. Мы им разнообразим наш… – Володя, ты меня извини, спрошу не по делу, но тебе-то что с этого Есенина? Ты даже Каменского с Пастернаком так не защищал, как этого деревенского скомороха. – Я уже говорил, Есенин может неплохо разбавить… – Да не разбавит он! – чей-то визгливый и всё так же неизвестный голос. – Не вяжется он с нашим, прогрессивным, будущным! – А может и не надо, чтобы вязался… – на грани слышимости произносит Маяковский. – Владимир, я всё понять не могу, что с тобой, – Серёжа угадывает второй знакомый голос – Осипа Брика. – Уже с полчаса как заведённый говоришь нам про этого Есенина. Ты как-то сблизился с ним? Я понять не могу. Пауза. Сергей сглатывает ком тревоги, практически прислонившись ухом к двери. – Да какой там сблизился, – чересчур громко произносит Владимир. – С чего ты взял. – Ну как, ты в последнее время не стремишься его как-то задеть. Да взять хотя бы, когда пару недель назад он устроил очередное представление, а ты его поволок куда-то. Да так, что потом ни ты, ни он, вовсе не вернулись обратно в зал. – Не так всё было. Тебя там не было. – Лиля мне потом весь вечер говорила, как беспокоилась за тебя. Рассказала всё в мельчайших подробностях, хотя я и не просил… Но не об этом сейчас. Он плохо на тебя влияет. Есенин слышит тяжёлые шаги, приближающиеся к двери, но не может заставить себя отпрянуть. Как вдруг где-то над ухом он слышит хладнокровное: – Да как он на меня влияет. Я и не видел его с тех пор. Да и прежде мы встречались раз пять-шесть, не более. А говорили и того меньше. Серёжа чувствует, как холод сковывает его пальцы. Его пугает, как спокойно Владимир может врать… – Но как бы там ни было, никакого влияния этот поэтишко на меня оказать не в силах. Он слабоват как поэт, признаю. Может, даже, лет через десять о нём и вовсе забудут. Но глупо отрицать его известности, товарищи. Кто-нибудь возьмёт да и купит номер ЛЕФа, когда заметит фамилию Есенина. Если боитесь, что такой бездарностью мы репутацию испортим – не стоит. Один-два раза будет простительно. Подумайте, пока я курю. Наконец Сергей находит в себе силы отойти от двери. И как раз вовремя. В коридор выходит Маяковский. Лицо бледно, а волосы растрёпаны. Он прикрывает дверь и сталкивается с грустным взглядом блестящих глаз. Они молча отходят от двери. Серёжа не в силах начать разговор. Володя слишком сильно боится начать разговор. – Вот, значит, как… – всё же срывается с уст Есенина. – Всё-таки, хоть известный, но бездарь? – Серёжа, – с болью в голосе начинает Владимир, – как много ты слышал? – С момента, что я могу разбавить вашу гнилую компанию писак в номере. – Я просто не хотел, чтобы они знали. – Знали что? – с больным отчаянием роняет Серёжа. – Что мы проводим время вместе? Пять-шесть раз виделись, ну-ну. Хотя, если ты говорил о прошедшей неделе, то да, твои слова верны. – Я не хочу бросать хоть какую-то тень на свой образ, понимаешь? – Ах, да, у тебя ведь образ. Наверняка, рьяного коммуниста, я прав? Получается, что мой образ, забулдыги, пьяницы и прочих нелестностей идёт вразрез с твоим? – Для других людей – да. И ты это прекрасно знаешь. Я не могу позволить себе слишком хорошо высказываться о тебе. Серёжа заливается беззвучным и надрывным смехом. – Всё ты можешь, Маяковский. Это только в твоей голове есть образы, условия, нарушения… А другим всем плевать. – Да дело даже не в образе… Осип при всех упомянул о том случае, когда… – Я слышал. – Если б после этого я продолжил защищать тебя и твоё доброе имя, чёрт знает, о чём бы они подумали. – Хочешь сказать, они бы поняли, что мы спим? – Не так, но… – Замолчи. Звучит слишком бессильно. Слишком разбито. Слишком потерянно. – Серёжа, ты помнишь, что я люблю… – Себя, стихи, работу, что угодно, Лилю свою проклятую, – дрожащим от боли голосом прерывает его Сергей, – всех кроме меня, видимо. – Не пори горячку, я сказал всё это вынужденно. Ты не должен был этого слышать. – И часто ты так? Часто ты называешь меня бездарем за глаза, а потом идёшь и в любви клянёшься? Как ты смеешь… Маяковский хочет положить ему руку на плечо, но Сергей перехватывает её, сжимая словно в тисках. – Не трогай меня. – Серёжа, выслушай, я могу тебе всё объяснить, только позволь… – Прекрати врать мне! Есенин почти кричит, не переставая сжимать чужую ладонь. – Серёжа, хотя бы хватку ослабь, уже становится неприятно. – Неприятно? – насмешливо переспрашивает Есенин. – Значит потерпишь. Не знаешь ты, что такое “неприятно”. “Неприятно” – это когда тот, кому ты верил, тебя ни во что не ставит. – Серёжа, правда, больно уже… – А вот “больно” – это когда ты понимаешь, как сильно ошибался в человеке. Или вот, что ещё больно. Он в мгновение ока притягивает к себе Маяковского за руку и со всей силы кусает его чуть выше запястья. Рука горит огнём, Владимир понимает, что стоит оттолкнуть парня, но что-то останавливает его. Наверно то, что самому Серёже сейчас в разы хуже. Оторвавшись от несчастной руки, Есенин хищно облизывает губы и злобно цедит. – Это тебе на память. Правда, недолгую, через неделю-две сойдёт. И больше его не увидишь. Как и меня. Последнее он бросает грубо, словно фарфоровую тарелку на каменный пол. Маяковскому остаётся лишь смотреть вслед удаляющейся фигуре. В глубине души он надеется, что Серёжа придёт к нему через пару дней. Но Серёжа не приходит ни через пару дней, ни через месяц. Он словно исчезает, лишь в газетах и журналах появляются новые стихи. След от укуса действительно сходит через две недели. Вот только тяжесть с души Маяковского никак не сходит… *** Серёжа любит кусаться. Когда страх сковывает его настолько, что невозможно дышать, это единственное, что напоминает ему о настоящем мире. Есенин колотит кулаком в дверь, пытаясь отдышаться. Его лёгкие покалывало от холодного декабрьского воздуха. Больше никого не осталось. Больше ничего не осталось. Друзья обворовывают, врут и ругают за спиной. Враги опережают его на несколько шагов. Заступники сброшены с пьедестала власти. Дома нет. Единственное, что ещё осталось – крохотный огарок надежды. Еле теплящиеся угольки веры. Веры в записанный в спешке адрес. Дверь открывается, но Серёжа не сразу может осознать: спасён. Он перешагивает порог квартиры так, словно совершает переход из мира мёртвых в мир живых. – Не ждал тебя… – разрезает могильную тишину осторожный голос. – Ты один? – Да. – Хорошо… Есенин сглатывает. – Что… – пытается узнать Владимир, но осекается, встретившись с пыльным, некогда голубым небом глаз напротив. – Будешь чай? – Буду. Владимир поворачивается, чтобы пойти в кухню, но затем, легко улыбнувшись, произносит: – Только руки помой. И слыша, как ему тихо хмыкают в ответ, удаляется ставить чайник. Дрожащими руками Есенин снимает пальто, ботинки. Зайдя в ванную, он вздрагивает, заметив своё отражение в зеркале. При холодном свете лампы он самому себе кажется мертвецом. Лишь ссадина и багровый синяк у виска придают хоть какой-то цвет его лицу. Вымыв руки, он идёт на кухню. На плите закипает чайник с какими-то нелепыми цветами, а хозяин квартиры задумчиво смотрит на полки шкафчика. – Могу тебе предложить… – задумчиво начинает Маяковский, но его перебивают. – Я ничего не буду. Не хочу. Не могу, – рвано бросил Есенин. – Володя, мне страшно. Но у меня уже нет сил бояться. Мне кажется, что, стоит мне лишь подумать об этом кошмаре, и меня вывернет. Или я сойду с ума. Владимир, стараясь не выказать беспокойства, наливает чай в две чашки и ставит одну перед Сергеем. – Хорошо, – буднично отвечает он. – Но вообще, знаешь, я рад тебя увидеть. А то… – Владимир пытался подобрать такие слова, которые бы не причинили поэту боль, – мне соседка принесла откуда-то из закромов варенье из смородины, а её, знаешь, не очень жалую. Думаю, вот бы кто наведался… Серёжа слабо улыбается. – Смородина… а из какой? – Ну, такой, круглой, знаешь. – Нет, – уже шире усмехается Есенин, – смородина бывает чёрная, красная, белая. – Ах вот оно что, – наигранно поджимает губы Маяковский, – ну и задал ты задачу. Откуда я знаю… – Дай банку, там должно быть подписано. Пока Владимир ищет банку с вареньем, Сергей отпивает чай. Ему нравится, когда Володя заваривает чай. У него напиток выходит и не обжигающим, и не холодным. – Вот, держи, – наконец протягивает ему варенье Маяковский, нарочно касаясь его руки кончиками пальцев. Есенин прищуривается, силясь разобрать витиеватый почерк немолодой дамы. – Из чёрной, – определяет он, ставя банку на стол. – Эх, лучше б из красной, раз такая вообще есть. Так было бы более по-нашему, по-советски, по-революционному, – криво улыбается Владимир, внимательно следя за поведением Сергея. И не зря. Тот резко меняется в лице и растерянно смотрит на Маяковского. – Значит, я верно подумал, – кивает Владимир и отпивает чай. – Тебя снова кто-то невзлюбил из правительства? Эка невидаль, Серёжа!.. – Ты не понимаешь… Сейчас всё серьёзней, чем когда-либо. Скажу прямо: меня пытались убить... Вернее, они сначала хотели просто поговорить. А потом пытались объяснить мне, почему нельзя изображать в поэме расстрелы, террор и показывать «уважаемых товарищей» обезличенными дрянями. – Всё «Страну негодяев», тебе простить не могут? – И её тоже: правда им глаза колет. Но есть ещё одно… У меня есть некие, – он прокашлялся, – документы, которые могут существенно изменить всю обстановку в союзе. Но, видишь ли, я имел неосторожность сказать это не тому человеку… который передал это, увы, тем людям. – Что за… – Не скажу. Не скажу, Володя. Язык немеет от страха, стоит мне только подумать о том, чтобы вновь выдать эту тайну. Прости. Маяковский сидит, судорожно пытаясь сообразить, что ему следует делать. – Ты сказал: «пытались убить». Что ты имел в виду под этим? – А то ты не знаешь, Володя, – нервно усмехается Сергей. – Может, даже на собственном опыте знаешь… Он с ужасом смотрит в глаза напротив. – Ты всё ещё якшаешься с Бриками? – Причём здесь это? – Ты общаешься с Бриками? – настойчивее повторяет Есенин. – Да, иногда… Но только с Осипом, ты не думай, я… Сергея словно пронзает ток. Он резко ставит кружку с недопитым чаем и выпрямляет спину. – Мне пора, – бегло говорит он, выскальзывая на вялых ногах из комнаты. – Стой, Серёжа! – окликает его Маяковский и бросается за поэтом в прихожую. – Серёжа, причём здесь Брики? Какое отношение это имеет… – Я знаю, что Осип ещё давно завёл дружбу с товарищами чекистами. Но недавно до меня дошли слухи, что это не просто дружба, – задыхаясь от колотящегося сердца, шепчет Есенин, – я узнал, что он работает в ЧК. Работает. А ты работаешь с ним. Ещё и пишешь своё "Моя милиция меня бережёт"... Откуда мне знать, что ты прямо сейчас не готовишься вступить в эту чёртову компанию!.. – Серёжа, милый, приди в себя. Что ты такое говоришь… – осторожно пытается образумить того Владимир, но Сергей словно в бреду наматывает на шею колючий шарф. – Я не обижусь, Владимир. Я уже не способен на обиду. Просто скажи мне прямо, что тебе на меня плевать, что тебе охота сдать меня этим псам. И плевать уже, что ты меня бездарем считаешь. Плевать. Что я для тебя шавка, которую можно просто... в милицию... Или нет! – его глаза лихорадочно поблёскивают. – Не-ет, лучше сразу в психбольницу, да? Зря я к тебе явился, – он накинул мокрое от растаявшего снега пальто, – надо было иначе… Чего ж теперь бояться… – Серёжа, что ты хочешь сделать? О чём ты? – он приближается к Сергею, осторожно протягивая руку. – Я сам! Слышишь?! Сам! – Есенин бьёт Маяковского кулаком по плечу. – Без вас, бляди, сам это сделаю! Нет у вас в руках ни жизни, ни смерти моей! Слышишь?! Слышишь? слышишь… Он опускает голову на грудь Владимиру и обессилено воет. – Тише, Серёжа, – дрогнувшим голосом шепчет Маяковский. – Всё будет хорошо… – Ты врёшь, – прогнусавил в рубашку Сергей. – Ладно, скажу по-другому. Знаешь, пускай даже всё будет плохо, мы вместе выкарабкаемся из этого. Мы сможем. Я знаю. Я ведь не зря ждал, что ты придёшь... Мы выползем, стерев руки до кровавых мозолей, но мы выберемся. И вот в этот момент воздух того «хорошо», к которому мы придём после «плохо», покажется нам ещё свежее и чище, чем если б мы вечно жили в этом «хорошо»... – Нет, Володя. Я не хочу больше ни твоего «хорошо», ни твоего «плохо». Я хочу своё «спокойно». – Будет спокойно, Серёженька, будет, – Маяковский запускает пятерню в волосы Сергея, – всё будет. Я тебе обещаю. Только не уходи. Не сейчас. Сергей всё плотнее вжимается в рубашку Владимира, словно пытаясь слиться с ним воедино. От мягких и глупых увещеваний Володи слёзы ещё сильнее сдавливают ему горло, но что-то мешает им вырваться наружу. В попытке сдержать крик боли и страха Есенин вцепляется зубами чуть ниже плеча Маяковского. И всё же болезненного стона ему сдержать не удаётся. Так он и стоит, впившись зубами в белую ткань рубашки и воя, словно подстреленный щенок. Владимир даже не шипит, почувствовав боль на руке. Свободной рукой он продолжает медленно поглаживать Есенина по голове, шепча: «Всё хорошо, Серёжа». Наконец Сергей затихает, отрывается от рубашки Маяковского, смотрит на него и шмыгая носом. – Извини меня. – Тебе не за что извиняться. Ради бога, сними пальто и пойдем в комнату. Я тебе всё объясню. И Серёжа второй раз за вечер оставляет пальто на вешалке. А вместе с ним оставляет и страх. Только не на вешалке. Страх лежит у двери словно выпитая бутылка вина, которую надо будет выбросить утром. *** Серёжа любит кусаться. Он знает, что есть множество слов, которые способны сказать «спасибо». Но порой эти слова неуместны. Есенин лежит в чужой пижаме, не потрудившись полностью просунуть руки в непомерно большие рукава. Лежит, уложив голову на мерно вздымающуюся грудь Маяковского. У Владимира было много дел этим вечером. Ему нужно было отсмотреть материалы, присланные для публикации в ЛЕФе, написать (или начать писать) письма авторам заметок, накидать план плаката для рекламы… то ли галош, то ли масла. Он уже точно не помнил. У Владимира было много дел этим вечером. Но сейчас у него только одно дело. И это самое главное сейчас дело. – Ты теперь спокоен? Сергей вздыхает. – Рад бы сказать «да», Володя, но, боюсь, мне уже никогда не быть спокойным. Вечно меня будет кто-то или что-то преследовать… – Ты ведь помнишь, что я рядом, что бы ни случилось? – Да. Да… конечно… – Я чувствую, как ты запираешь слова во рту. О чём ты мне не говоришь? Есенин задумчиво жуёт губу и наконец подползает выше по простыне, чтобы заглянуть в чёрные глаза Владимира. – Я не говорю тебе о том, что я никому не верю полностью. Даже тебе. Просто не могу. Прости меня за эти слова, но я не верю тебе. Хоть и люблю. Всё ещё люблю и давно простил тебе те слова. Только проклятая гордость... Но, пережив последние дни, я… – он прикрывает глаза и старается сглотнуть ком в горле. – Мне страшно, Володя. Меня не покидает мысль, что вот сейчас ты здесь. Рядом. И такой хороший… а утром я проснусь от того, что мне крутят руки и увозят на допрос, с которого мне уже не выйти. – Я не позволю этому случиться, Серёжа… – Почему? Какой резон тебе укрывать меня? – Укрывать?.. – Да, именно так. Мне одна польза, ведь никто ни в жизни не подумает, что я могу быть у тебя… У проклятого агитатора, который вечно унижал меня, – он усмехается без тени злобы. – Меня здесь никто не найдёт. Только если ты сам не выдашь… А вот тебе какой от меня прок? Зачем я тебе? В его голосе одиноким сквозняком гуляет болезненный страх. Голос дрожит, а в смешке он превращается в хрип. Владимиру хочется сгрести обессиленного Серёжу к себе, сюда, по ближе к сердцу и не отпускать, пока тому не станет лучше. Но он не хочет навредить поэту лишними касаниями, поэтому лишь вглядывается в больные ужасом синие глаза, ловя каждое слово. – Знаешь, Серёжа, после твоего исчезновения я долго думал над этим вопросом. Зачем ты мне? Я злился, негодовал, пытался вычеркнуть тебя из своей жизни, но не смог. А всё потому, что именно с тобой я чувствую себя… правильно. Знаешь, невероятно правильно. Он на мгновение прикрывает глаза и усмехается. – И лишь недавно я понял, что мог бы прийти к этой мысли гораздо раньше. Я не рассказывал тебе, но помнишь тот день, когда ты жутко приревновал меня к Лиле, а затем едва не откусил моё плечо? – Есенин кивает. – На следующий день после этого я зашёл к Брикам, хотел показать Осипу письмо одного настырного автора, который никак не мог понять, что его писанина – полная чушь. Но я опередил Осипа: когда я пришёл дома была лишь Ли-… лишь она. Она предложила мне подождать, что я собственно и сделал. А затем… Владимир сдвигает брови, силясь подобрать верные слова. – В общем, она спросила, есть или будут ли у меня ещё поэмы в её честь. Когда я мягко сказал ей «нет», она начала… пытаться вдохновить меня на новую оду. И ведь я чуть не повёлся на её нежный голос, и лестные слова, и действия. Мы сидели на диване. Она придвинулась ко мне настолько близко, что едва ни села на мои колени. А мне, знаешь, – замечает Маяковский с иронией в голосе, – мне нравилось. Есенин лежит на боку, со смесью непонимания и страха слушая странный рассказ Владимира. – Я уже готов был… но тут она приобняла меня за плечо. То самое, которое ты решил покалечить. И это так отрезвило меня. И будто вмиг протрезвел, увидел, в каком гадюшнике нахожусь. И её увидел. Впервые в жизни я увидал её такой, какая она есть. И так мерзко мне стало на душе, так… неправильно было то, что я собирался сделать. Ей ведь неважно, насколько больно она сделает мне. Ей важно, что я свою боль на страницы вылью, по рублю за строчку. Что каждый мужчина почтёт за счастье переспать с той, которую столь вожделеет Владимир Маяковский. Вожделеет, а никогда не получит. Маяковский заходится беззвучным и бессильным хохотом. Сергей осторожно гладит того по короткой щетине, заткнув свою ревность и растворяясь в сочувствие к небесчувственной глыбе. – И вот тогда я вспомнил, как чист твой взгляд. Как честен твой голос. Как искренны твои движения. И как мне правильно рядом с тобой… Да, именно так: правильно. Будто я знаю тебя всю жизнь. Ты вечно рядом со мной. Да, ты пропал на несколько долгих месяцев. Однако всё это время я не выпускал тебя из мыслей. В какой-то момент мне стало даже всё равно, думаешь ли ты обо мне. Не мог я тебя винить за то, что ты позабыл меня. Как ни старался злиться – не мог. Маяковский прикрывает глаза, поудобнее устраиваясь на подушке. Серёжа не чувствует упрёка в интонации Владимира, хотя понимал: ругать его, забулдыгу и гуляку, есть за что. – И вот тогда я понял, что ты уже дал мне главное. Ты дал мне внутренний ориентир. Ты, Серёжа, глядишь на мир слишком уж… нет, не так. Ты чувствуешь этот мир таким, какой он есть. Ты полностью ощущаешь несправедливость, красоту, боль, счастье, всё-всё-всё, понимаешь? Есенин медленно кивает. – А я часто забываю чувствовать мир. Вот смотрю на него, не замечая несправедливости, красоты, боли, счастья… Но это было раньше. Теперь в трудную минуту я думаю: что бы сказал на это Серёжа? А стоит ли мне кривить душой если я знаю, знаю, что поступлю неправильно? Вот поэтому, когда ты со мной, я и чувствую себя правильно. Есенин мутными глазами смотрит на Маяковского, ощущая, как с его сердца понемногу сходит лёд, как из кончиков пальцев уходит страх, как растворяется судорога опасности в ногах. Сергей, часто моргая, глядит в тёплые глаза напротив, не веря сказанному. Но глаза Владимира чисты. В них нет вкраплений лжи или лицемерия. И Серёжа верит. Он не заставляет себя вновь доверится другому человеку. Это выходит само собой. Как по закону физики тонет в воде камень, так и Есенин обнаруживает простую и такую искреннюю веру в слова Владимира. Сергей открывает рот, чтобы поблагодарить Владимира за всю искренность, за столь необходимые слова, но обнаруживает, что не способен произнести ни слова. Тогда он не находит ничего лучше, как тихонько прильнуть к щеке Владимира и потереться носом о жёсткую щетину. Владимир прокашливается и вытаскивает руку из-под головы Серёжи. – Извини, я схожу на кухню за водой, горло пересохло. Тебе принести? Сергей заторможено глядит в карие глаза и шепчет невесомое "да". Маяковский удаляется на кухню. Скрипит дверца шкафчика с посудой. Слышится глухой звук поставленных на столешницу кружек. Разливается журчание воды, переливаемой из графина в посуду. А Серёжа лежит на боку. В его сердце словно вода из графина вливается спокойствие. Сердце замедляет свой бешеный ритм, постукивая мерно. Так стучат колёса поезда в ночи, когда ничто не прерывает идиллию пути. Серёжа лежит на боку. Из его глаз катятся слёзы боли и усталости, наконец-то нашедшие выход. Они стекают по носу, легонько его щекоча, и сбегают на подушку, навек растворяясь в бесконечных переплетениях ткани. Серёжа лежит на боку, почти беззвучно рыдая. Маяковский, услышавший тихое швырканье, тихо поставил кружки на кухонный стол и пошёл в прихожую. Будто бы ему приспичило проверить, правильно ли поставлена обувь Серёжи. Нужно ли просушить её от растаявшего снега… А Серёжа лежит на боку, вдыхая ночной воздух, пахнущий спасением.