Тринадцатое Рождество

      Чейз ввалился в их маленькую квартирку весь в снегу. Стоя на пороге, он стянул с себя шапку и принялся старательно её отряхивать — Родерих успел научить его не тащить грязь и слякоть в дом. — Ты поздно, — немец вышел в прихожую и, собрав руки на груди, привалился плечом к стене, пристально оглядывая парня. — Прости. Я очень торопился, правда, — Чейз снял с себя куртку и теперь пытался успеть стряхнуть снег и с неё, пока он не успел растаять на ней весь, — но с этим придурком пришлось повозиться.       Родерих тяжело вздохнул, ощущая себя бесконечно уставшим. Но, может, это лишь сказывались прошедшие годы — он уже не мог сказать точно. Время не щадило его, а их образ жизни ничего не делал лучше, не делая его ни моложе, ни здоровее. От того он почти перестал смотреться в зеркало: ему противно было видеть в отражении незнакомца с испещренным тенями изможденным лицом. — Ужин готов, — сказал он и ушёл на кухню.       Чейз зашел в ванную, тщательно вымыл руки и лицо и заторопился следом. Родерих ставил на стол тарелки, когда он с удовольствием обнял тёплое тело со спины и, расплывшись в улыбке, вдохнул пропитавшие свитер запахи жареного мяса, пряностей и самого немца. — Ты всё ещё злишься на меня? — спросил он, виновато выглядывая из-за плеча. — Schatz, я едва успел избавиться от тела. Ты знаешь, в следующий раз у меня может не оказаться доступа в крематорий. Твоя неосторожность погубит нас обоих. Ты должен был уже научиться.       Чейз зарылся носом в затылок мужчины. — Прости. Я налажал. Я буду осторожнее в следующий раз, обещаю, — Родерих сбился со счета, сколько раз он уже это слышал. — Что сегодня? — спросил он, вместо ответа. — Ничего, — торопливо заверил его Чейз. — Правда, ничего, тебе не нужно волноваться. Я всё сделал чисто. Поэтому и опоздал.       Немец прикрыл глаза. Может, в честь Рождества, можно было поверить ещё раз. И если Чейз действительно говорил правду, то они смогут задержаться здесь хотя бы на праздники, спокойно погулять вместе по украшенным гирляндами и венками улицам, и ему удастся сходить в местную филармонию на концерт, который он очень ждал.       Он выпутался из объятий Чейза, чтобы суметь развернуться к нему лицом.       В конце концов, это ведь был особенный день.       Увидев, что взгляд возлюбленного смягчился, Чейз оживился и снова стиснул его в объятиях. — Еда сейчас остынет, Herzchen, — Родерих улыбнулся и поправил выбившуюся из копны отросших волос — теперь уже молодого мужчины, вообще-то — прядку, заправив её за ухо. Он никогда не мог долго злиться на Чейза, особенно когда чувствовал его так близко. И было что-то действительно милое и даже трогательное в том факте, что стояк любовника всё также упирался ему в бедро каждый раз, когда они вот обнимались, сколько бы времени для них ни проходило.       Улыбка стала старшего мужчины стала шире: — А как же праздничный ужин? — М… — горячее дыхание опалило кожу на шее немца, заставляя его вздрогнуть всем телом, — ты сильно хочешь есть?       Тот усмехнулся: — Нет, но это блюдо будет невкусным, если его разогревать. — Ерунда, Рих, твоя стряпня даже холодная ужасно вкусная. Ну давай, а, — уговаривал он, целуя его шею, — давай…       Они целовались на кухне и это было хорошо. Это и правда ощущалось как дом, которым они были друг для друга. Место жительства не имело значения — его всё равно постоянно приходилось менять.       Чейз нетерпеливо вжимался бёдрами в пах любовника, широкие ладони опустились на его задницу. — Сегодня можешь ты, — выдохнул Родерих в его губы, разорвав поцелуй.       Голубые глаза напротив пораженно распахнулись, а ладони на ягодицах сжались сильнее, почти причиняя боль: — Серьезно?! Правда можно?!       Родерих издал смешок: — Да, — а затем нервно взглянул в окно, из которого виднелись стоявшие вокруг соседние дома, в окнах которых горел свет. — Только не здесь.

***

      Первое, что сделал Родерих, когда они сюда приехали, — что делал всегда на новом месте, — заклеил окна в спальне газетами. Даже если там были плотные шторы — он старательно покрывал желтоватыми листами каждый клочок стекла, в два слоя.       Также немец никогда не разрешал включать свет во время секса, но зоркие глаза бывшего Разведчика быстро привыкали к темноте, так что это его совсем не волновало, особенно сейчас.       Он ведь всё равно прекрасно видел жилистое тело любовника, кажется, ставшее ещё более худым за прошедшие годы, несмотря на то, что холодильник у них никогда не бывал пустым. Чейз предполагал, что Родерих, видимо, относился к тем типам, что с возрастом становятся всё более тощими. Но едва ли это было минусом. Заострившиеся лопатки и слабо выраженная талия, за которую можно было удобно ухватиться, казались ему очень красивыми, а выточенные годами сражений мускулы мужчины, которые теперь стали заметны ещё сильней, заставляли Чейза заворожено следить за тем, как перекатываются под кожей мышцы спины, пока Родерих задыхался, иногда открывая рот в немом крике, подаваясь на член и стискивая пальцами простынь. — Рих… Родерих, пол дома пустует… Я проверил… пожалуйста… — произнёс Чейз между собственными стонами, но тот отрицательно мотнул головой. — Nein… — а затем крепче стиснул челюсти, когда Чейз толкнулся сильнее и резче. — Никто не услышит… Ну же, для меня.       Мужчина под ним заскулил от ускоряющихся движений внутри. — Я их всех перебью, если докопаются… никто не тронет тебя, клянусь… Я хочу тебя слышать. Мне это нужно, чел, пожалуйста… Дай мне это услышать.       Стон немца прошил Чейза навылет, прошёлся по позвоночнику разрядом и спустился прямо к члену, сделав удовольствие невыносимым. Он рухнул на влажную спину любовника, чтобы быть ближе, чтобы слышать, как Родерих отпускал себя и издавал почти страдальческие стоны, а в следующий момент снова задушено вздыхал и замолкал. И снова. И снова. И это было больше, чем Чейз мог пожелать. — Я люблю тебя, — выдохнул он, жадно вдыхая запах мужчины в нежном местечке за ухом, — так сильно люблю…       Голова кружилась, пространство вокруг плавилось и исчезало, пока наконец не осталось ничего, кроме них двоих. Как и тогда. Как и теперь. Пока всё не окрасилось ослепительно белым и не утонуло в приятном небытие окончательно.

***

      Родерих снова плакал — наверно, это с ним уже навсегда. Чейз знал, что немец не любил, когда этому придавали значение и тем более начинали успокаивать — это заставляло его чувствовать себя виноватым и слабым. Поэтому он просто обвил его руками, прижимая к себе. — Хочешь чего-нибудь? — спросил он, когда старший успокоился. — Воды или поесть? — Мы не едим в постели, hase, — ответил тот, поглаживая согнутым пальцем всё ещё по юношески нежную, налитую кожу на щеке Чейза. Лучики морщинок уже собрались в уголках его глаз, но даже так было понятно, что время обходится с ним гораздо милосерднее, чем с бывшим врачом. — Я помню, помню… Просто подумал, что в честь Рождества… Кстати! Я ведь принёс тебе подарок! — Чейз соскочил с кровати и как был, голый, вылетел в коридор.       Он быстро вернулся и сразу нырнул к Родериху под одеяло. — Вот, смотри! — воскликнул он, поднеся к лицу немца бархатную коробочку, слишком маленькую, чтобы усомниться в содержимом. Мужчина насторожился: — Если ты снял его с… — Нет! — возмутился Чейз. — Чувак, у меня есть деньги! У нас же, блин, есть деньги, и я бы никогда не стал дарить тебе что-то, что касалось тех придурков. Они нетронутые, — ну, может, только тем продавцом из ювелирного, но он был в перчатках! — и совсем новые. Я не крал их, и, блин, да, я помню, ты говорил: не покупать ничего дороже двадцатки, но, блин, я не хотел их красть, я же не долбанный вор, и я очень хотел, чтобы у нас и… у тебя были нормальные, классные и новые, и нормально купленные… — он осёкся и продолжил тише. — Как у нормальных людей. Как полагается.       Родерих тихо улыбнулся. Дорогая покупка и правда была огромной, непростительной глупостью со стороны Чейза: по квитанциям полиции всегда проще отследить подозреваемых. Но сейчас он готов был простить это. Как и многое другое. В конце концов, хотя бы в такой момент хотелось перестать думать и просто порадоваться тому, что его парень, похоже, делает ему предложение. — Покажи, — попросил он и сел на кровати, поморщившись от тупой боли в заднем проходе.       Чейз тоже сел на колени и, приосанившись, с тихим щелчком раскрыл перед ним коробочку. — Ах, блин! Подожди! Не так! Ничего не трогай! Не двигайся! — он оставил открытую коробочку на кровати и снова вылетел в коридор. Погремев чем-то на кухне, он снова трусцой прибежал обратно со свечой, тарелкой и коробкой спичек в руках. — Можно? Ненадолго.       Когда Родерих кивнул, Чейз поставил на прикроватную тумбочку тарелку, а затем установил на неё толстую белую свечу, которую зажёг. Комнату озарил мягкий свет.       Теперь было видно, как два кольца, практически одинакового размера, переливаются золотым блеском, и что одно из них было с небольшим камнем, который блистал особенно ярко, притягивая к себе взгляд.       Чейз вытащил увенчанное маленьким бриллиантом кольцо из коробки и, прежде чем немец успел открыть рот, взял его за руку и сказал, впервые за долгое время глядя на него абсолютно серьёзным, тяжёлым взглядом: — Я знаю. Слушай, я знаю. У нас никогда этого не будет. Но мы оба будем знать, кто мы друг другу, и этого достаточно. Даже если ты решишь носить его в кармане — меня устроит. Но, может, хотя бы дома, наедине? Ты согласен?       В свете свечи теперь лицо Чейза покрылось тенями. Семь долгих лет прошло, и из их жизни давно исчезло всё то, что казалось им последним оплотом их существования когда-то, даже воспоминания стали стираться. Родерих, как и Чейз, не мог сказать, что они стали счастливее. Что они вообще были счастливы. Они долго не могли привыкнуть называть друг друга по именам, а о том, как пытались просто нормально существовать в первый год — даже вспоминать не хотелось. Но им приходилось жить дальше, даже в этом Аду, что теперь их окружал, поддерживая друг друга, потому что больше было некому. Они не знали, что стало с остальными членами их команды — они не могли позволить себе нарушить инкогнито, попытавшись выйти с кем-либо на связь, учитывая что Чейз не мог долго сдерживаться. С ними тоже никто не пытался связаться, хотя, вероятно, их просто не могли найти. О судьбе своей бывшей семьи они знали только, что Шпиона давно не было в живых — его тело нашли ещё утром, перед тем как покинуть базу. Родерих его нисколько не осуждал — он бы тоже пустил себе пулю в висок ещё тем вечером, если бы не Чейз.       Но они были друг у друга, а главное: они любили друг друга. Их путь начался не с безысходности, а с глубокой привязанности, возникшей посреди крови, пота и пороха, и которая теперь стала крепкой, как никогда, и с каждым годом только росла.       Бывший врач смирился с тем, что Чейз никогда не остановится и ему всю оставшуюся жизнь придётся видеть трупы тех, кому он уже никогда не сможет помочь, если любовник опять наследит. И он мог подмешивать ему в напитки антипсихотики, как делал это с Поджигателем в прошлой жизни, накачивать львиными дозами транквилизаторов… Но он слишком любил его, такого, каким он был, и он бы не смог обмануть его доверие, как не смог бы смотреть на то, как меняются его поведение и личность и угасает этот блеск в небесно-голубых глазах. Он знал на что идёт с самого начала. И он полюбил его именно таким.       Чейз ведь тоже всегда старался. Он был также предан, как и раньше, теперь даже, может, ещё сильнее. А ещё он был абсолютно послушен и внимателен ко всему, что ему говорил и о чем просил его Родерих. За исключением его приступов. Зато в быту с ним всегда было просто — он повиновался беспрекословно, не споря и не задавая вопросов. И он был верен ему. Всегда. Всё свободное время он был рядом и был благодарен за любое внимание и заботу. Потому что любил своего врача больше всего на свете.       Оба знали, что у них никогда не будет ни долго, ни счастливо. Но они бы ни на что это не променяли то, что было у них сейчас.       Вместо ответа немец приник к губам любовника в очень неуклюжем поцелуе — он никак не мог заставить себя перестать широко улыбаться.