Сердце скульптора

Раба привезли в сумерках. Выгрузили из телеги и бросили у крыльца, как бросают собакам кость. И если бы Иннидис не видел, что невольник приподнимается на локтях и пытается куда-то ползти, то принял бы его за труп — за скелет, обтянутый гниющей плотью. — Это не он… — пробормотала Хатхиши. На неё больно было смотреть. Побледневшая, с трясущимися губами, она вцепилась в свои тёмные с проседью кудри так, будто хотела их вырвать. — Это не он! — завопила она хриплым голосом. — Не мой сын! Вы должны были привезти моего сына. Но это! Не! Он! Если бы Иннидис не удержал её за плечи, она бросилась бы на этих двоих, что доставили раба, — надсмотрщиков, охранников или кем там были эти мужчины в дорожных плащах, с кнутами и длинными кинжалами на поясе. Иннидис понимал отчаяние Хатхиши. Они почти год искали следы её сына по всей стране, а обнаружили поблизости — на медной шахте в окрестностях Лиаса. Потом долго пытались найти хозяина шахты, который и вовсе оказался столичным вельможей. Наконец это удалось, купчая была составлена и передана. Но, если верить Хатхиши, привезли не того. — Ты уверена? — мягко спросил Иннидис. — Годы рабства любого могли изменить до неузнаваемости, а сейчас ещё и сумерки… — Это не он! — упрямо повторила она, с ненавистью глядя то на невольника, то на тех, кто его привёз. — Мой сын был взрослый мужчина, куда старше тебя и уж тем более этого… сопляка. — На взгляд Иннидиса, раб находился в таком состоянии, что определить его возраст было невозможно: с равной вероятностью он мог оказаться как юношей шестнадцати лет, так и мужчиной под сорок вроде её сына. — У моего мальчика, моего Киуши, была густая борода, а у этого даже поросли нет! И ростом ниже! — По её щекам стекали слезы. — Где мой сын? — Слышите, — обратился Иннидис к незнакомцам, — она говорит, что вы привезли не того. — Прости, господин, но если б ты угомонил свою рабыню, мы бы всё объяснили, — сказал высокий сизоволосый охранник. Хатхиши ему была не рабыней и даже не служанкой, а старшей подругой и врачевательницей, которая не раз помогала. Хотя когда-то он и впрямь выкупил её из рабства и дал свободу. Но сейчас Иннидис не собирался тратить время, объясняя это. — Говорите, я слушаю, — сказал он, положив руку на плечо Хатхиши, чтобы успокоить. — Тот, кого ты просил, господин, несколько дней назад ушёл на ту сторону. Хатхиши взвыла и рванулась вперёд, выставив перед собой скрюченные, как когти, пальцы. Пришлось снова её удерживать, иначе она вцепилась бы в глаза кому-нибудь из этих двоих. Ничем хорошим для неё это бы не закончилось. Сизоволосый откашлялся и продолжил: — Ты уж извини, господин, но тот такой же полудохлый был, пока не скончался. Не труп же везти. А этот хотя бы жив. Наш управитель сказал, что тебе, господин, всё равно, с которого из рабов свои фигурки лепить. Вот и доставили этого заместо того. — Я б из вашего управителя фигурку слепил… перекошенную, — скрипнул зубами Иннидис. Хозяйские деньги их управитель возвращать не хотел, вот и понадеялся, что подмену никто не заметит. Или же сомнительная слава сумасбродного вельможи, выкупающего невольников даже в жалком состоянии, добралась и до рудников с приисками, вот ему и решили всучить этот полутруп, а потом прикинуться дурнями. А может, управитель и правда посчитал, что раб нужен только для скульптуры. Иннидис время от времени ваял невольников — исхудалых, несчастных, связанных. Но такие изваяния не пользовались успехом у иллиринской знати — кому захочется смотреть на горемычных рабов, когда можно полюбоваться статуями богов и прекрасных дев или юношей. Самого Иннидиса тоже не больно-то жаловали в высокородном обществе Лиаса, считая едва ли не безумцем, и этим не отличались от родителей. Те ещё пятнадцать лет назад решили, что сын свихнулся, и если бы позже не погибли в пожаре, то к сегодняшнему дню уже наверняка отреклись бы от него. Да он и сам порою казался себе безумным и знал, сколько насмешливых историй рассказывают о нём на пирах и приёмах. Это понятно: с точки зрения вельмож он ведёт совершенно неподходящий образ жизни для знатного иллиринца. Мало слуг, совсем нет рабов, высказывания недостаточно учтивы, а суждения странны. Да и в пиршествах участвует редко. Пожалуй, его и вовсе изгнали бы из высокого общества, если б он не был скульптором. К художникам разного рода обычно проявляют снисхождение и прощают чудаковатость, за которую других уже давно подвергли бы остракизму. Недаром их покровительница — танцующая богиня Лаатулла — тоже полубезумная и непредсказуемая. — Так что, господин, берёшь раба или увозить? — спросил сизоволосый. «Всех не спасёшь, Иннидис», — прозвучали в голове слова его некогда возлюбленного друга Уттаса. — Увозите! — махнул он рукой. — С купчей и деньгами потом разберусь, с вашим хозяином. Хатхиши осела на землю и, выдохшись, хлюпала носом и вытирала глаза. Раб елозил на гравийной дорожке, приподнимаясь на локтях и снова падая, напоминая полураздавленное насекомое, отвратительное и в то же время вызывающее жгучую жалость. На покрытом язвами и кровоподтёками теле отчётливо выпирали рёбра и ключицы, один глаз гноился, второго, на посиневшей половине лица, и вовсе было не видно за опухолью, похожей на нарост. Очень короткие чёрные волосы торчали на голове клочками, словно часть из них была вырвана, пол-уха отсутствовало, и оттуда по шее тянулся уродливый багровый рубец. Тело тоже обезображивали шрамы. Невозмутимые охранники стояли между невольником и повозкой. Второй из них, до сих пор молчавший, чуть наклонился к сизоволосому и прошипел: — Ты сдурел, везти его обратно? От него давно никакого толку. Добей, чтоб не мучился, и дело с концом. «Всех не спасти, Иннидис». «Но хотя бы одного можно?» — Ладно, оставляйте! — поморщился он. Мужчины кивнули, наперебой восклицая: — Да будут благосклонны к тебе боги, господин! Они тут же уселись в повозку и развернули её к воротам, всё ещё открытым. — Смотри-ка, быстро как, — фыркнул Иннидис, обращаясь к невольнику, который сейчас вряд ли был в состоянии понять его слова. — Боялись, наверное, что передумаю. — Он повернулся к Хатхиши и приподнял её за плечи. — Ступай в дом. Я сейчас разберусь с ним, — он кивнул на раба, — и тоже приду. Она слабо кивнула и, еле переставляя ноги, поднялась по короткой лестнице к белеющему в сумраке особняку. Иннидис хотел бы добавить, что они ещё поищут её Киуши, что надсмотрщики могли ошибиться, принять за него кого-то другого… Но если он даст надежду, а та не оправдается, Хатхиши будет больно вдвойне. Лучше он попробует найти её сына сам, втайне от неё… Иннидис склонился над рабом, и крепкая вонь ударила в нос. Смердело от бедняги до тошноты — весь первый этаж провоняет. Но не бросать же его теперь здесь. Он посмотрел на Орена — работник как раз закрывал за повозкой тяжёлые ворота вдали. Ладно, пусть этим и занимается. Сейчас быстрее самому всё сделать: раб лежит у самого крыльца. Иннидис поднял невольника и потащил в дом, по пути отметив, что даже его племянница Аннаиса одиннадцати лет, и то, пожалуй, тяжелее будет. Этот же и вовсе будто ничего не весит. Взойдя по узким ступеням, Иннидис толкнул ногой дверь, обрамлённую двумя колоннами. Придержал, протиснулся со своей ношей внутрь и по короткому коридору прошёл в гостиную. В глубине залы, у стола, освещённого жировыми лампами, сидела, повесив голову, Хатхиши. Она не подняла взгляда и при его появлении. Иннидис осмотрелся, прикидывая, куда бы поместить невольника. Точно не на диван у стены и не на тахту напротив, иначе потом придётся долго чистить парчовую обивку. Как уже придётся чистить собственную тунику. Ему только сегодня вернули её из стирки, но теперь на тонком оливковом хлопке отпечатались грязь и разводы от выделяющейся из язв сукровицы... Иннидис остолбенел: как можно было быть таким беспечным? Обругав себя, он свалил раба здесь же, прямо у входа, на деревянный пол, а сам отодвинулся подальше и даже забыл отряхнуть пыль с сандалий, когда ступил на шерстяной ковёр. Вопрос, что это за язвы, заставил содрогнуться. Точно ли эти нарывы только от тяжкой работы, плетей, грязи, пота и голода? Что если они из-за какой-то смертельной заразы? А Иннидис притащил его сюда, в свой дом, где за дверью соседней комнаты Аннаиса разучивала новый танец: оттуда доносился её звонкий голос, отсчитывающий: «Тэй-та-тэй, та-ди-да-ди-та-тэй». Шесть лет назад его младшую сестру с зятем — родителей Аннаисы — уже унесла какая-то неведомая зараза, разгулявшаяся тогда в стране. А сейчас Иннидис рисковал их дочерью, а заодно собой и всеми домочадцами. И всё ради полумёртвого доходяги, который, может, даже не выживет. Да, пока что этот раб находился в сознании, но, судя по мутному отсутствующему взгляду, вряд ли надолго. Иннидис беспомощно оглянулся на Хатхиши. Та сгорбилась на тёмной глянцевой скамье, опираясь об неё руками и втянув голову в плечи. Конечно, спрашивать о чём-то женщину, когда она горюет по сыну, плохая затея, но уж больно важным казался вопрос. — Хатхиши, можешь на него взглянуть? Эти язвы... Вдруг это какая-то заразная хворь? — Не заразная. — Она не глянула на раба даже мельком. — Но ты ведь даже не посмотрела… Хатхиши издала булькающий звук, равно похожий как на смех, так и на плач. — И не нужно смотреть! — сказала она как выплюнула. — Будь он заразен, те два выродка не прикоснулись бы к нему и никуда не повезли. Прикончили бы на шахте и камнями завалили. И верно. Иннидис мог бы сам догадаться, но от испуга рассудок затуманился. — Позову Мори, придумаем с ним какую-нибудь лежанку в подсобной комнате, — пробормотал он. Оставлять беднягу в гостиной даже на одну ночь было нельзя, слишком уж от него разило. И если сам Иннидис ещё мог потерпеть, то уж домочадцы страдать точно не обязаны. Пусть сейчас Аннаиса находилась в танцевальной комнате, а домашние слуги до самой ночи кто у себя в полуподвальных помещениях, кто снаружи, но скоро племянница отправится через залу к себе, а слуги, наоборот, придут сюда погасить лампы и немного прибраться. Не говоря уже о том, что завтра им предстоит накрывать на стол к обеду, а Иннидису и Аннаисе сидеть за этим столом. — Хатхиши, ты ведь ему поможешь? Чтоб не умер хотя бы, а уж дальше я сам разберусь. — Зачем? — пожала она плечами. — Пусть сдохнет. Брось его в канаву за Пьяным переулком, — она истошно, хрипло расхохоталась. — Раз мой Киуши умер, то и этому жить незачем. Иннидис присел рядом с ней, обозлённой горем, сжал её руку. — Но ведь этот бедолага не виноват, что он не твой сын. — Не виноват, — вздохнула Хатхиши. Помолчала и вздохнула ещё раз, наконец-то глянув на раба исподлобья. — Может, он знал моего Киуши… Ладно, постараюсь ему помочь. — Спасибо! Тогда поживёшь несколько дней у меня, в гостевой комнате? И конечно, я тебе заплачу. — Я не возьму, — скривилась Хатхиши и махнула рукой. — Что мне твои деньги?! Он знал, что не возьмёт. Но точно так же знал, что обязательно что-нибудь ей подарит. Так уж у них повелось: она никогда не соглашалась брать с него денег, считая себя обязанной после того, как он её спас. Вот Иннидис и придумал отдариваться: неловко было пользоваться помощью просто так, тем более что сумму, когда-то затраченную на её выкуп, она давно ему вернула. Хатхиши поднялась со скамьи и двинулась к лестнице в полуподвал, где находились подсобные комнаты, кладовые, спальни прислуги и кухня. В дверях она задержалась, обернулась к Иннидису: — Скажу твоим девчонкам, чтобы нагрели воды. — Под девчонками она подразумевала седую уже кухарку Сетию и служанку Чисиру — та и впрямь была очень молода. — Заодно Мори к тебе пришлю и гляну, чего там у тебя осталось из трав и снадобий. Ничего стоящего, надо думать, — проворчала она, возвращаясь в своё привычное состояние. — Но ладно уж, обойдусь пока тем, что есть. А вы с Мори тащите его, куда удумали. Точнее, Мори пусть тащит, он парень крепкий. Последнюю фразу она произнесла уже на выходе. Скоро её шаги и шорох многослойных юбок, диковинных для иллиринцев, но обычных для её странствующего народа, смолкли за дверью. Иннидис остался наедине с рабом. Тому наконец удалось приподняться, и теперь он покачивался, опираясь на согнутую в локте руку и смотря перед собой отупелым взглядом единственного глаза. — Сейчас о тебе позаботятся, — сказал Иннидис, но у невольника его слова не вызвали ни малейшего отклика, он их словно и не услышал. Кажется, он вообще не понимал ни где находится, ни жив ли ещё. — Как тебя зовут? — сделал он ещё одну попытку, но снова не получил ответа. Может, этот несчастный ещё и глух? Ну или просто в полубессознательном состоянии и ничего не соображает. Через несколько минут на пороге появился Мори. Хатхиши назвала его крепким, но на самом деле Мори был могучим. Настоящий великан с широченными плечами, узким тазом, мускулистыми руками и мощной челюстью. Однажды Иннидис даже просил его позировать для статуи Владыки огненных гор, хотя работа Мори заключалась в другом. Он был одновременно садовником, носильщиком, охранником, иногда помогал конюху с лошадьми, но всё успевал. Ведь сад был невелик, плодовые деревья в нём не требовали частого ухода, Иннидис владел всего тремя конями, а перетаскивать что-то приходилось далеко не каждый день. — Господин, Хатхиши говорит, надо кого-то куда-то перенести, — поклонившись, пробасил Мори и кивнул на раба. — Никак этого? — Да, Мори. Помести его в подсобную комнату, которая подальше от кухни и ваших спален. Вынеси из неё лишнее и найди что-нибудь, из чего соорудить лежанку. Мори в несколько шагов дошёл до раба, подхватил его на руки, как пушинку, и мотнул русой головой, поморщился от зловония. Иннидис же в очередной раз поразился, до чего исхудал этот раб, до чего истощён: острые ключицы, колени и локти, видимые через прорехи в грязных лохмотьях, и тоненькие, как у ребёнка, запястья, щиколотки и шея. И в чём только душа держится? И удержится ли? Наверное, в ближайшие дни они с Хатхиши это узнают. Вполне может статься, что деньги, снадобья и время будут потрачены зря. *** Раб всё-таки выжил. Хотя спустя неделю он оставался таким же исхудалым, по-прежнему не произносил ни слова, а выглядел и двигался немногим лучше, чем в первый день, Хатхиши заверяла, что смерть ему больше не грозит. Язвы его подсохли, грязь отмылась, вонь почти ушла, а взгляд стал чуть яснее. Иннидис за эту неделю проведал спасёныша — так он мысленно прозвал несчастного доходягу — всего однажды. Зато Хатхиши проводила подле него добрую часть суток, для чего переехала в дом Иннидиса, лишь ненадолго отлучаясь к себе. Она день-деньской что-то колдовала с примочками, притирками, снадобьями и отварами. Настолько погрузилась во всё это, что будто забыла об усталости. Врачевание поистине было её призванием, а забота о спасёныше вроде как помогала справляться с собственной болью, загонять поглубже мысли о погибшем сыне. К своему подопечному она не подпускала никого, кроме самого Иннидиса и юной Чисиры — та ей помогала. Хотя любопытная Аннаиса то и дело проскальзывала на него поглазеть. Потом с детской непосредственностью рассказывала всем готовым слушать, как ужасно он смотрится с многослойной повязкой на правом глазе и гноем — на левом, с отрезанным ухом, кровоточащими дёснами (и как только разглядела?) и бугристыми шрамами на изъязвлённой коже. Когда Иннидис в конце недели сам спустился в подсобную комнату проведать спасёныша во второй раз, то убедился: племянница не преувеличивала. Немощный и недужный, тот и впрямь выглядел настолько отталкивающе, что даже подходить к нему не хотелось, тем более касаться. Иннидис всё равно приблизился и уселся рядом, прямо на покрытый тонким тканым ковром пол. Больной лежал на тюфяке под оконцем, находящимся под потолком почти вровень с землёй, и постанывал, пока Хатхиши без тени брезгливости накладывала на его язвы какие-то ядрёные мази. На Иннидиса она едва взглянула, продолжая делать своё дело. Вокруг стояли тазы с водой, склянки с разными жидкостями, рулоны чистой материи и скомканные, уже испачканные тряпки, ночной горшок и курительница для благовоний. В спёртом воздухе немыслимым образом смешивались запахи лекарств, нечистот и ароматических масел. — Как он? — спросил Иннидис, кивнув на больного. — Жить будет, я ведь уже говорила, — буркнула Хатхиши, никогда не отличавшаяся любезностью. — А насчёт большего пока сложно сказать. Спасёныш чуть повернул к нему голову, и во взгляде единственного глаза почудилась некая осмысленность. — Как тебя зовут? — спросил Иннидис. После продолжительного молчания, из-за которого он уже решил, что осмысленность ему только привиделась, больной всё же ответил: тихо, пугливо, еле слышно: — Ви, господин… — Ви — и всё? — на всякий случай уточнил Иннидис, хотя знал, что рабам в таких местах, как шахты и прииски, где они выживают совсем недолго, принято давать короткие клички: так проще произносить и быстрее записывать в учётные книги. Спасёныш слабо кивнул, и тут вдруг Хатхиши, как всегда громкая, разразилась тирадой: — Нет, ну ты подумай, вот ведь скотина неблагодарная! Я его выхаживаю день и ночь, и хоть бы слово мне сказал! А тебя толком не видел, и гляди-ка, заговорил! — Она воздела к небу сухие руки, но Ви, казалось, снова погрузился в полузабытье, ничего не воспринимая. — О, Богиня-мать, за что же ты наказала меня этим никчёмным мальчишкой! Отчего она считала его молодым, едва ли не юным, Иннидис по-прежнему не понимал. По внешности до сих пор нельзя было сказать ничего определённого, и отсутствие щетины на подбородке тоже ни о чем не говорило. У меднокожих жителей Ютранийских островов, например, волосы на лице вообще не росли, а у раскосых обитателей далёкой империи Тэнджи вырастали разве что к середине жизни. И если вторых в Иллирине можно было по пальцам пересчитать, то уж ютранийцев в своё время завезли множество. Несколько поколений назад Эшмир, могущественное заморское государство, завоевал Ютранийские острова, и оттуда во многие страны валом хлынули рабы. Спустя десятки лет острова вернули себе независимость, но потомки островитян в Иллирине, Сайхратхе, Эшмире и других странах по-прежнему рождались и жили в рабстве. Помнится, его былой друг Уттас, у которого борода росла быстро и густо, вечно сетовал, что не обладает счастливой особенностью тэнджийцев и ютранийцев и ему приходится бриться чуть ли не каждый день. Врачевательница тем временем всё брюзжала: — Это ты, парень, видать, мстишь мне, что хотела в канаву выбросить. А и выброшу! Будешь вести себя как сволочь, так и знай, выброшу, и не посмотрю, что в тебя, дурня, вложены его деньги, — она кивнула на Иннидиса, — и мои знания. Ви уже давно её не слышал — уснул, и Хатхиши, конечно, прекрасно это видела, просто она любила поворчать. Иннидису от неё тоже нередко доставалось, даже в ту пору, когда она была рабыней. Хатхиши и тогда не отличалась сдержанностью и учтивостью, но именно из-за этого ему с ней было проще, чем с другими невольниками, которым довелось помочь. Те смотрели на Иннидиса чуть ли не с благоговением и были слишком ему признательны. А он ведь не заслужил их благодарности, он делал то, что делал, вовсе не ради них, а ради себя. Только бы приглушить сожаления о несделанном и несказанном когда-то давно, в ранней юности, и хотя бы на время унять муки совести из-за собственного малодушия, из-за которого он невольно предал дорогого ему человека. — Надо его покормить сразу, как проснётся, — сказала Хатхиши мягко, словно не она только что громко возмущалась. Впрочем, такие переходы от горячности к спокойствию и наоборот были для неё обычны. — Ему сейчас надо есть почаще. — Сетия запекла изумительную баранину под лимонным соусом. Сочная, жирная! Уверен, Ви тоже понравится. Вряд ли когда-нибудь он такую вкуснотищу… Под её пристальным взглядом Иннидис осёкся. Она смотрела на него, поджав губы, как смотрят строгие матери или няньки на провинившееся чадо. — Драгоценный мой, да ты сдурел? Добить его хочешь? — выплюнула она. — Вот поэтому-то я к своим больным никого не подпускаю! А то оглянуться не успеешь, как такие вот помощнички наворотят дел, что потом поди исправь. — Она махнула рукой. — Сетия там для него похлёбку из протёртых овощей сварила, вот её и будет есть. А то выдумал — баранина! Ещё и жирная! Хочешь помочь, так лучше на этаж повыше его перетащи, в комнату получше, а то здесь и света мало, и духотища. От него уже грязи и вони быть не должно. — Будто чтобы проверить свои слова, Хатхиши склонилась над Ви так низко, что её седеющие волосы почти коснулись его лица. — Хотя нет, ещё немного пованивает. — Я распоряжусь, чтобы для него подготовили другую комнату, — сказал Иннидис. — Одну из гостевых. Там как раз и тебе из своей ближе будет добираться. Бросив последний взгляд на Ви, он вышел из подсобного помещения. Оставался почти целый день, и этот день он хотел провести в мастерской, выполняя первый из двух заказов, за которые обещали хорошо заплатить. Иннидис как раз изрядно потратился: обновил материалы для работы, пригласил в Лиас столичную танцовщицу, которая почти месяц жила здесь, обучая Аннаису, и лишь недавно уехала; заказал для племянницы новые украшения. Да и Ви хоть и обошёлся недорого, но вкупе с остальным сумма складывалась немалая. И это не считая привычных трат на содержание дома, лошадей, прислуги и не учитывая, что больше полугода он не брал заказов вообще, работая над своей «Мстительницей» — статуей разъярённой, неистовой женщины с растрёпанными волосами, хищным оскалом и зажатым в руке клинком. Конечно, родители оставили неплохое наследство, и, помимо того, кое-что было вложено в морскую торговлю и в ювелирную лавку в Сайхратхе, однако он не хотел трогать ни наследство, ни прочие накопления. Большая часть из них должна достаться Аннаисе, когда она вырастет, и её детям, ведь сам Иннидис вряд ли когда-то обзаведётся потомством. Видит Лаатулла, деньги сейчас будут не лишними. Но придётся хорошенько поработать, ваяя и отливая очередной бюст очередного вельможи, а потом и очередную крылатую женщину, призванную украсить чей-то сад. Хорошо, что глиняная модель заказчика — Туррама Аххейты — была уже готова и покрыта воском и внешним слоем глины. Теперь можно из домашней мастерской перемещаться наружу, к плавильной печи, и там обжечь заготовку, выплавив воск. После останется только залить бронзу в образовавшуюся полость и, остудив, разбить верхнюю форму и отшлифовать бронзовое покрытие. Иннидис надеялся сделать это уже в ближайшие дни, после чего приступить ко второму заказу — к счастью, довольно простому, — а закончив, вернуться наконец к своей «Мстительнице». Он собрал на затылке непослушные волосы, чтобы не мешали, и приступил к работе.

***

Иннидис стянул с изваяния крылатой женщины накидку и осмотрел ещё раз. Заказчик вот-вот должен был приехать и забрать статую, предназначенную, как выяснилось, для сада его сестры. После этого Иннидис наконец освободится для собственного творения: надо не забыть вознести дары Лаатулле, чтобы даровала сердцу воодушевление, уму проницательность, а рукам искусность. Небольшой домашний алтарь, где возжигались благовония, находился здесь же, на главном дворе, внутри большой мраморной беседки. Туррам Аххейта забрал свой бюст ещё несколько недель назад и остался доволен. Из всей скульптуры ему особенно понравились малахитовые глаза с обсидиановыми ресницами и зрачками. Удовлетворившись осмотром, Иннидис снова накинул на статую покрывало и в ожидании сел на бронзовый табурет, стоящий под оливковым деревом неподалёку. Утренний ветер, особенно ощутимый здесь, в тени, приятно холодил кожу и обдувал пот со лба, успевший выступить на солнце, пока Иннидис протирал готовую бронзу. С противоположного конца небольшого сада доносилось мерное поскрипывание, постепенно ускорявшееся. Это Аннаиса, стоя ногами на сиденье качелей, раскачивалась все выше и быстрее, и юбка её широкого лилового платья мелькала за персиковыми деревьями, развеваясь, подобно крыльям. Каждый раз, когда племянница качалась так сильно, Иннидис беспокоился, что она вот-вот упадёт, и каждый раз ему приходилось напоминать себе, что когда сам был мальчишкой, ещё и не такое творил — и ничего, жив остался. Правда, эти качели он давно хотел переделать. Слишком громоздкие, высокие и тяжёлые, они не слишком подходили для детей. На них не получалось раскачаться сидя — только стоя или с чьей-то помощью. Останавливались они тоже долго. Впрочем, Аннаиса обычно и не ждала полной остановки, а, подобрав юбку совсем не подобающим для юной госпожи образом, спрыгивала на землю, уворачиваясь от летящего вдогонку большого деревянного сиденья. Но иногда… — Дядя Инни, останови меня! — крикнула племянница. Да, иногда, как сейчас, она просила его придержать качели. Иннидис вышел из тени оливы, миновал площадку с плавильной печью, пересёк подъездную дорогу и, пропетляв по выложенной камнем тропинке мимо тонких плодовых деревьев и мраморных статуй, приблизился к Аннаисе. Потихоньку придерживая качели то за сиденье, то за одну из толстых, подвешенных к перекладине верёвок, он приговаривал нудным голосом: — Не надо было так сильно раскачиваться, Аннаиса, это небезопасно. Кажется, он невольно подражал наставникам из своего детства. Наверняка это была не очень-то подходящая манера общения, но ничего иного в голову не приходило. Он плохо понимал, как правильно разговаривать с подрастающей девочкой. Аннаиса вошла в его жизнь три года назад, а до этого он мало с ней общался, хотя видел часто — каждый раз при встрече с сестрой и зятем. После их гибели племянница жила в столице, у бабки по отцовской линии, но и та вскоре умерла. Из близких родственников, кроме Иннидиса, у Аннаисы оставался только дядя по отцу, но никто в здравом уме не доверил бы этому кутиле и пройдохе воспитание девочки, хоть даже он и стал основным наследником её бабки. Впрочем, Иннидис и себя не считал очень уж достойным опекуном, но другого не нашлось, вот он и взялся заботиться о племяннице. В первое время даже не знал, как к ней подступиться и стоит ли упоминать её родителей и их гибель или же не травить душу и обходить тему стороной. Сам он вспоминал сестру со светлой скорбью. Они были дружны, и Суннира всегда старалась подбодрить и поддержать его при размолвках с родителями. Удивительно, что, будучи младше на два года, она с самого детства вела себя куда взрослее, мудрее и разумнее, чем он. К своему зятю — добродушному толстяку с весёлыми рыжими вихрами — Иннидис тоже относился с теплотой и искренне печалился о его смерти. Пока он раздумывал, как сделать так, чтобы Аннаиса скорее привыкла к новому месту и к нему самому, неугомонная и говорливая девочка сама заполнила собой весь дом и завалила Иннидиса бесконечными вопросами. Спрашивала о своей матери и о нём, об их детстве и совместных проказах, о том, почему он живёт так далеко от столицы и правда ли, что одна из его статуй стоит в царском дворце. Ох, если бы он сам знал, где сейчас та статуя… Кажется, Аннаиса с первого дня почувствовала себя у Иннидиса так свободно, словно всю жизнь тут жила. Зато ему, любителю тишины и спокойствия, поначалу казалось, будто он на шумном постоялом дворе. К тому же вместе с племянницей в его прежде малолюдном доме появились приходящие учителя, молодая рабыня по имени Каита — её личная прислужница, и новая наставница — прежняя отказалась покидать столицу. — Это разве сильно?! — отмахнулась беспечная племянница, слезая с качелей. — Ты бы видел, как меня вчера Мори раскачал! Вот это было ух! — Теперь буду знать, кого винить, если ты сломаешь себе шею. Она хихикнула, тряхнув рыжими, как у отца, волосами, собранными в несколько переплетённых друг с другом кос. — Ты же не серьёзно, дядя, да? Аннаиса сорвала с ближайшего дерева недозрелый персик, вгрызлась в него белыми зубами и так замерла, уставившись на дверцу в воротах. Иннидис проследил за её взглядом: дверь, как всегда незапертая днём, медленно отворилась. Должно быть, приехал заказчик, Мирран Заккий. Но почему-то не попросил открыть ворота, чтобы въехать на повозке... Уже в следующий миг стало ясно, что это вовсе не он, а незнакомец, похожий на охранника караванов или перегонщика рабов: плеть, заткнутая за пояс, короткий меч, лёгкий стёганый доспех и высокая повязка на голове, защищавшая от солнца. Иннидис оттеснил племянницу и непроизвольным движением нащупал кинжал на поясе, хотя посреди дня врываться со злым умыслом в городской дом знатного человека, да ещё и в одиночку, вряд ли бы кто посмел. Незнакомец, по всей видимости, заметил его жест и поспешил поклониться. — Господин Иннидис Киннеи? Молю простить за вторжение. Я Римал, помощник управителя на медной шахте Лиаса, желаю тебе всех благ, досточтимый. — Приветствую, — откликнулся Иннидис, подходя ближе и ожидая продолжения. Римал тоже шагнул вперёд и снова поклонился. — Я пришёл повиниться перед тобой от лица нашего управителя, господина Аварса сына Таббрита. Наш управитель признаёт свою ошибку: недавно, где-то месяц с лишним назад, тебе привезли не того раба. Он готов забрать его обратно и вернуть уплаченные тобой деньги. Либо, если изволишь, можем привезти иного невольника вместо того, получше и поздоровее. — Наконец-то! — воскликнул Иннидис, хлопнув в ладоши. — Я уж было решил, что он никогда не одумается. Хотел уж напрямую жаловаться владельцу этой вашей шахты. Насколько мне известно, о господине Линнете Друкконене ходит слава как о честном и благородном вельможе. Тем удивительнее, что его слуги всучили мне ни к чему не годного невольника. Но я готов извинить вас, если мои деньги вернутся ко мне прямо сейчас. — Разумеется, господин. Уплаченная тобой сумма со мной, и даже больше. Я сейчас же тебе её верну, если позволишь, и увезу невольника. — Которого? — нахмурился Иннидис. — Того самого? Ну так езжай на окраину, за Пьяный переулок, — усмехнулся он, — и разрой мертвецкую яму, может, и найдёшь. Или ты думаешь, если вы привезли мне полутруп, то я каким-то образом его оживил? Да он сдох на следующий же день. А вместе с ним и мои деньги, которые сейчас я всё же надеюсь вернуть. Ну! — Достославный господин, — мягко начал Римал, — прости, но я должен убедиться. — Он огляделся вокруг, задержал взгляд на Аннаисе — та слушала с любопытством, — затем посмотрел на дом и с опаской, медленно проговорил: — Может быть, господин, ты будешь так милостив, чтобы отнестись с пониманием и позволить мне… пройти по твоему особняку? В твоём присутствии, разумеется. — Как, говоришь, твоё имя? Римал? — Римал, да. — А имя твоего рода? Мужчина промолчал, и Иннидис недобро прищурился. — Безродный, значит. И ты, простолюдин, смеешь сомневаться в моих словах? В словах Иннидиса из рода Киннеи? — Он вскинул подбородок и придал взгляду то надменное выражение, какое можно было видеть на лицах иллиринской знати и их рабов для развлечений. Хоть что-то. В остальном он сейчас слабо напоминал вельможу: растрёпанные волосы, следы воска и глины на простой шерстяной тунике, никаких украшений ни на руках, ни на шее, ни в ушах. Надо было переодеться перед визитом заказчика, однако он слишком увлёкся и забыл. — Что ты, великолепный господин, я не сомневаюсь и никогда не посмел бы! — принялся оправдываться Римал. — Но мне надо отчитаться за возвращённые тебе деньги, доложить управителю, иначе… — Иначе — что? Ты без приглашения явился в мой дом и смеешь что-то требовать и угрожать? — Да я ведь не угрожал! — воскликнул мужчина, и Иннидис прочитал на его лице непонимание, граничащее с испугом. — Я только сказал, что нужно доложить… — Ну так доложи, что я разрешил тебе свободно уйти, хотя мог бы позвать стражу или спустить псов. — На заднем дворе у него была только парочка добрейших лохматых овчарок, а из стражи в доме только Мори, хоть он один и стоил двоих, но Рималу незачем знать об этом. — Тот раб давно на той стороне, так и передай. И я жду, что мне вернут деньги за ненадлежащий товар. Готов подождать ещё неделю, потом напишу вашему хозяину. Если же твой управитель желает что-то со мной обсудить, то пусть присылает человека, которому дозволено говорить со мной на равных. Всё, теперь убирайся! Он махнул рукой, и мужчина послушался: быстро поклонившись, вышел в дверь в воротах. Неизвестно, поверил он Иннидису или нет, но на время можно было выдохнуть. — И зачем ему понадобился этот уродец? Племянница подошла так незаметно и неожиданно, со спины, что он даже дёрнулся. Затем устало вздохнул: — Аннаиса! Нельзя так говорить, у него же есть имя. И снова этот занудный тон и избитая фраза. Никогда у него не получалось побороть собственное косноязычие и подобрать нужное слово, говоря с ней. Мрамор в его руках куда податливее, чем речь, сходящая с языка. — Но это же правда. Иначе как ты понял, о ком я говорю? Так зачем он им? — Хотел бы и я это знать… Возможно, управитель шахты что-то там сплутовал, а теперь просто испугался, что это дойдёт до хозяина, вот и решил выкупить раба обратно. Иной причины, по которой кому-то мог понадобиться Ви, Иннидис не видел. Но в любом случае он не собирался отдавать спасёныша обратно в то ужасное место. В прошлом месяце Мори снял с него проржавелый рабский ошейник, но вокруг шеи всё ещё рдела потёртость. Бедняга вообще поправлялся довольно долго, и следы на коже тоже заживали медленно. Хуже всего, что, несмотря на избавление от ошейника, по бумагам Ви не принадлежал Иннидису, и ему нельзя было даровать свободу. Только погибшему Киуши он мог её дать, но не живому Ви. Надсмотрщики тогда подменили одного раба другим негласно и, вероятно, не предполагали, что подмену обнаружат. Скорее всего, владелец шахты и рабов даже не знал об этом. Конечно, с позволения Хатхиши, привязавшейся к подопечному, Иннидис думал сказать, что Ви и есть Киуши, когда пойдёт выписывать вольную в канцелярию градоначальника. Но если обман вскроется, то Ви не освободят, а Иннидису придётся выплатить штраф. — Дядя Инни! — Аннаиса потянула его за руку. — Ты что, рассердился, что я так сказала? — Я огорчился. Не стоит говорить так о людях, которые не сделали тебе ничего дурного. Он, конечно, опять не смог объяснить, почему не стоит, но племянница уже не слушала. — Зато я захожу его проведывать в отличие от тебя! Это было так: Иннидис заглядывал к спасёнышу всего пару раз, Аннаиса же навещала часто, пусть и из чистого любопытства. Всё равно этим, вероятно, она приносила какую-то пользу бедняге, безвылазно сидящему в одиночестве. Хатхиши заходила к нему почти каждый день, но теперь оставалась ненадолго, а сам Ви хоть и мог уже передвигаться на своих ногах, опираясь на палку, но боялся покидать комнату. Стоило ему сделать несколько шагов за дверь, как он тут же сжимался, втягивал голову в плечи и норовил спрятаться обратно. Ещё его пугали крики, резкие звуки, громкие шаги... Даже если тело его исцелится, неизвестно, поправится ли разум. Пока что он своими повадками больше напоминал запуганного зверька, чем человека. И по-прежнему молчал. То есть от него можно было услышать тихое: да, нет, извини, спасибо и господин. Но больше ничего. — Ты умница, что его навещаешь, — с улыбкой сказал Иннидис, потрепав Аннаису по плечу. — Конечно! Потому что я вот что подумала: буду, как Хатхиши, врачевательницей! Исцелять, спасать буду. Попроси её, пусть меня научит, а? — Ты же её завтра увидишь, так и попроси сама, — рассмеялся Иннидис. Порою, вот как сейчас, Аннаисе взбредало в голову очередное желание, для которого требовался очередной учитель. Совсем недавно, например, ей вздумалось учить отерхейнский. А всё потому, что новый царь, видите ли, родом из страны степняков, и это его родное наречие. Аннаиса же, подражая старшим подругам, уже месяц с лишним считала, что влюблена в него. Вообще-то с тех пор, как царь с войском побывал проездом в Лиасе, добрая половина местных девчонок по нему вздыхала. Иннидис тоже видел правителя на площади, а потом и в особняке градоначальника и не мог не признать: тот и впрямь был потрясающе красив, хоть и не в его вкусе. Увлечения отерхейнским хватило ровно на две недели — пока это было внове. Но как только начались полноценные уроки, Аннаисе они тут же наскучили. Пожалуй, из всех своих занятий она разве что к танцам относилась всерьёз и по-настоящему расстраивалась, если не выходило какое-нибудь движение. Всё началось с того, что в столице она увидела танцовщиков на каком-то пышном празднестве у высокородного вельможи, и настолько прониклась, что уговорила бабку пригласить кого-нибудь, кто смог бы её обучать. Теперь уже и Иннидису приходилось время от времени привозить из столицы танцовщицу, чтобы занималась с Аннаисой, ведь здесь, в Лиасе, подходящих не нашлось. Танцы, в отличие от музыки, вообще считались не самым обычным занятием для знатных девиц и юношей, хотя и не возбранялись. В основном же во дворцах и роскошных особняках танцевали рабы для развлечений, радуя господ и их гостей. В провинциях вроде Лиаса подобные невольники почти не встречались, зато в столице и зажиточных торговых городах их держали во многих богатых благородных домах. Пока недолгое время Иннидис жил в пригороде Эртины, он видел этих красивых, грациозных, дорого одетых рабов и рабынь, которые смотрели надменными взглядами на тех, кто не так родовит и состоятелен, как их господа. Один такой невольник был когда-то и у его родителей… Если к кому Иннидис и не питал сочувствия, так именно к рабам для утех. Эти люди выглядели не просто довольными своим положением — они будто гордились им и своей заоблачной стоимостью. Иннидис, конечно, сознавал, что такова их участь по воле господ, а вовсе не свободный выбор, и что их с колыбели приучали вести себя определённым образом, — и всё равно ничего не мог поделать с предубеждением и презрением, которое к ним испытывал. Мирран Заккий опаздывал. Иннидис воспользовался этим, чтобы переодеться и привести в порядок волосы, но, как назло, вельможа явился именно в этот момент. Спасибо Аннаисе, что встретила гостя, а заодно предстала в своём излюбленном образе знатной госпожи. Она усадила Миррана на мраморную скамью в беседку, велела Чисире принести вино и сыр с маслинами, сама же сидела напротив и с видом величественным и взрослым вела беседу. Так и застал их Иннидис, когда спустился в сад. Мирран Заккий, молодой русоволосый вельможа в синей тунике и серебряных украшениях, с лёгкой улыбкой слушал Аннаису. — …много их было в Эртине? — уловил Иннидис обрывок его вопроса. По всей видимости, племянница опять рассказывала о столице, которую любила вспоминать. Аннаисе явно не хватало её красоты, роскоши, великолепных празднеств и представлений. Здесь, в маленьком провинциальном Лиасе, ей было скучновато, хоть она и старалась не показывать этого, понимая, что сейчас в Эртину всё равно не вернуться: Иннидису не по средствам содержать там дом и поддерживать связи с тамошним высшим обществом. — Всех благ, Мирран, — улыбнулся он гостю. — Рад тебя видеть. Извини, что задержался и не встретил. Мирран поднялся навстречу, вслед за ним встала и Аннаиса. — Да благоволит тебе Лаатулла, Иннидис. Великолепная госпожа Аннаиса развлекла меня приятной беседой и не дала заскучать в ожидании. Довольная девочка кивнула, принимая благодарность. — Я всегда счастлива говорить с таким почтенным вельможей, — пропела она. — И была бы по-настоящему рада пообщаться ещё, но меня ждут важные дела. Оставлю вас с дядей Иннидисом. Обменявшись с Мирраном короткими поклонами, она неторопливо направилась по садовой дорожке к дому, высоко подняв голову. Иннидиса всегда забавляло, как Аннаиса в считанные мгновения превращалась из озорной девчонки в гордую госпожу и обратно. Пожалуй, этому умению способствовали и её танцы: какие только образы она в них не отыгрывала. — У тебя прелестная племянница, — сказал Мирран. — Как повзрослеет, будет блистать на торжествах у градоначальника. — Думаю, когда она повзрослеет, уедет жить в столицу и забудет о нашем захолустье, — усмехнулся Иннидис. — Значит, будет блистать там, — рассмеялся в ответ Мирран. После короткой беседы «ни о чём» Иннидис показал ему статую, и тот остался доволен. Два раба, прибывшие с ним, аккуратно унесли бронзу в повозку, и заказчик уехал. Иннидис проследил за Ореном, закрывающим ворота, ещё немного без цели побродил по саду и вернулся в дом. Там, в гостиной, его встретила Чисира. Она как раз смахивала пыль со стола и бронзовых полок, с гипсовых статуй в углах и с глянцевых скамеек. Увидев его, поклонилась и улыбнулась как всегда смущённо. Тихая, пугливая, как лань, стеснительная и неспособная себя защитить, она, вероятно, навсегда останется служанкой в этом доме. Иннидис не мог себе представить, чтобы Чисира прижилась где-то ещё. Она даже через пять лет после освобождения перед всеми терялась и робела. Другие бывшие рабы обычно уходили спустя время — и он это поддерживал, — но этой, пожалуй, будет попросту небезопасно там, снаружи. Вот если бы Мори всё-таки нашёл к ней подход… Светловолосый великан уже около года был в неё влюблён и даже не слишком тайно, раз это замечали все. Кроме самой Чисиры. Кажется, Мори её попросту пугал. Она боялась его интереса, его вопросов, его громогласного смеха и того, что он такой огромный. — Все хорошо, Чисира? — привычно спросил Иннидис. — Да, господин, — тихо ответила та. — Сетия скоро сготовит обед. Но госпожа Аннаиса его пропустит, она вместе с наставницей едет к своей подруге. А ещё Ви наконец вышел из комнаты. — Вот как? Замечательно! И где же он? — Я видела его на верхнем этаже, но ушла, а то ещё спугну... Кому-кому, а боязливой Чисире, в отличие от Иннидиса, были хорошо понятны страхи несчастного спасёныша. Надо бы его всё же проведать. Парню ещё долго здесь жить, а с хозяином дома он едва знаком. Пусть привыкает. В том, что Хатхиши права и Ви очень молод, Иннидис убедился, как только подопечный немного отъелся и начал подниматься с постели. Это было заметно по юношески гибкому телу, прямой осанке и лёгким движениям — несмотря на палку и хромоту, которая, по словам Хатхиши, со временем пройдёт. Смуглая кожа — там, где её не покрывали шрамы и полузажившие язвы, — тоже говорила о молодости. Так что в распоряжении Ви оставалось достаточно времени, чтобы выздороветь и начать новую жизнь свободным человеком. Хотя вряд ли спасёныш когда-нибудь полностью восстановится: слишком уж изуродован телом и, возможно, душой. Он как будто старался занимать меньше места, а его взгляд был таким пустым, что Иннидис невольно думал: Ви туповат от рождения. На верхнем — третьем — этаже, помимо гостевой комнаты, где разместили Ви, была ещё и мастерская Иннидиса — святая святых, которую он всегда закрывал на ключ, если сам в ней не оставался. Также на этаже находилась небольшая зала для дружеских приёмов. Уютная и красивая, она лучше других располагала к приятным беседам. Мягкие кресла, клинии и низкие столики-киликейоны возле них, тканевые подушки на пушистом ковре и музыкальные инструменты на стойках у стены, если вдруг кому-то из гостей захочется поиграть. На арочном окне висели бархатные занавеси, сейчас открытые, а с потолка на цепочках свисали аккуратные бронзовые лампы. Там, в этой комнате, заглянув в приоткрытую дверь, Иннидис и обнаружил Ви. Тот сидел на полу у одной из стоек, отложив палку в сторону, и медленно, будто зачарованно тянул к лире искорёженные, покрытые струпьями пальцы. Вот-вот — и коснётся струн. А ведь её совсем недавно настроили. Иннидис распахнул дверь. — Не трогай! — воскликнул он резче, чем следовало. Ви вздрогнул всем телом, отдёрнул пальцы и отпрянул к стене, почти вжался в неё, защищая голову руками и затравленно глядя в пол. Иннидис никак не мог запомнить, что на беднягу так действуют громкие звуки и порывистые движения. — Я не хотел кричать, — мягко сказал он. — Но я только что её настроил. Хочешь посмотреть, как на ней играть? Послушать? Я могу показать. Ви заморгал воспалённым веком, неуверенно убрал руки от головы и, вскинув отупелый взгляд, пошевелил губами. Иннидис расценил это как «да». Настанет ли день, когда спасёныш начнёт походить на человека? Как же его так исковеркали на той шахте? Иннидис пододвинул невысокий табурет и взял лиру. Немного подумав, решил сыграть коротенькую простенькую мелодию, звучанием похожую на те песни, которые пели в простонародье. Возможно, она будет Ви ближе и понятнее, чем изысканная замысловатая музыка, столь любимая знатью. К тому же не больно-то хорошо Иннидис играл на лире, да и на прочих инструментах тоже. Как и всех вельмож, его с детства учили музыке, но по сравнению с другими он так и не преуспел в этом и не получал от занятий никакого удовольствия. Повзрослев, играл лишь изредка, только чтобы не растерять навыки, и когда Аннаиса просила сопроводить музыкой очередной её танец. Сейчас он тоже сыграл не слишком-то ладно, пару раз ошибся даже в этой простой композиции, но Ви вряд ли способен был это заметить, и вроде ему понравилось. Он сидел, склонив голову набок и прислушиваясь, а потом тихо-тихо сказал: «Спасибо, господин».