Сердце скульптора

Три года спустя Солнечный луч прокрался в комнату и скользнул по лицу Иннидиса. Тот чихнул — и проснулся. — Доброе утро, родной, — с улыбкой сказал Вильдэрин, сидя на полу и глядя на него снизу вверх. Он перебирал и складывал в нужном порядке листы старой рукописи, которую ему доверили взять домой, чтобы починить. Почему-то делать это на полу оказалось удобнее, чем за столом или подставкой для письма. Эти покои, где в первый месяц после приезда разместился Иннидис, очень скоро стали их общими. Комната же Вильдэрина постепенно превратилась в музыкальную, танцевальную, а также в комнату для отдыха и дружеских посиделок. Хотя кровать там по-прежнему ютилась в нише у стены, на ней уже давно никто не спал, кроме разве что нечастых гостей. — Ви, дорогой, ты опять вскочил чуть свет? — пробормотал Иннидис сонным голосом и сел на кровати. — Вообще-то время уже к полудню, — с усмешкой возразил Вильдэрин и аккуратно, чтобы не разлетелись, отложил листы на стол, придавив их маленькой статуэткой в виде читающего паренька из бирюзы, сделанной Иннидисом. Затем скользнул к нему на кровать и поцеловал в раскрытую ладонь. — Просто вчера ты слишком увлёкся, пересчитывая все наши богатства, — рассмеялся он. — Я уже засыпал, и меня убаюкивал шелест писчей бумаги. — На самом деле я пересчитывал скорее расходы, — улыбнулся в ответ Иннидис. — Пытался понять, сколько надо завезти чёрного мёда из Эшмира, чтобы хватило до следующего корабля. Иннидис неожиданно открыл в себе купеческий дар. Точнее, неожиданным это показалось Вильдэрину и только в первые дни, а затем вспомнилось, что он вообще-то ещё в Иллирине постоянно вкладывал деньги в разного рода торговые отношения и зачастую весьма успешно. А вот заниматься этим сам, непосредственно, не мог, ведь там это считалось совершенно неподходящим делом для знатного человека, а его и без того-то воспринимали как чудака. Здесь, в Сайхратхе, на это смотрели куда проще, и Иннидис начал с того, что отправлял отсюда в Эшмир кофе и специи, а из Эшмира привозил мёд и вина. Недавно к этому перечню добавились ещё предметы искусства из разных уголков мира и бирюза из Эхаскии, хотя первую закупку этого драгоценного камня он делал исключительно для себя, для своих маленьких фигурок, одной из которых как раз и стал читающий юноша, подаренный Вильдэрину. Если считать со дня, как они воссоединились в Сайхратхе, то уже через два с небольшим года Иннидис стал довольно удачливым и известным в столице скульптором и торговцем, содержащим три лавки. И если в первые месяцы их жизни здесь его упоминали как «того иллиринца, любовника Текерайнена», то сейчас нередко происходило наоборот, и уже о Вильдэрине порой говорили как о Черноглазике, любовнике Иннидиса Киннеи из Мадриоки. Теперь Иннидис мог позволить себе не брать рядовые заказы на статуи — только те, которые по-настоящему его заинтересовали, а в остальное время работать над своими задумками. Он уделял этому ничуть не меньше сил и внимания, чем торговле, и поэтому часто бывал занят, но для Вильдэрина всегда находил время. Вильдэрин же в свою очередь никогда не отказывался позировать, если это было нужно Иннидису, и получал от этого неизменное удовольствие. Он теперь гораздо больше времени проводил в книгохранилище, переписывая и латая рукописи, чем лицедействуя. И хотя по-прежнему любил перевоплощаться в разные образы, но очень уж его тяготили и раздражали связанные с этим назойливые взгляды вне сцены и любопытство к его обыденной жизни со стороны чужих людей. Чем-то они неуловимо напоминали о временах, когда он был рабом для утех, а господа оглядывали его в дворцовых коридорах, оценивая как возможное приобретение. Он же обязан был улыбаться и опускать взгляд. Раньше он воспринимал такое отношение к себе как должное, иногда даже чувствуя себя польщенным, но сейчас, спустя несколько лет после того, как милосердный Иннидис подарил ему свободу, оно казалось неприятным, а собственная реакция тех дней выглядела странной, неестественной и даже вызывала у него некоторое презрение. Это было тяжело, относиться так к себе былому и стыдиться своего поведения, а потому он не любил и избегал вспоминать о прошлом. Теперь Вильдэрин реже участвовал в дворцовых представлениях, которые не считались обязательными, к тому же на его место всегда находились другие желающие. Он по-прежнему оставался служителем Унхурру в храмовых зрелищах и даже танцевал там, но если вставал выбор между представлением в очередном дворце и тихой и вдумчивой работой в книгохранилище, обычно выбирал второе. Это приносило меньше денег, но не настолько, чтобы подобный выбор стал болезненным. — Схожу на кухню, — сказал Вильдэрин, снова целуя Иннидиса и поднимаясь с кровати, — приготовлю нам наши напитки. А ты пока просыпайся и приходи в себя. Это оставалось их неизменным обычаем — при пробуждении Иннидиса, который обычно вставал позднее, вместе пить кофе и горячий мёд. И как раньше и всегда, Вильдэрин готовил их сам, не обращаясь к прислуге, и это также было частью ритуала. А уж лучшего кофе и свежайшего мёда у них теперь всегда было в избытке благодаря купеческим делам возлюбленного. Поначалу, только-только освоив сайхратский, Иннидис занялся помимо скульптуры ещё и торговлей, чтобы позаботиться о будущем Аннаисы, которая по злой насмешке судьбы осталась почти ни с чем из-за разрухи в Иллирине. Очень скоро, однако, он увлёкся этим по-настоящему. Глаза у него горели, когда он рассказывал о каких-нибудь новых путях или говорил о картине, фигурном подсвечнике или искусной статуэтке, которые удалось найти одному из его людей. А месяц назад случилось почти чудо: Хатхиши в своём Тронте вдруг встретила управителя Ортонара, который управителем, разумеется, уже не был и перебивался случайными заработками. Она отправила его к их с Иннидисом дому. У Вильдэрина до сих пор появлялась на губах улыбка при воспоминании о той радостной встрече. Ортонар рассказал, что бывший особняк Иннидиса устоял во время землетрясения, и те, кто находился внутри, уцелели, только слегка поранились. Чисира с Мори и ребёнком тоже выжили. В деревне после всего им пришлось очень нелегко — погиб урожай, повредились дома, пала часть домашней скотины, — но вместе с многочисленной деревенской роднёй Мори они справились. Южные земли Иллирина откололись от центра и оказались под властью одного влиятельного семейства из провинции Якидис, но в маленьких поселениях и городах это прошло почти незаметно, и хитроумный Милладорин не без помощи Реммиены умудрился сохранить своё положение градоначальника и при новой власти. Осторожный Ортонар, однако, решил, что разруху в стране ещё долго не преодолеть, а потерявшему целостность Иллирину не избежать междоусобицы. Всё к этому и шло, жизнь становилась ещё опаснее, будущее туманнее, вот он и перебрался в Сайхратху, как и многие другие. В итоге не пожалел. Сейчас он управлял одной из лавок Иннидиса, и снова Иннидис был очень им доволен. Вот и вчера рассказывал, как здорово управитель устроил всё в лавке, что чёрный мёд в ней так быстро разошёлся почти подчистую, и пришлось срочно подсчитывать, сколько ещё его надо завезти. Иннидис по-прежнему, когда мог, помогал рабам и подарил свободу уже троим. Первый из них теперь служил в одной из его лавок, а двое других трудились в их общем доме. Вильдэрину казалось, что спасение невольников для Иннидиса больше не сопрягалось с болью и горечью прошлого, и он поступал так только из своей доброты и искреннего сострадания, которые, разумеется, никуда не делись. Ну а Вильдэрин, чем мог, помогал ему с этими людьми, порой узнавая и с неохотой признавая в них былого себя. Когда Вильдэрин с подносом в руках вернулся в комнату, то Иннидис уже выбрался из постели и сейчас стоял на балконе, прислонившись к высокой балюстраде, наслаждаясь ласковым солнцем и свежим воздухом конца весны, последними погожими деньками. Очень скоро задуют песчаные ветра, весна сменится жарким летом, а домой вернётся Аннаиса. Сейчас ученица Вильдэрина жила и обучалась в храме Нергиту, покровительницы наук, наведываясь домой только раз или два в неделю, чтобы позаниматься танцами и увидеться с дядей. Но этим летом её обучение заканчивалось. В общем-то, приближалось к окончанию и её обучение танцам: ещё немного, и она будет танцевать не хуже своего учителя, а там, глядишь, и превзойдёт его. Вот что значит настоящая одарённость! Вильдэрина учили танцам едва ли не с рождения, Аннаиса же занималась ими с семи лет, с перерывами и не всегда последовательно, однако уже сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, неискушённый взгляд не улавливал разницу в её и Вильдэрина мастерстве, и они уже неоднократно танцевали вместе на людях. На звук Иннидис обернулся, возвратился с балкона в комнату и забрал поднос из рук Вильдэрина, мимоходом проведя кончиками пальцев по его запястьям. Поставив напитки на столик у тахты, сам опустился на неё и увлёк его за собой. — Если ты успеешь починить рукопись, то, может, съездим потом на побережье, к Солнечному оку? Сегодня, мне кажется, должен быть красивый закат. Разведём костёр, возьмём у рыбаков мидии, запечём или пожарим… Иннидис любил это место. Он обнаружил его вдалеке от порта, ещё в первый месяц своего появления в Сайхратхе. Вильдэрин тогда весь день был занят, и он бродил один по побережью. Ох уж эта его счастливая особенность — никогда не скучать в одиночестве! Вильдэрин тоже мог находиться с собой наедине, но обычно при этом чем-то себя занимал — музыкой ли, танцами или чтением. Иннидис же зачастую мог просто сидеть, о чём-то размышляя, или неторопливо прогуливаться по улицам. Вот и это место он обнаружил во время одной из таких прогулок, а после показал Вильдэрину. И оно правда завораживало. На ровный берег, покрытый глянцевой чёрной галькой, набегали шипящие морские волны, а из воды торчал, возвышаясь, один-единственный скальный столб. Он заострялся кверху, подобно игле, а у самой его вершины зияло отверстие. В ясные дни рдяное на закате солнце заглядывало в него, и последние лучи на целых несколько минут становились ярче и зримее, создавая потрясающую игру света и тени. — Мне уже не так много осталось, должен успеть, — ответил Вильдэрин. — Завтра отвезу им её, а этим вечером и правда можем отправиться к Оку. Его ответ вызвал у Иннидиса довольную улыбку, и оттого Вильдэрину тоже стало радостнее. И пусть завтра ему надо было подниматься на заре и на весь день ехать в книгохранилище, разве это когда-нибудь останавливало его и мешало провести весь вечер, прогуливаясь с любимым? Сейчас, в конце весны, когда дни были длинными, ночи короткими, а настоящая жара ещё не пришла, работа в книгохранилище не заканчивалась: нельзя было упускать и не использовать это золотое для переписчиков время. На указательном и среднем пальцах Вильдэрина теперь часто можно было увидеть мозоли и следы чернил, которые, впрочем, исчезали, как только время бурной работы заканчивалось. Зимой другое дело. Тогда работать начинали поздно, а заканчивали рано, и редко кто задерживался в скриптории до сумерек, ведь заниматься рукописями при свете ламп и свечей всё равно запрещалось: если по неосторожности опрокинется свеча или прольётся масло, то ценные манускрипты могут пострадать, а то и вовсе начнётся пожар. И если где-то можно было увидеть игру света ещё более восхитительную, чем у скального столба в море, то этим местом, несомненно, был скрипторий столичного книгохранилища. Дневные лучи проникали сквозь множество высоких окон, часть из которых были витражными, и поток мягкого света рассеивался на полу и стенах, падал на писчие столы с подставками и освещал лица переписчиков, страницы рукописей и многочисленные перья, чернила и краски. Вильдэрин обожал атмосферу этой залы, где шелест страниц и поскрипывание перьев сплетались с приглушённым стуком шагов по каменному полу, негромкими разговорами и редким тихим смехом, а запахи краски, пергамента и новой бумаги смешивались с медвяным восковым ароматом. Ему было приятно приходить сюда даже ранним утром, когда ещё хотелось спать. Так было и в этот раз. Войдя под высокие, будто уходящие в небо своды скриптория, он с удовольствием поприветствовал своего приятеля Саргу Римуша, поздоровался с миниатюристами, сидящими у самых окон, кивнул переплётчикам и, наконец, уселся за свой стол в среднем ряду, который поочерёдно делил с другим переписчиком, старым Ханту, тоже работавшим два-три дня в неделю. Сейчас Вильдэрин трудился над манускриптом «Странствие Бихмана-корабельщика по трём морям к Потерянным землям», уже почти заканчивал, после чего должен был передать законченный список миниатюристу, чтобы тот заполнил широкие поля и пустые участки страницы искусными рисунками. Он открыл манускрипт на нужном месте, укрепил под нужной строчкой тонкую деревянную пластину и уже собирался приступить к делу, когда к нему подошёл смотритель скриптория, низенький пожилой мужчина с мелкими седыми кудряшками на голове. — Текерайнен, — обратился он к нему по актёрскому имени, которое в Сайхратхе так за ним и закрепилось (Вильдэрин почему-то не прижилось), — к нам тут поступило несколько текстов на иллиринском. Было бы хорошо, чтобы после «Странствий Бихмана» ты взялся за один из них. Переписал бы на иллиринском, а после мы отдали бы список переводчику. — Конечно! С удовольствием! — откликнулся Вильдэрин. Он вообще предпочитал работать с текстами на родном языке, жаль только, что попадали они к нему нечасто. — В таком случае пойдём, покажу их. Можешь сам выбрать, с которого начать. Он поманил его за собой и привёл в одну из комнат для хранения рукописей. Только что поступившие тексты — два свитка и три кодекса на иллиринском — лежали в небольшом сундучке, сейчас открытом, и смотритель указал на них рукой. Вильдэрин присел возле них на корточки, осторожно взял первую из рукописей — свиток — и отложил. Этот текст — поэма о сотворении мира Суурризом — был ему уже знаком, он читал её ещё в отрочестве, во дворце Эртины. Следующий трактат был научным и слов содержал куда меньше, чем математических формул. Вильдэрин не настолько хорошо знал математику и побоялся что-нибудь упустить при копировании, потому и эту рукопись он отложил тоже. Когда же взял третий манускрипт — грубо сшитый кодекс без обложки и в дурном состоянии, — то чуть не выронил его из рук. Исписанные небрежным торопливым почерком страницы словно жгли кожу и выедали глаза. А наверху, на полях, была приписка на сайхратском другим почерком: «Записано Адданэем Проклятым, царём Иллиринским, год 2464 от основания Иллирина Великого». Вильдэрин знал, что на его лице сейчас отражается только сдержанный интерес, и именно это видит смотритель. Но на самом деле его сначала бросило в жар, а потом он похолодел, охваченный противной внутренней дрожью, от которой закрутило в животе, а к горлу подступила тошнота. Только бы не вырвало! Только бы не сейчас! — Я возьму в работу эту рукопись, если ты не возражаешь, — улыбнулся Вильдэрин и поднялся на ноги, сжимая в руках кодекс. — Эту? — как будто бы удивился смотритель, но затем издал добродушный смешок: — Ну да, понятно! Кому было бы не любопытно прочесть откровения иллиринского царя? А уж выходцу оттуда тем более. Но вынужден тебя разочаровать, — вернулся мужчина к серьёзному тону. — По всей видимости, это подделка, имитация. Хотя те, кто сделал эту вот приписку, — смотритель постучал пальцем по надписи на сайхратском, — надеялись выдать её за записи настоящего Адданэя Иллиринского и продать за большие деньги. Их тоже постигло разочарование. Впрочем, оценщики посчитали рукопись небезынтересной с точки зрения… хм… повествования, поэтому несколько серебряников продавцы за неё всё-таки выручили. Ну а я по той же причине посчитал нужным всё-таки сделать с неё список. Если бы кто-то переложил её в стихи, могла бы выйти неплохая трагическая поэма… — Почему ты уверен, что это подделка? — всё с тем же сдержанным интересом спросил Вильдэрин. Смотритель сразу оживился. Он разбирался в рукописях, по мельчайшим признакам умел отличить происхождение бумаги, на которой они написаны, а по характерным деталям почерка и отдельным ошибкам — примерное время её создания. И он обожал делиться своими знаниями и находками. Вильдэрин же всегда любил слушать этого учёного человека. Смотритель забрал рукопись из его рук, присел на потёртую скамейку возле стены и жестом поманил Вильдэрина сесть рядом. Затем открыл кодекс на случайной странице. — Смотри: первое, что может броситься в глаза даже человеку несведущему, — начал мужчина, — так это иллиринский язык. «Царь» вроде как записывает воспоминания, довольно откровенные, личные и болезненные… Так почему на иллиринском? Почему не на родном языке? Он, напомню, родом из Отерхейна и до двадцати с лишним лет жил там. Но во всей этой рукописи нет ни словечка на языке варваров. Можно было бы объяснить это тем, что «царь» хотел, чтобы его откровения прочли, и прочли иллиринцы. Но тогда записи не были бы выполнены столь небрежно, беспорядочно и грубо, тогда он оформил бы их совсем иначе. Но, видимо, имитатор хотел придать им именно такой вид, как если бы «царь» писал их для себя. Однако в этом случае мы возвращаемся к тому, что тогда хотя бы отдельные фрагменты были бы сделаны на языке степняков. Так может, сочинитель просто-напросто не знал этого языка? — Может быть… — согласился Вильдэрин, припоминая, однако, один диалог из своего прошлого... В то время он ещё думал, будто его слуга Айн не умеет читать по-иллирински, и потому как-то раз зачитал ему вслух один особенно приглянувшийся отрывок из «Песни о Миссунде и Миронире». Айн же, внимательно и не без удовольствия выслушав, поделился соображением, что чувства и переживания здесь переданы так прекрасно и описаны так пронзительно, что на отерхейнском наречии их никогда не получилось бы изобразить столь же ярко. «Почему?» — спросил тогда Вильдэрин. «Да потому, что в моём языке отсутствует добрая половина всех этих слов и понятий, — рассмеялся Айн. — В отерхейнском существует великое множество определений, живописаний и характеристик для степи, коней, воинской ярости и воинских же забав и подвигов, но вот что касается тонких чувств и душевных ран — увы. Определённо, чтобы отразить чьи-то мысли и чувства, я всегда выбирал бы иллиринское наречие. Если бы умел на нём писать, конечно», — быстро добавил он. — Но это не единственная причина, по которой ты считаешь эту рукопись поддельной, так? — Ну разумеется! — воскликнул смотритель, довольный, но не удивленный его интересом: Вильдэрин и до этого не раз расспрашивал его об особенностях той или иной рукописи. — Бумага! Посмотри на неё. — Он потёр пальцами уголок страницы. — Рыхлая, шероховатая, неоднородная и грубая. Дешёвая, словом. Неужели у царя, даже беглого, не нашлось бумаги получше? Но ладно, предположим, что не нашлось… Однако эта бумага ко всему прочему слишком уж похожа на ту, которую делают у нас, на тот её сорт, что доступен простым людям. Видишь, цвет уходит в желтизну? Будь она произведена в Иллирине, оттенок был бы серым. А значит, раз бумага здешняя, то и рукопись, скорее всего, тоже создавалась здесь. Но не может же иллиринский царь находиться в Сайхратхе! Об этом уже было бы известно. Первым делом он явился бы к одному из высших сановников, а то и к самому владыке, и постепенно слухи об этом распространились бы всюду. И это я ещё молчу о том, как и где эти записи — со слов продавцов, разумеется, — вообще были найдены! — А где же они были найдены? — Ну, я, положим, вообще не считаю, что они были найдены где бы то ни было, — хмыкнул смотритель. — Я уверен, что они были целенаправленно созданы. Где-то здесь, в Сайхратхе. Но если ты спрашиваешь меня о том, какую историю их обретения придумали обманщики, то изволь: они нашли эти записи в сгоревшем доме, в бронзовом сундучке, спрятанном в каменной кладке стены. А жильцы того дома — некие отец с сыном — то ли бесследно исчезли, то ли сгорели, хотя обугленных скелетов в доме обнаружено не было. А значит, и уточнить происхождение рукописи не у кого. Очень удобная история, не находишь? — Да, и правда странно, — нахмурился Вильдэрин. У него отлегло от души: всё действительно выглядело так, будто рукопись поддельная, а значит, встреча с прошлым, заставшая его врасплох и почему-то испугавшая, отменяется. Однако уже следующие слова смотрителя заставили его снова похолодеть. — Ну и, наконец, само содержание. В нём слишком многое расходится с общеизвестными событиями, а большая часть записей и вовсе говорит о событиях маловероятных. Чего стоит одна только поездка царя — самого царя! — на рудники за каким-то рабом! Он, конечно, находился тогда неподалёку, в тех же краях, но всё-таки… И разве стал бы правитель выслушивать всё то, что тот раб ему наговорил? Ты пока не читал, но когда прочтёшь, думаю, согласишься со мной. Тот, кто это сочинил, видимо, хотел придать своему сочинению более пронзительное и драматическое звучание, однако он совершенно не представлял, как всё устроено там, на вершине власти. Даже если вообразить, что тот раб действительно был царю настолько важен, ему достаточно было отдать приказ, и невольника просто доставили бы к нему. Хотя такой слезливой сцены тогда, конечно, не вышло бы, — усмехнулся смотритель. — А уж что говорить о судьбах его супруги и дочери! Ну подлинная трагедия же! Которая, опять же, совершенно не совпадает с общеизвестной историей. У Вильдэрина кружилась голова, а сердце билось так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. Ему казалось, что скамья куда-то уплывает из-под него, и он крепко стиснул пальцами её край, словно хотел удержать. Выражение лица, однако, оставалось спокойным, как и голос. — После твоего рассказа мне стало ещё любопытнее прочесть её, — с извиняющейся улыбкой сказал он. — Интересно, приду ли к тем же выводам, что и ты? Может быть… если ты, конечно, позволишь, я мог бы взять её к себе на время и прочесть? Я имею в виду до того, как начну переписывать. Это и для дела будет полезно: почерк не слишком разборчивый, и если я прочту всё заранее, то потом на переписывание уйдёт меньше времени. Смотритель немного поразмыслил, по привычке постукивая ногой по полу, наконец ответил. — Что ж, Текерайнен… Я достаточно хорошего мнения о тебе, ты знаешь. И я ведь уже не раз доверял тебе на время не самые ценные рукописи вроде этой, так почему бы не доверить и её. Не сомневаюсь, что ты будешь с ней аккуратен и не повредишь. Поэтому возьми, если того желаешь. — Спасибо! Честное слово, я буду обращаться с ней очень бережно. Заворачивая рукопись в тряпицу, он изо всех сил старался справиться с собой, чтобы пальцы не дрожали, и ему почти удалось: мелкая нервная дрожь в самых кончиках была едва заметна, и смотритель, кажется, не обратил на неё внимания. Остаток дня Вильдэрин сидел как на иголках. Он переписывал трактат, не улавливая смысла предложений, а взгляд то и дело соскальзывал на лежащие рядом записи… Айна? И он не мог дождаться окончания работы, чтобы сбежать домой и там вчитаться в обжигающие взгляд строчки. В таком состоянии допустить ошибку было проще простого, поэтому Вильдэрин по нескольку раз сверял каждое переписываемое слово, из-за чего работа продвигалась крайне медленно. Но лучше уж так, чем что-то испортить… Он вообще не любил подводить людей, которые что-нибудь ему доверили.

***

Этим утром Иннидис, в отличие от обыкновения, поднялся одновременно с Ви ни свет ни заря, и когда тот отправился в книгохранилище, он выдвинулся в порт, чтобы лично договориться со знакомым владельцем и капитаном небольшого торгового судна, с которым часто работал. Хотел, чтобы тот отплыл в Эшмир раньше, чем планировалось, но, к сожалению, не застал его в порту. Как оказалось, корабль отчалил от берега на самом рассвете, вернуться должен был только на следующий день, и Иннидис немного опоздал. Раздосадованный, он в который раз подумал, что рано или поздно надо будет построить своё судно, пусть это даже будет стоить им с Ви немалых денег. Впрочем, досадовал он недолго. Насладился жареными устрицами и осьминогами, взятыми у портовых лоточников, около часа гулял вдоль берега, потом искупался в заманчиво спокойном сегодня море, где волны наконец-то не сбивали с ног, и вернулся домой в прекрасном, даже благостном расположении духа. В таком настроении всегда замечательно работалось, и было бы непростительно упускать такую возможность. Иннидис сразу отправился в мастерскую, где его ждала начатая скульптура двух танцовщиков, для которых позировали Ви и Аннаиса. Изваяние должно было выйти динамичным и убедительно передавать движение, что всегда было непростой, но интересной задачей. Хотя образ с племянницы был ещё совсем не проработан в деталях, слишком уж редко и ненадолго Аннаиса появлялась дома, зато Иннидис хорошо потрудился над образом танцовщика: Ви, как и прежде, позировал ему терпеливо и с охотой. Танцовщицей же он думал заняться, когда Аннаиса вернётся домой надолго, что случится уже через пару недель… Сегодня, пока Ви не было дома, Иннидис рассчитывал немного поработать над деталями скульптуры по памяти, но так увлёкся, что опомнился, только когда дневной свет потускнел, в животе начало крутить от голода, а на лестнице за чуть приоткрытой дверью послышались шаги. Впрочем, такое с ним случалось не раз и не два, так что удивлён он не был, разве что мысленно посмеялся над собой и снова вспомнил историю с «козлиным мальчиком», которую Аннаиса долго не могла ему забыть. Лёгкие шаги Ви по лестнице приблизились, он что-то сказал слугам, и Иннидис ждал, что сейчас он заглянет в мастерскую и поприветствует его тоже — не только словами, а ещё объятиями и поцелуями, как это бывало каждый раз при встрече. Однако поступь, только-только ставшая громче, быстро отдалилась по коридору и смолкла, и это было странно. Ви никак не мог не обратить внимания, что дверь мастерской приоткрыта, а значит, Иннидис внутри. И не мог пройти мимо, он никогда так не делал. В своём обычном состоянии. Если же не заметил и прошёл, значит, что-то наверняка случилось… Иннидис наскоро ополоснул руки, закрыл мастерскую на ключ и отправился в их общие с Ви покои. Он обнаружил Вильдэрина сидящим у самого окна, откуда ещё проникали последние дневные лучи, бросая неверный серый свет на страницы рукописи, над которой Ви низко склонился. При появлении Иннидиса он вздрогнул и резко вскинул на него полный смятения взгляд. — Что случилось? — с ходу спросил Иннидис, подходя ближе и опускаясь возле него на подушку для сидения. Приверженность к этой детали обстановки они привезли с собой из Иллирина, тогда как здесь, в Сайхратхе, разбрасывать по полу бархатные и войлочные подушки было не принято. Он огладил его колено и стройные икры и переспросил: — Что с тобой, что случилось? На тебе лица нет. — Я… я пока не знаю, — неуверенно, слабым голосом откликнулся Ви, а затем кивнул и глазами указал на рукопись, которую судорожно сжимал в руках. — Вот. Иннидис проследил за его взглядом, прочёл приписку на сайхратском и в потрясении снова уставился на Ви. — Но это же… Откуда? Это правда он написал? — Я пока не знаю, — повторил Ви. — Я пытаюсь читать, но строчки расплываются… — Если хочешь, дорогой мой, я могу прочесть тебе вслух, — осторожно предложил Иннидис, с нежностью погладив его по заплетённым в тугую косу волосам, украшенным золотом и бронзой. — Спасибо тебе, но… сначала я должен сам… Один… — подрагивающим голосом и извиняющимся тоном сказал Ви. — Прости… — Ничего, я понимаю, — мягко улыбнулся Иннидис и отошёл к стойке с масляными лампами. — А строчки расплываются наверняка из-за тусклого сумеречного света. Я зажгу для тебя светильники, если не возражаешь. — Я люблю тебя, — вместо ответа сказал Ви. — Ты моё бесценное сокровище. — А ты моё, — откликнулся Иннидис, поджигая от свечи сразу десяток ламп. Затем пододвинул стойку ближе к нему, коснулся губами его макушки и сказал, что спустится в гостиную, поужинает и чего-нибудь выпьет, а то живот уже сводит от голода, и не нужно ли передать слугам, чтобы для Ви тоже принесли чего-нибудь поесть — прямо сюда, в эти покои. — Нет-нет, ничего не нужно, — мотнул головой Вильдэрин. — Всё равно мне пока кусок в горло не лезет… так я волнуюсь. И не нужно, чтобы слуги это видели, но и притворяться перед ними я тоже не хочу. Я и так прикидывался спокойным весь день в скриптории … это тяжело, я очень от этого устал... Иннидис его понимал и не понимал одновременно. То есть да, ясно, что обнаружить записи, написанные бывшим слугой, господином и предавшим другом из уже отдалённого прошлого, должно быть волнительно, но, будь он на месте Ви, испытывал бы скорее волнение от любопытства, а не ту тревогу и смятение, от которых подрагивают кончики пальцев и голос. Впрочем, с ним случалось подобное и прежде, и потому Иннидис знал, что в таких случаях ему иногда просто надо дать время справиться с тревогой, а иногда помочь ласковыми прикосновениями и тёплыми словами, которые обычно тоже его успокаивали. — Тогда я поужинаю, — сообщил Иннидис, — а потом сам принесу тебе что-нибудь выпить и перекусить. На всякий случай, если вдруг захочешь. — Спасибо, — слабо улыбнулся Ви, но хотя бы голос прозвучал уже увереннее. Перед уходом Иннидис склонился над ним и поцеловал в висок, Ви ответил коротким объятием, и затем они расстались на полвечера. Вернувшись в покои с подносом, на котором стояли две чаши, кувшин с вином и блюдо с сырными лепёшками и оливковым маслом с зеленью, он обнаружил Ви сидящим на тахте. Рукопись лежала подле него, а поверх неё покоилась его рука. Длинные пальцы с узкими ногтями слабо уловимым и вряд ли осознанным движением царапали шершавую бумагу. Похоже, Ви дочитал записи, и они его расстроили. — Иннидис? — опомнился он и встал ему навстречу, оставив рукопись в покое. — Извини, сам не знаю, как так вышло, что я будто прогнал тебя… И потом не сообразил, что уже столько времени прошло… Я ведь уже давно дочитал, но всё почему-то сидел и… — Всё хорошо, милый, — проговорил Иннидис, отставив поднос на столик и привлекая его к себе. Тот зарылся носом ему в шею, глубоко вздохнул, и Иннидис ощутил, как тело Ви расслабляется в его объятиях. Они простояли так довольно долго, прежде чем Вильдэрин поднял голову, и тогда Иннидис выпустил его из рук и спросил: — Ну что, это он? — Да… И там есть обо мне тоже… Теперь я наконец знаю… вспомнил, что я ему говорил тогда, на шахте. И вообще это всё ужасно… Не столько то, что там обо мне, сколько то, что потом случилось… — сбивчиво заговорил Ви. — То, что случилось с ним самим и с Аззирой. Если только это правда. Мне сложно даже представить, что бы я чувствовал на его месте. — Что же там такое? Он только слабо помотал головой и ответил: — Я не смогу передать. Лучше сам прочти… И Иннидис прочёл. И этот жуткий обряд с жуткими убийствами действительно пугал и потрясал, но всё-таки отнюдь не беды царя Адданэя вызвали у него сопереживание и не судьба царицы Аззиры, хотя читать это всё и было страшно и горько. Но, в конце концов, этих людей он не знал, а то, что слышал о них прежде, не возбуждало в нём какой-либо симпатии. Настоящее сострадание в этих записях у него вызвал в первую очередь Вильдэрин. И снова он с трудом мог вообразить, что же испытал его возлюбленный, какие муки, если действительно думал и произнёс те пропитанные безысходностью слова, записанные царём. В рукописи они прерывались чувствами и репликами самого царя, но всё равно было сложно представить, какие усилия пришлось сделать над собой истерзанному и ослабевшему невольнику, чтобы выразить всё то, что он хотел выразить. Наверное, это лишило его последних сил. Возможно, именно после этих усилий он и превратился в тот полутруп, который немного позже привезли к Иннидису. «Я уже мертвец, — говорил он. — Посмотри на меня: я больше не человек, а гниющая плоть. Я больше не могу жить, мне незачем жить вот таким и я не хочу этого. Не хочу жить и помнить все то, что со мной было и что со мной творили. Боли стало слишком много, и я ее больше не чувствую. Вообще ничего не чувствую — только хочу отомстить. И моя смерть здесь, в этом проклятом месте — единственная доступная мне месть. Я немного изучил тебя, пока ты притворялся мне верным слугой и другом... Сначала ты делаешь подлость, а потом извиняешься, коришь себя и думаешь, будто этим искупаешь вину. Но когда я умру — очень скоро, — ты будешь знать, что я так тебя и не простил и что ты уже никогда не сможешь попросить прощения. И я верю — раз уж ты приехал сюда, за мной, — что тебя будет мучить это хотя бы слегка. Ведь ты будешь знать, что я — тот самый человек, который однажды спас тебе жизнь, тот, кто доверял тебе, кто никогда тебя не предавал и не предал бы. И я же — тот самый человек, которого ты раздавил, сломал и уничтожил своим безразличием и жаждой власти. Я сдохну здесь, как больная скотина, в которую меня превратили, и ты будешь помнить об этом. И это станет моей местью. За себя и всех остальных, кого ты использовал и чьи жизни разрушил. И знаешь что? Если ты хочешь хотя бы немного облегчить свою вину, то ты позволишь моей мести свершиться, и ты уйдёшь, ты оставишь меня здесь догнивать. Потому что больше у меня нет никаких желаний, потому что это — моя единственная и последняя воля». — Родной мой! — в сердцах воскликнул Иннидис, прижимая Ви к себе. — Должно быть, тяжело было читать всё это и вспоминать. — Тяжело, — не стал спорить он. — Мне отчего-то вообще с каждым годом всё сложнее вспоминать прошлое и не испытывать при этом горечи. Но всё-таки не это меня так… убило. А осознание, насколько же бессмысленным всё это оказалось. Он разрушил многие жизни, и если бы не ты, мой Иннидис, если бы не ты — моё спасение, любовь и удача, — то и моя жизнь тоже была бы разрушена. Но ради чего? Всё, чего он смог добиться, для него же самого обернулось настоящим кошмаром, а заодно и для всего Иллирина. И может, он вообще уже мёртв. Наверное, кто-то увидит в этом справедливое возмездие. А я вижу только бессмысленность… Иннидис ничего не ответил, вместо этого поднёс ему чашу с вином и принялся расплетать его волосы, одновременно поглаживая, доставая из них изысканные украшения и складывая рядом на столик. Ви закрыл глаза, отпил из чаши и, отдавшись его рукам, скоро расслабился. — Мне очень приятно, — промурлыкал он, как тогда, давно, когда они ещё не были вместе, и как шептал много раз после, — что ты трогаешь и гладишь мои волосы. До мурашек. — Я знаю, — тихо откликнулся Иннидис, касаясь губами его шеи. — Потому я это и делаю. И ещё потому, что мне самому это нравится — перебирать твои волосы… Ви повернулся к нему, глядя затуманенным, дурманным взглядом, и высвобожденные из косы волосы стекали ему на плечи красивыми волнами. Он потянулся к Иннидису губами и скользнул пальцами по его бёдрам, груди и шее; Иннидис, конечно же, сразу пропал, как всегда не способный и не желающий противиться ласкам своего прекрасного любовника. И только около полуночи, когда после любовных игр они ещё только готовились ко сну и Ви убрал рукопись в один из сундучков в стенной нише, Иннидис спросил: — Что ты собираешься делать с ней дальше? — Не знаю… — нахмурился Ви. — Но я точно не хочу её переписывать. И не хочу, чтобы её переписал кто-то другой. Я попробую уговорить смотрителя отдать или продать мне её. Может быть, это даже получится. Он считает эти записи не слишком умелой подделкой, а потому не очень ценит… Как по мне, лучше бы они и вовсе сгинули.

***

Вильдэрин действительно хотел бы, чтобы рукопись исчезла или чтобы он на неё не наткнулся. Он предпочёл бы никогда не вспомнить, что сказал тогда Айну, и не узнать, что потом с Айном случилось. Однако ни то, ни другое было уже неосуществимо. Да и уничтожить рукопись он уже не смог бы, даже если бы вдруг решил обмануть доверие пожилого смотрителя (чего он, конечно, делать бы не стал). Ни намеренно портить записи, ни лгать, будто потерял их, он тоже не собирался. А вот ввести смотрителя в некоторое заблуждение и уговорить продать их он мог попытаться. На следующий день его ждало служение в храме Унхурру, где он играл одну из первых ролей и поэтому никак не мог пропустить зрелище. Но уже через день, снова явившись в книгохранилище и только-только подготовив своё место к работе, сразу же отвёл смотрителя в одну из комнат для хранения манускриптов и, отдав рукопись ему в руки, выразил и объяснил свою просьбу. Он сказал, что пришёл к похожим выводам о её происхождении, что и смотритель, но что рукопись тем не менее показалась ему интересной. Однако он сомневается, стоит ли её переписывать, ведь многие могут поверить в её подлинность, а если эта история потом в устном пересказе уйдёт в народ, то не начнутся ли в Сайхратхе истерические поиски иллиринцев, даже отдалённо похожих на исчезнувшего царя? Ему же, Текерайнену, эта история приглянулась просто как история, и он мог бы выкупить эти записи для себя, если бы смотритель это позволил… На протяжении всей его речи пожилой мужчина слушал внимательно и то хмурился, то в задумчивости жевал губами и вертел рукопись в сухих тонких пальцах. Но когда Вильдэрин дошёл до своего желания её выкупить, смотритель вдруг прервал его и протянул одновременно понимающе и удивленно: — А-а-а! — Он кивал, глядя на кодекс, потом опять на Вильдэрина и снова на кодекс. — А-а-а! — повторил он и быстро добавил: — Постой-ка, а как уж тебя звали раньше, до Сайхратхи? Ты говорил, да я запамятовал… Говорил. Точно говорил. Зря. Но кто ж знал… Теперь он молчал, и смотритель, снова протянув своё «а-а-а», бросился шелестеть страницами рукописи. Наконец нашёл нужное место и пробормотал: — Вильдэрин… Он скользнул взглядом по его шее и перекрытому татуировкой шраму, и Вильдэрин тут же прижал к этому месту ладонь. И ведь он вроде бы давно уже забыл об этом своём жесте, а гляди-ка, всё равно в неожиданной ситуации сделал это невольное и неловкое движение. От смотрителя оно, конечно, не ускользнуло. И то ли он хотел добиться от Вильдэрина прямого признания, то ли просто не подумал, как это повлияет на собеседника, но зачитал негромко и быстро: «Едкая вонь ударила мне в нос. Я едва не задохнулся и почему-то зажмурился, а открыв глаза, снова увидел его. И я его не узнал. Передо мной стояло существо в проржавелом железном ошейнике, настолько обезображенное, изъязвленное, что в нем с трудом можно было опознать человека. Он покачивался на трясущихся ногах и придерживался рукой о стену, чтобы не свалиться вновь на колени. Это существо не могло быть Вильдэрином! Его лицо, разбитое и почернелое, сплошь покрывали кровоподтеки, во взгляде единственного глаза застыла мука, второй глаз закрывала иссине-красная опухоль. И я не мог поверить, что этот жалкий урод, остриженный почти наголо, со следами рваных ран на черепе, с отсеченным ухом и кривым багровым шрамом на прежде гладкой шее когда-то был блистательным красавцем Вильдэрином! Я мгновенно забыл всё, что хотел сказать, что сочинил по дороге. Просто стоял, смотрел и не верил. Потом выдавил: — Вильдэрин?.. — Вильдэрин мёртв, — прохрипел он так тихо и слабо, что я едва расслышал. Его рот, его дёсны кровоточили, и мне показалось, что у него, может быть, не хватает зубов. — Ты нашёл не того. Меня называют доходяга Ви, а ещё псина. Как тебе больше нравится, Великий? Я откликаюсь на любое из…» — Хватит, — взмолился Вильдэрин. — Пожалуйста, прекрати! — Почему-то из чужих уст написанные слова звучали невыносимо, хотя он сам только недавно их читал. И перечитывал. — Я не могу это слышать. Пожалуйста. Он повесил голову, отвёл взгляд. Ему было стыдно. За то, что он таким нелепым образом пытался обмануть смотрителя, и за своё прошлое почему-то, в котором он позволил сотворить с собой всё это, и смирился с этим, и если бы не Иннидис… — Ну-ну, мой мальчик, — мягко потрепал его за плечо смотритель. — Надо было просто сказать мне. Или ты думаешь, я совсем бесчувственный? Хотя история, конечно, удивительная… Чтобы сам царь!.. Но знаешь, лучше бы о ней и правда никто не узнал, иначе тут такое начнётся! — С этими словами он вложил рукопись ему в руки и накрыл их своей ладонью. — Спрячь это или уничтожь. Как хочешь. Но поиски иллиринского царя на этой земле нам и правда ни к чему. А ты… Не каждому удаётся после такого воссоздать свою жизнь заново и сохранить любовь к людям. Тебе следует собой гордиться. Вильдэрин, конечно, гордился, но… — Это не я, это всё Иннидис... Смотритель только поулыбался и, больше ничего не сказав, пошаркал прочь из комнаты.

***

Всё-таки эта проклятая рукопись не давала Ви покоя. Прошла уже неделя с тех пор, как она появилась в их доме, а Ви всё никак не мог о ней забыть. А тут ещё задули пыльные ветра, и Иннидис с Ви и домочадцами, заранее пополнив запасы, закрылись внутри, выходя наружу только задать корм лошадям, собакам или набрать воды из колодца. Времени стало много, а тратить его было почти что не на что. Стояла удушающая жара, и о работе над скульптурой не шло и речи, как и о танцах Ви, который по-прежнему их любил. Липкие от пота, они целыми днями вместе сидели в своих покоях за плотно закрытыми ставнями, много говорили, играли в «Круги и обманки», пили освежающий щербет и кое-как омывались водой из медных тазов и кувшинов, иначе от прилипчивой духоты было не спастись. Неудивительно, что мысли Ви, не занятые ни лицедейством, ни работой в скриптории, ни большинством из прочих его занятий, то и дело возвращались к злосчастной рукописи, пропади она пропадом. Ви снова и снова перечитывал отдельные места, они вгоняли его в уныние, а он всё равно перечитывал, как будто пытался что-то найти, что-то такое, чего не заметил в один из предыдущих разов. — Как я мог позволить всё это? — иногда тихо вопрошал он Иннидиса. — Я ведь даже не сопротивлялся… — Ну а что ты мог сделать? — тупо отвечал Иннидис, понимая, что его ответ недостаточен, но не зная, что ещё сказать и чем помочь. Когда песчаные ветра иссякли, они оба вздохнули с облегчением. Как, впрочем, и вся Сайхратха. И пока оставалось несколько дней до зрелища в Высоком храме и до открытия лавок Иннидиса (сначала надо было отовсюду выгрести проникший в щели песок), они решили съездить в соседний город, расположенный за грядой невысоких холмов, а потому чуть меньше страдавший от песчаных вихрей. Там они думали немного отдохнуть от всё ещё висевшей в воздухе пыли, которую только дождь окончательно прибьёт к земле. Но летние дожди приходили обычно только через несколько дней после ветра, а отдохнуть хотелось уже сейчас. И помимо прочего этот город славился своими купальнями, что также было немаловажно, особенно для Ви. — Я чувствую себя ужасно грязным, — говорил он, потирая ладонями свои руки и плечи. — Таким грязным, что самому противно. — Мне ты нравишься даже грязным, — смеялся Иннидис. — Но в купальни мы, конечно, наведаемся сразу по приезде. Потому что вот сам себе я грязным совсем не нравлюсь. Янтарные купальни, названные так из-за инкрустированных янтарём орнаментов на стенах, отличались от прочих своими огромными ваннами с благоухающей водой, в которую щедро добавляли отвары душистых трав, и горячим паром, насыщенным ароматами хвои и эвкалипта. Удовольствие это стоило немалых денег и доступно было только людям состоятельным, а потому, как правило, там было не слишком людно. Хотя в день, когда Янтарные купальни посетили Иннидис и Ви, народу оказалось больше обычного: после пыльных ветров многие спешили себя побаловать. Однако они без труда нашли себе место на мраморной лежанке в просторной зале для пара, а потом и в широкой глубокой ванне у полутёмной стены, куда забрались сразу оба. Ви нежился и едва не мурчал от удовольствия, и Иннидис, глядя на него, тоже. После такого вдвойне приятно было отдохнуть в небольшом съёмном домике цвета топлёного молока, простом, но удобном, с уютной деревянной мебелью внутри, уже приготовленном к их приезду — они не впервые в нём останавливались. Омытые душистой водой и ароматным паром, они валялись на чистых хлопковых простынях и то болтали, то любили друг друга, а потом заснули в обнимку. Проснувшись же, обнаружили, что за окном прошёл небольшой дождь — он случился раньше, чем обычно, — и воздух теперь влажен и чист. И разве можно было не прогуляться по посвежевшим улицам? Конечно же, они прогулялись. По потемневшим после дождя широким мостовым и небольшим переулкам, уводящим то вверх, то вниз. До заката ещё оставалось время, и людей на улицах встречалось немало: вельможи и простые горожане хотели насладиться первыми часами после дождя. Понимая это, на улицах тут же появились и лоточники, и музыканты, и нищие — калеки и оборванцы — в надежде на подаяние. Один из таких как раз стоял возле закрытой сейчас хлебной лавки, мимо которой шли Ви и Иннидис. С его шеи свисала кружка для милостыни, правая рука отсутствовала по локоть, а на левой не хватало трёх пальцев. Худой и невысокий, густо обросший тёмной щетиной, он выглядел по-настоящему несчастным и жалким. Ви привычно вытащил из поясного кошелька несколько медяков и уже протянул руку к кружке, как вдруг замер и отступил на шаг. На оборванце же и вовсе лица не было. Он уставился на Ви так, словно узрел восставшего из мёртвых. Уже в следующий миг Иннидис понял, что для этого человека — бывшего надзирателя и нынешнего беженца и калеки — всё так и было. — Ты… псина, — с чёрной злобой прошипело чудовище. — И весь в золоте… господская подстилка. Тебя давно должны были жрать черви… Иннидис не знал, чего стоило Вильдэрину сохранить видимость ледяного спокойствия. — Я и правда предпочитаю золото другим металлам, — невинным голосом сообщил Ви, после чего небрежно уронил в кружку подготовленные медяки. — Вот. Выпей за моё здоровье, раз уж черви меня не сожрали. Он окинул своего бывшего мучителя безразличным взглядом, изогнул губы в надменной улыбке и двинулся прочь. Тот в слепой ярости бросился следом (и на что он, калека, рассчитывал?), но натолкнулся на острие кинжала, которое Иннидис приставил к его груди. — Ни с места! — процедил он, не способный изображать хладнокровие так, как это умел делать любовник. — Только дёрнись, и клянусь, это тебя будут жрать черви. Эта сволочь, кажется, всё-таки осознала собственное бессилие и, побледнев, что-то забормотала — что-то похожее на извинения, — после чего трусливо попятилась. Иннидис уже не раз убеждался, что многие бессмысленно жестокие люди на самом деле довольно трусливы, и проклятый мерзавец только подтвердил его мнение. Отпихнув бывшего надзирателя от себя подальше, он в два шага нагнал Ви, догадываясь, что как только они отойдут выше по улице, завернут за угол или скроются за каким-нибудь домом, то Ви отпустит себя, и ему понадобится помощь, чтобы совладать с сильными эмоциями. К сожалению, он не ошибся. Стоило улице уйти вбок, и Ви свернул в ближайший закоулок и согнулся, упёршись ладонями в каменное ограждение узкой лестницы, ведущей вниз. Его трясло и долго тошнило, и он задыхался от рвоты, а потом опустился на корточки и закрыл лицо руками. Иннидис присел рядом, обнял его, прижал к себе, и так они сидели какое-то время. Мимо проходили редкие прохожие, и уже начинало темнеть, но ему было всё равно. Наконец Ви немного отдышался и выдавил: — Почему?.. Всё же так хорошо шло… Почему прошлое вдруг набросилось на меня, как… как грабитель из-за угла? Как камнем по голове… Я теперь… Иннидис, ты сочтёшь меня сумасшедшим, но я теперь снова будто грязный, будто мы не были утром в купальне. — Это всё из-за рвоты, — мягко ответил Иннидис, понимая, однако, что, скорее всего, это вовсе не так. Но сейчас главное было хотя бы немного его успокоить. — Одежда испачкалась, во рту, должно быть, мерзко... Пойдём в наш сегодняшний дом. Там ты умоешься, переоденешься и снова почувствуешь себя чистым, вот увидишь. А если нет, то завтра же мы опять посетим купальню. Хочешь? Ви покивал, неуверенно поднимаясь на ноги. — Только… давай вернёмся в дом по другой улице, ладно? — Конечно. Иннидис приобнял его за плечи, и вместе они двинулись по длинному кружному пути. Теперь он жалел, что они выбрались на прогулку пешком, а не на лошадях. Тогда этого отвратительного и тяжёлого для Ви происшествия можно было избежать с большей вероятностью. Добрались они уже в полной темноте, когда на небе вовсю горели звёзды и яркий месяц. В доме они разожгли светильники, а потом Ви долго и тщательно умывался, и Иннидис не торопил. Когда же он вернулся, переодевшись в короткую тонкую тунику из светлого хлопка, и сел рядом на низкую кровать, Иннидис налил им обоим заранее припасённого вина. — Как ты? — спросил он. — Всё ещё чувствую себя грязным, — пожав плечами, невесело усмехнулся Ви. — Тогда сходим завтра в купальню ещё раз. — Ты же понимаешь, что дело совсем не в этом и что это не поможет. — Понимаю, — признался Иннидис, поглаживая его по обнажённому колену. — Но послушай, Ви, дорогой мой: он больше не имеет над тобой власти. Ты же его видел? Жалкий опустившийся человек. — Но именно это меня так сильно и потрясло! Я ведь узнал его даже до того, как он заговорил, а значит, он не так уж сильно изменился. Но тогда, раньше, он казался мне огромной, зловещей, нависающей надо мной тенью. Непобедимой. А теперь я увидел, что он… он совершенно обычный. И да — жалкий. И, признаюсь, я рад, что теперь он нищий калека. Но ещё я думаю: каким же тогда был я сам, если позволил подобному человеку сотворить со мной всё то, что он сотворил? Как я дал ему такую власть надо мной и даже не попытался себя защитить? Как я мог быть таким, — он понизил голос до шёпота, — ничтожным? — О боги, Ви! — почти возмутился Иннидис. — Тебя отправили рабом на шахту, бесправным и безоружным. Ну что ты мог сделать? — Вокруг было множество острых камней, руки у меня не были связаны, а терять мне уже было нечего. По крайней мере, я так думал, что нечего... Но мне даже в голову не пришло хотя бы попытаться… забрать его с собой. Почему? Я начал задаваться этим вопросом ещё когда прочёл записи Айна… Я не нашёл ответа тогда, и сейчас тоже нет. Но мне очень сложно теперь не презирать того себя, которым я был, который допустил всё это. Который не пытался спастись, зато использовал собственные страдания ради очень странной мести, которая, наверное, того не стоила… — Ты был славным добрым юношей, который прежде не сталкивался ни с такими местами, ни с такими людьми, и ты понятия не имел, как себя вести в таких случаях. И уж точно ты не должен казнить себя за это. — Ты, конечно, прав… — пробормотал Ви. Иннидис вообще-то догадывался, что Вильдэрин не слишком искренен в своём согласии и всё равно грызёт себя за то, что оказался беззащитен перед злом, представшим в образе невзрачного жалкого существа. — Вот что, милый мой, — вздохнул Иннидис, приглаживая его волосы, — если хочешь знать моё мнение… — Хочу… — То тебе бы спалить эту рукопись ко всем демонам и постараться забыть, что она вообще существовала. — Я хотел это сделать, но не смог. И ещё хотел… это, наверное, глупо… но я хотел найти Айна. Если он здесь и если он жив. Не спрашивай зачем, я сам не знаю точного ответа и не знаю, что собирался сказать ему или о чём спросить, но почему-то мне казалось, что это важно… Только я совсем не знал, с чего начать, вот и оставил эту мысль. — Надо было начать с того, чтобы рассказать об этом своём желании мне, — хмыкнул Иннидис. — Если ты считаешь, что эта встреча может быть важна… — Я не знаю точно… — Но если ты хотя бы предполагаешь, то я помогу. Мне ведь неоднократно приходилось разыскивать рабов, я знаю, как это делается и с чего начинать. А разыскивать свободных людей — это почти то же самое. — Правда? Ты сделаешь это для меня, ты поможешь? — А разве случалось иначе? Ви обхватил его за шею, спрятал лицо у него на груди и закинул одну ногу на его бедро. Но равновесия в такой позе они не удержали и вскоре с нервным смехом повалились на кровать.

***

Знойное лето сменилось осенью, снова отъярились песчаные ветра, и жара пошла на убыль. Вильдэрин теперь до нескольких дней в неделю, как только выпадало свободное время, занимался танцами с повзрослевшей, но всё ещё порывистой и несдержанной Аннаисой. Дважды они даже станцевали на пиру, куда ученица уговорила его отправиться. Танцевать она там жаждала не столько для всех гостей, сколько для одного определённого гостя — очень привлекательного и в меру знатного юноши, который вызвал её интерес. Ответного интереса она уже тоже добилась, что, в общем-то, было неудивительно. Её юность и яркая внешность, необычная для Сайхратхи, бойкий нрав и искусность привлекали внимание многих, а то, что она к тому же была знатной и далеко не бедной наследницей, позволяло относиться к ней всерьёз. После одного из занятий танцами, когда Аннаиса ушла к себе, он вышел в сад: там Иннидис высекал на спинке мраморной скамьи, по её краям, львиные головы. Вильдэрин не спешил отвлекать возлюбленного и стоял, любуясь его вдохновлённым лицом, озарённым лёгкой улыбкой, и его горящим взглядом, направленным на камень под его рукой. В итоге Иннидис сам заметил, что уже не один. — Ви, дорогой мой! Иди скорее ко мне! — окликнул он его и, когда Вильдэрин подошёл, легонько обнял его и добавил: — У меня есть новости. Об… Айне. — Что? Он нашёлся? — Возможно… Мне сказали, что похожий по описанию человек живёт в Тирне, в маленьком доме с одним только старым слугой и с мальчиком лет семи-восьми, которого знают то ли как его сына, то ли как племянника. Перебрался туда, когда сгорело предыдущее жильё. Он всем говорит, что из Отерхейна и что его имя Варут. Он мало с кем общается, ведёт незаметную жизнь, обучает воинскому искусству детей мелкой знати и купцов средней руки. На днях я жду караван с товарами из Эхаскии, нужно будет заняться ими. А потом, если хочешь и будешь свободен, можем съездить в Тирну. — Вместе? Ты отправишься со мной? Это было бы прекрасно, потому что, честно говоря, когда я думаю об этой… встрече, мне отчего-то делается сильно не по себе. И мне будет легче, спокойнее, если я буду знать, что ты где-то близко и что я потом смогу сразу же тебя обнять. — Конечно же, мы отправимся в Тирну вместе. Иного я и не предполагал. — Спасибо! Тогда поедем после осеннего равноденствия? Я должен участвовать в зрелище, ты же знаешь… — Не только знаю, но и обязательно приду смотреть, — рассмеялся Иннидис. — Как всегда.

***

Тирна оказалась городишком в глуши, по сравнению с которым даже Лиас смотрелся столицей. Окружённая самыми настоящими лесами, она лежала вдали от важных трактов и торговых путей. В воздухе здесь разливались ароматы смолы и хвои, большая часть домов была построена из дерева, а местные жители в основном жили за счёт леса: отправляли и сплавляли в соседние города древесину, ставили силки на дичь и охотились с собаками. Лес, как объяснял Иннидис в ответ на недоумение Вильдэрина, также подходил и для тренировки некоторых воинских навыков, в которые входило далеко не только владение оружием, но также умение устраивать засады и скрываться, добывать пропитание в походе, обустраивать воинский лагерь… Поэтому не так уж странно, что Айн — если это и правда он — выбрал такое место для жизни. И вот, держа лошадь под уздцы, Вильдэрин стоял перед высокими деревянными воротами, за которыми скрывался деревянный же дом: из-за сплошного забора торчала островерхая крыша. О том, что служитель Унхурру Текерайнен желает говорить с ним, человеку по имени Варут сообщили ещё накануне, через слугу. Теперь этот старый, но всё ещё крепкий прислужник, открыв ворота, без лишних вопросов забрал лошадь и поставил её у коновязи, а Вильдэрина проводил в дом, где усадил на покрытую овчиной скамью в первой от входа комнате, видимо, выполнявшей роль гостиной. Сказав, что сейчас же доложит хозяину о посетителе, он потопал прочь. Пытаясь справиться с волнением, Вильдэрин принялся оглядывать скупую обстановку комнаты: стойки с оружием, сундуки у стен, холодную сейчас жаровню в углу и две скамьи, обращённые к окнам, из которых лился яркий солнечный свет. На одной из этих скамей Вильдэрин сейчас и сидел. Дверь находилась за спиной, и когда за ней послышались шаги, а потом она скрипнула, открываясь, он хотел обернуться — и почему-то не смог. — Господин Текерайнен? — раздался голос Айна, хорошо узнаваемый, хоть он и произнёс это на сайхратском и с акцентом. Вильдэрин оцепенел и весь подобрался. Он догадывался, что эта встреча не будет для него лёгкой, но не думал, что окажется настолько не готов к ней, что даже не найдёт в себе сил обернуться. Он очень боялся, что Айн снова, как раньше, начнёт нелепо и по-детски извиняться или поделится своим горем в расчете на сочувствие, как он уже делал раньше, чтобы его простили. И Вильдэрин, конечно, сочувствует ему и уже не злится, но готов ли он сказать об этом вслух? Он не был в том уверен. — Может, он заснул? — шепнул прислужник. — Я не сплю, — тихо, едва узнавая свой напряжённый голос, откликнулся Вильдэрин. — Пусть слуга выйдет и закроет за собой дверь. — Конечно, — ответил Айн, и в его интонации Вильдэрину тоже почудилась настороженность. — Будь добр, Нир, согрей для Тавира сырную похлёбку, он скоро должен вернуться. Дверь снова скрипнула, открывшись и закрывшись, за ней раздался и смолк топот старого прислужника, и Айн повторил: — Приветствую, господин Текерайнен, чем я могу помочь? За спиной прошелестели шаги — это Айн подошёл ближе. И если сейчас Вильдэрин не справится с собой, не возьмёт себя в руки, то Айн обойдёт скамью спереди и всё равно увидит его и узнает. А лучше всё-таки выбрать момент самому… Он медленно поднялся, опираясь ладонями о сиденье, и затем так же медленно и плавно обернулся. — Здравствуй, — произнёс он тихо, по-иллирински. Айн дёрнулся, отшатнулся, отвернулся и зажмурился на несколько мгновений, потом снова открыл глаза и больше уже не отводил ошеломленного взгляда. Уголки его губ подрагивали, и, побледнев, он выдохнул: — Вильдэрин… О боги… Это ты, это правда ты… Вильдэрин… Спасибо… Спасибо тебе! — Что?.. — вырвалось у Вильдэрина, ведь он ждал совсем не этого. Он растерялся. — За что ты благодаришь? Я даже ничего ещё не сказал. — Это… неважно! — с горячностью выпалил Айн. — Что бы ты ни сказал мне сейчас, хоть даже проклял, я уже благодарен тебе. Спасибо, что позволил мне узнать, что ты жив! Спасибо тебе за это. — Я вообще-то не хотел… Я думал остаться для тебя мёртвым, но… Вот. — Он достал из наплечной сумки рукопись. — Ко мне случайно попала твоя вещь… эти записи. Я приехал отдать тебе их. — Он помедлил, глядя Айну в глаза, в которых читались боль и изумление. — Мне очень жаль. Правда жаль, что с тобой случилось всё это. Такого я тебе не желал и не пожелал бы. Даже когда ненавидел. — «Когда»?.. — переспросил он с надеждой в голосе. — Когда. Уже нет. Прошло. — Вильдэрин… спасибо тебе, — снова выдохнул Айн, благодаря его не то за рукопись, которую забрал из его рук, не то за признание, что ненависти больше нет, а может, за всё сразу. После недолгой паузы он сказал: — Я думал, мои записи сгинули в том пожаре… Как они попали к тебе? — Мне вручили их в скриптории столичного книгохранилища, чтобы переписал. Но я не переписывал! — быстро уточнил он. — Хотя, конечно, прочёл, не смог удержаться. — Это ничего… — горько усмехнулся Айн. — Я заслужил. Я же тайком, исподтишка прочитывал все твои послания к Великой… — Я догадался. Как только узнал, что ты умеешь читать на иллиринском. Но в моих посланиях к ней не было ничего тайного, кроме моей любви, а она и так ни для кого не была секретом. — Всё равно… я казню себя и за это тоже. Повисло молчание, отчаянно неуклюжее: и правда, что ещё они теперь могли сказать друг другу? Вильдэрин разглядывал его, с удивлением отмечая, что Айн — Аданэй — изменился и не изменился одновременно. В этом году Вильдэрину исполнилось столько же, сколько примерно было Айну, когда они познакомились — около двадцати пяти, — но выглядели они сейчас ровесниками, словно время не имело власти над кханади Отерхейна, и он оставался всё так же молод и красив. И в то же время что-то в нём бесследно исчезло: живость взгляда, неуловимое обаяние и подкупающая чем-то лёгкость, даже легкомысленность. Теперь он казался задумчивым, погружённым вглубь себя и замкнутым. Хотя было бы, наверное, удивительно, останься он после всего прежним. — Так ты теперь… Текерайнен? — нарушил Айн молчание. — Черноглазик… Я слышал о тебе, когда жил в прежнем месте, ближе к центру страны. И всё гадал, что же артисту из столицы могло понадобиться в этой глуши. Уже придумал, что, может, у Текерайнена какой-то внебрачный сын, которого он не хочет показывать в столице или… — он неловко усмехнулся и махнул рукой. — Уже неважно, да, о чём я думал? — Не знаю, — пожал плечами Вильдэрин. — А мальчик, который живёт с тобой, он?.. — Тавир. Мой названый сын. Я нашёл его, единственного выжившего, в разрушенной рыбацкой деревне. Не смог там и оставить, взял с собой. И потому я до сих пор ещё жив. — Как это связано? — Да так… просто. — Айн болезненно поморщился и помотал головой, будто это не стоило обсуждения. Наверное, ему просто не хотелось говорить об этом. — Так ты теперь Варут? — спросил Вильдэрин, уводя разговор в сторону. — Я, признаться, не знал, как к тебе теперь обращаться. Айн? Аданэй? Варут? И потому никак не обращался. — Варут. Лучше так. Айн, Аданэй — оба этих имени прокляты, я их ненавижу. — Я долгое время тоже думал, что всю жизнь буду ненавидеть имя Ви, — признался Вильдэрин. — Но потом меня начал называть так Иннидис и мои друзья, и я полюбил это имя тоже. — Ну, в моей жизни уже несколько лет не было никого, кто мог бы называть меня прежними именами. По крайней мере, до сих пор не было, — криво улыбнулся он и глянул на него в ожидании. Прекрасно понимая, как это прозвучит, следующие слова Вильдэрин произнёс как можно мягче: — Меня в твоей жизни тоже больше не будет, Айн… Варут. Извини. — Нет-нет, я понимаю. Я и не рассчитывал, просто… вырвалось, — сказал он и быстро сменил тему: — А Иннидис, которого ты упоминал, это кто? — Иннидис? Он мой друг, мой возлюбленный, мой безумно талантливый скульптор! — губы Вильдэрина при упоминании Иннидиса сами собой расплылись в улыбке, и он ничего не мог с собой поделать. И Айн вдруг улыбнулся тоже, словно радуясь за него. И скорее всего, он правда радовался. — Это Иннидис меня спас тогда и даровал свободу. А потом полюбил. И я его тоже. И… вообще-то я тебе о нём однажды уже рассказывал, только сам ещё не знал, что это он, — усмехнулся Вильдэрин, находя ситуацию презабавной. — Ты должен помнить ту статую юного невольника во дворце, которую я так обожал… — Я помню! — воскликнул Айн. — Так это он её создал? — Да, — снова улыбнулся Вильдэрин. — Ты тогда в насмешку предлагал мне найти того скульптора. — В итоге я нашёл его сам. Точнее, он — меня. — Я очень рад за тебя, Вильдэрин, — серьёзно сказал Айн. — Ты не представляешь, насколько для меня важно видеть тебя таким. Не только живым, а свободным, счастливым и как прежде прекрасным и великодушным. Спасибо, что позволил мне увидеть тебя таким. Я знаю, я уже говорил это, но не устану повторять. — Мне самому тоже… стало легче, — сказал Вильдэрин, просто чтобы что-то сказать, не оставлять его благодарность, вроде бы искреннюю, без ответа. Но, прислушавшись к себе, он понял, что не соврал: на сердце и в самом деле полегчало. — Наверное, я тебя простил… И поэтому — вот так. Да и для меня ведь всё в итоге вышло к лучшему, как это ни странно, — он смущённо пожал плечами, не зная, что ещё добавить и стоит ли. Айн, видимо, тоже не знал, что ещё сказать, хотя в ответ на прозвучавшее признание его глаза заметно увлажнились. Пора было прощаться, и, наверное, именно Вильдэрин должен был сделать это первым, а вовсе не Айн, который, конечно, не захочет его прогонять. Скорее, наоборот, он был бы рад его задержать — он вообще смотрел на Вильдэрина так, словно всё ещё не мог поверить и не мог насмотреться, и от этого делалось немного неловко. — Мне, пожалуй, надо идти, — сказал он. — Меня ждёт Иннидис, а нас обоих ждут дома. Я был… — Слова давались с трудом, но всё же он чувствовал потребность произнести их. — Да, пожалуй, я всё-таки рад был тебя увидеть… услышать. И я… желаю тебе добра. И успокоения. — Он хотел бы пожелать ему и счастья, но не мог, потому что сам не верил, что после таких страшных потерь счастье для Айна по-прежнему возможно. — Спасибо, Вильдэрин. За всё. Сегодня ты сделал меня немного счастливее. Береги себя. И Иннидиса. Вильдэрин кивнул ему и уже двинулся к двери, когда Айн его окликнул: — Подожди! Он обернулся на пороге, и Айн хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! Подожди, пожалуйста, я сейчас! — Он судорожно зашарил в своей поясной сумке, через минуту что-то оттуда вытащил. — У меня ведь тоже есть одна твоя вещь… И только когда Айн вытянул руку вперёд, Вильдэрин увидел — то был давно потерянный им гребень с бирюзой. — Я помню, — продолжал Айн, — когда-то он был тебе дорог. Не знаю, дорог ли он тебе и ныне, но… Вот, — он подошёл и вложил гребень ему в руку, — возьми, пожалуйста. Ты просил его найти. И я нашёл, только слишком поздно, уже после твоей… как я думал, смерти. Он завалился в щель между стеной и полкой, несколько зубчиков поломалось, но… — Ты всё это время носил его с собой? — удивился Вильдэрин. — Спасибо! — вполне искренне сказал он, разглядывая этот искусно выполненный костяной гребень, в который бирюза была вставлена не просто каменьями, а фигурками: слонов, птиц и даже крошечных человечков. — Он всё ещё мне дорог… И это действительно оказалось так. И сейчас он стоял в этой просто обставленной комнате, но как будто вернулся в царский дворец Эртины. И он смотрел на гребень в своей руке, но видел не его и даже не погибшую повелительницу — он видел себя в тот день, когда получил его в подарок, а потом и в тот день, когда его утратил. Он видел того наивного и чистого душой юношу, которым был. Того юношу, который был открыт любви и миру настолько, что готов был дарить всего себя, ничего не ожидая и не прося взамен. И он смотрел ему в глаза — в глаза себе былому — и поражался, как же мог хотя бы на миг отнестись к тому себе с презрением? Может быть, тот Вильдэрин не умел защитить себя и не знал, как это делается, — никто и не воспитывал в нём этого умения, — зато он сделал всё, чтобы себя сохранить. И уж точно не презрения он за это заслуживал, а только сочувствия, понимания и любви. Вильдэрин погладил гребень большим пальцем, убрал в сумку и повторил: — Спасибо, Айн… Варут. Спасибо, что сохранил его. Он и правда оказался для меня очень важен. — Повинуясь внезапному стремлению, он обнял своего бывшего слугу и господина за плечи и сказал: — Прощай, Айн. Пусть у тебя и твоего названого сына всё сложится хорошо. Больше не задерживаясь, он вышел из его дома, вскочил в седло и, не оборачиваясь, поспешил к своему Иннидису, который дожидался его на приглянувшейся лесной опушке, сказочно красивой в обрамлении пушистых рыжих сосен и усеянной цветущим морским луком. И пока он ехал, он снова и снова пытался осмыслить свои чувства. И это было непросто, но это же было для него и очень важно. Он только сейчас понял, что с некоторых пор, пусть и почти неосознанно, начал делить свою жизнь и даже всю свою личность на две части: до и после шахты. И они, эти две жизни и личности, были словно бы отделены и отдельны друг от друга. Но сегодняшняя встреча с Айном и этот гребень непознаваемым, почти магическим образом протянули нить между Вильдэрином прошлым и Вильдэрином нынешним, между Ви и Текерайненом, между рабом и свободным человеком, связав их всех воедино. И осознание этого вдруг привело его в такой восторг, что захотелось немедленно поделиться этим с Иннидисом. Завидев его на опушке, Вильдэрин уже издали крикнул: — Иннидис! — Он подлетел на своём Шафране, примяв сочную траву, спрыгнул на землю и, отпустив лошадь пастись, бросился в его объятия — тот как раз поднялся ему навстречу с поваленного соснового ствола. — Я вернулся! — Ты выглядишь до неприличия счастливым, милый, — рассмеялся Иннидис. — Встреча с прошлым оказалась не такой страшной? — Я и есть счастливый, — проговорил Вильдэрин, ласкаясь к нему. — Я счастлив любить тебя. И я счастлив, что меня любишь ты. А ещё сегодня я понял… это странно прозвучит… но я понял, что достоин любви и был достоин её и раньше. — А ты сомневался в этом, дорогой мой? Если так, то я рад, что сомнения тебя оставили. Но всё равно расскажи мне о них подробнее. Дома. Если хочешь, конечно. — Ты же знаешь, с тобой я всегда становлюсь бессовестно болтливым, — с нежной усмешкой сказал Вильдэрин и прильнул к его губам в поцелуе. КОНЕЦ