вечер пятницы

Его способ сбросить стресс, уйти в отрыв в сексе. Причём, чем больше пользуют его, тем ему лучше. Его разматывает от того, чтобы долго кому-то лизать или сосать. Когда его бесцеремонно нагибают у барной стойки и ради приличия интересуются: хочет он в резинке или без? Почти всегда без. Он знает, что посетители клуба чисты, а ему нравится чувство вытекающей из дырки спермы. Теплые капли, невозможность сжаться, быть просто вещью, которую перекидывают из рук в руки. Он язвит, грубит, хохочет, как Сатана, абсолютно разнузданный, пристаёт к парню у стойки. Раскосые глаза, поцелованная летним зноем кожа. — Хочешь отсосу, Покахонтас? Тепло улыбки в уголках губ, откровенное смущение и белый браслет на запястье. «Мотылек». — Просто отсос? У него глубокий приятный голос человека, у которого есть небольшая квартира в центре, стандартная работа офисного клетка, отпуск два раза в год и стабильная почва под ногами. Он звучит, как тот с кем Сукуна завёл бы собаку, дом в пригороде и водил бы друзей на барбекю. Он звучит, как его типаж. — Горловой, — шепот обжигает чужую щеку. — Даже позволю тебе обхватить горло рукой и почувствовать как ты движешься внутри. Соглашайся. Ладонь похозяйски облапывает чужой пах. Рёмен стелится, стелится, стелится перед парнем. Тот — солнечный отблеск от спокойной глади озера. Фиалковый лимонад по венам и обещание скорой грозы. В воздухе пахнет озоном. — Хорошо, — лиловый сияние подсветки целует его руки и лицо. — Хочешь прямо здесь? Сукуна, плавно опускается на колени, игриво смотрит снизу вверх. Он показательно трется лицом о ширину джинс, мокро ведет языком по грубой ткани, прежде, чем задействовать руки и едва ли приспустить штаны со своего нового знакомого. Покахонтас — шаткое неверие, опускает ладонь на розовую макушку, перебирает мягкие пряди и едва давит на затылок, подталкивает к чему-то более решительному. — Я не монашка… — О, то есть под этим старьем меня ждёт сюрприз? — смех вибрирует по венам. И вправду ждёт. Аж два. Никакого белья, лишь белая полоска незагорелой кожи от плавок, жёсткая темная блядская дорожка на лобке и сверкающий в неоне подсветки пирсинг на влажной багровой головке. — Я без… — боги, ну что за летский сад? Рёмен осаждает Покахонтас одним взглядом. Конечно, никакой резинки. — Кончишь на лицо? — больше грязи, меньше мыслей. Он откровенно льнет кожа к коже, подставляется, показушно, позволяя горячей плоти лечь на лицо. Он трется о ствол щекой, прикрывая глаза. Давай, красавчик, меньше мыслей. Больше действия. Крупная ладонь прикрывает рот. Парень — нефть волос по плечам, расширенные зрачки и негромкий выдох, что чередуется с ругательством. Он вжимается поясницей в барную стойку. — Хочешь поиграть в маленькую порно-актрису? — лисьи интонации кицунэ. Инкуб, что выдоит из тебя все соки. — Ахегао не обещаю, но будет эффектно, — кончик языка дразнит тяжёлый, увитый венками член. — Давай, Покахонтас, не строй из себя невинность. Не здесь. И желательно не сейчас и не с ним. Сукуна видит, Сукуна знает, такие, как этот — прижмут к стенке у бара, будут удерживать навесу, размашисто вколачиваться, пока у партнера мозг в кучку не соберется. Ладонь в волосах оттягивает пряди на затылке вынуждая запрокинуть голову. Фиолетовые лучи светомузыки слепят, до горячих дорожек слез по щекам. Рановато. — Если только будешь хорошим мальчиком и действительно славно поработаешь глоткой, — бесы в лавандовом омуте тянут Рёмена на дно. /ну? и что он говорил? / Мерцающие от слюны губы, плотное кольцо, что сжимается вакуумом. Игры с уретрой. Ладонь, что ныряет под ткань джинс и обхватывает поджавшиеся яички. Сукуна играет, ласково поглаживает, спускается поцелуями вниз, мокро причмокивает. Лижет, будто псина, тянет джинсы почти до колен. Покахонтас и не против. Прерывистые выдохи, что глушит техно. Рёмен целиком в процессе. Посасывает, показательно сплевывает густую слюну на головку. Целует, целует, позволяет толкнуть бедрами в тесную влагу рта. Позволяет оттянуть стенку щеки. Смотри, смотри, смотри, делай, что хочешь. На крупных руках Покахонтас вздувшиеся вены. Он рычит что-то неразборчивое, обхватывает пальцами голову Сукуны. — Просто… не двигайся. Все что остаётся, это стать послушный воском, растечься, смотря на коленях перед незнакомцем, что толкает членом в горло. Глубокие ритмичные толчки. В ушах шумит. Все, что прекрасно слышно, это отчетливый липкий звук траха. Слюна течёт по подбородку, а глаза слезятся от невозможности сделать нормально вдох. Стенки горла распирает от объёма. Сукуна буквально за ды ха ет ся под этим парнем. Сукуну просить дважды и не нужно… он смаргивает остатки себя, солёной влагой по щекам. Сочный звук того, как головка проскальзывает вовнутрь, упругие стенки гортани обнимают бархат кожи. Он низко стонет, посылая вибрацию вдоль всего ствола и замирает, когда Покахонтас заставляет его уткнуться носом в пах. Темные волоски щекочут лицо. Короткие вдохи и выдохи. Сквозь пелену тумана слез — только свето-музыка и чужой расплывающийся акварелью образ. На пах давит массивный ботинок, и Сукуна… буквально скулит. — Высуни язык, — обрубок приказа. Покахонтас неспешно отстраняет его голову от себя. На язык падают первые солоноватые капли, по лицу течёт. Рёмен зажмуривается в тот момент, когда чувствует вязкую влагу, скатывающуюся по ресницам. // — Все нормально? Нормально? Тянет посмеяться, но вместо этого Сукуна лишь обнажает бритву улыбки и вытирает мокрое от воды лицо. Покахонтас благородно довел его до уборной (и оргазма в придачу, но это такие ебанные мелочи, на фоне его патологического рыцарства). — Более чем, Покахонтас, — старая остатки разбитого мейка. — Более, чем. Скромно припрятанная в рукавах вселенной улыбка вежливого мальчика, что по утрам переводит старушек через дорогу. - Сугуру. Сугуру Гето, - его ладони упираются по обе стороны от бедер Сукуны, ловя в кольцо. Ловушка расставлена, но бежать из нее никуда не хочется. - Люблю, когда мое имя часто повторяют в постели. Ну. Постели Рёмен ему обещать не может, но... трах у зеркала в туалете после глубокой глотки, вполне себе.