Миссия провалена

Это неправильно. И противоречивые чувства, в равной степени убивают, огнем прожигая душу до щемящей, невыносимой, тлеющей пустоты. И вновь заполняют чем-то волшебным, окрыляющим настолько, что разум застывает на мгновение, растянутое до предела, а потом все время вселенной обрушивается смертоносным лавовым потоком, а с ним чертов рой жалящих мыслей. О предательстве. О боли. О желании. Невыносимо настолько, что мало кричать, мало бежать. Остаётся только задыхаться в пламенных, обжигающих объятиях, не в силах вырваться, но также до бесконечности, до дрожи, до слез не желая этого. Пальцы силятся вцепиться в рассыпанные по земле дреды, лишь бы унять, остановить, забыться, но властные руки отнимают эту и без того зыбкую возможность вернуть контроль над своим разумом, молящим о действии, и голосом, давно сорванном, угасшем еще в тот момент, когда губы позволили себе столкнуться с чужими губами. Уже родными губами. А теперь нет и сил, тело враз ослабло, обезумело, раз подалось навстречу рекому, принимая в себя целиком. Это неправильно, о Эйва, но почему так возбуждающе… *** Пандора полыхает тысячами призрачных оттенков. Мягкие сумерки не позволяют скрыть ни одного малейшего движения в этом тонком неоновом разноголосье красок. Где небо и земля? Их грани переплетены так плотно, что кажется, будто космос как на ладони вокруг тебя, будто звезды спустились к ногам и окутывают чарующим светом каждую травинку. В это время каждая тень обретает причудливую форму, но если на столь далекой, хоть и родной планете, это вызывает ненавязчивый, но пробирающий до основания страх, то здесь, среди чуждой ему, дикой, необузданной природы, таящей опасность на каждом шагу, чувствуется спокойствие. Впервые. Он никогда не пускался в пространные философствования, он находил эту мягкую созерцательность пустым баловством, ребячеством, уделом слабых. Ему казалось, что настоящий боец — тот, кто пойдет по головам ради того, что дорого, кто подчиняет себе людей, кто достаточно жесток, чтобы отдать приказ, и кто не может позволить себе слабость, не только сострадание по-настоящему, но и душевное спокойствие. Это не дозволено, это роскошь. Душа должна огрубеть, поступиться всем, подавить все, чтобы не болело сердце, чтобы ничего не чувствовать. Ни стыда, ни пустых ликований, ни любви, ни… Как глупо — вот так стоять, чувствуя себя невообразимо странно. Какая глубочайшая ирония — получить шанс на жизнь с чистого листа, но с ощутимо тяжелым грузом прошлого. Находиться в дисгармонии с собой и с пресловутой душой, которая просится на волю, которая что-то для себя решила и упрямо третирует разум хоть раз прислушаться: «Больно! Мне больно»! Слышишь ли ты? Именно сейчас, когда в руках сила, возможности, опыт и сильное молодое тело, идеально подходящее для выживания в суровом и отвратительном ему мире. Который так хорошо, каждой клеточкой, каждым нейроном ощущается как глоток жизни, как пульсация единого организма, где ты его часть, важная часть. Пандора. Претящая ему Пандора с ее бесящими синими ублюдками. Со стороны Вселенной это даже не ирония, а чистой воды сарказм. Насмешка, настолько едкая, что пробирает смех. Но вот он здесь — среди ночного великолепия, среди сполохов неона, среди брызг иноземных красок тут и там, в синем теле и его сердце бьется в унисон с этим миром, который больше ему не ненавистен и это чувство ощущается как серьезная, масштабная, глобальная потеря. Когда-то он мечтал. По крайней мере, у него есть такие воспоминания. Это были инфантильные грезы ребенка о других мирах, это были желания подростка в будущем завести семью и жить в счастье и гармонии и, наконец, это были осознанные действия, которые разбили мечты о реальность. Может быть, когда он впервые открыл глаза на Пандоре, то почувствовал хоть толику предвкушения, может быть, обнимая женщину он подумал о доме и тепле, но вживленная память смазала эти моменты, как нечто незначительное для их настоящего владельца. Размышляя об этом, реком смотрел в бездонное небо, понимая, что не скучает, что большей потерей было бы покинуть это место и человека, что вдруг стал дороже его никчемной жизни. Паук, сын истинного владельца его воспоминаний, мирно спал, положив голову на колени рекома, будто ничего не случилось всего то час назад. Они не связаны биологически. И общего прошлого как родителя и ребенка у них никогда не было. Теперь их разделяли виды, возраст, мировоззрение… и кровь. Куоритч смотрит на свои длинные синие пальцы, сжимает ладонь, а после слышит краем чувствительного уха, как лежащий спиной к нему парень моргает. Обостренные чувства восприятия окружающего мира уже не новы, но всякий раз раскрываются с разных сторон и это даже любопытно. Майлз не знает, что теперь говорить, не знает кто они теперь друг для друга, не знает, что делать дальше. Хвост дергается как в священном ужасе нервного припадка, а по нейрокосе пробегает сладкая истома, захватывает мысли и падает в сердце, сминая стены, выстроенные вживленным разумом. Как же он попал. Рука тянется к спутанным волосам и нежно проводит по ним, отчего парень резко выдыхает и мычит. Вокруг неоновая ночь и тишина. — Ты не спишь, — тихо произносит реком и смиряется с тем, что миссия провалена.