Цвет во льду

В городе, не большом и не маленьком, жил юный человек. У него был дом и была семья. Был друг, может, даже не один. Словом, на первый взгляд ничем этот человек не выделялся из многих других. Но все же что-то отличало его. Что-то, что сложно увидеть, да и почувствовать не каждому удастся. У юного человека, год за годом, остывало сердце. Сначала ему было страшно. Ему казалось, что из затемненных углов комнаты к нему тянутся черные-черные руки, желающие разорвать его на части. Что из теней на него пристально смотрят, выжидая, существа. Он не знал, как они выглядят, но все равно боялся их. Но он сказал себе, что не стоит того, чтобы за ним кто-то охотился. Он ничего из себя не представляет. А значит, не нужно обращать внимания на странности. Они не могут быть предназначены ему — ведь он никому не нужен. И так затих в юном человеке голос его души.

***

Юный человек продолжал жить, и, казалось, что все в его жизни пошло на лад. Он отвечал тогда, когда его спрашивали; он улыбался тогда, когда человеку должно улыбаться; он молчал, когда человеку должно печалиться. Он не знал, насколько честен в своих чувствах. Но остывшее сердце билось одинаково и при правде, и при лжи. И он перестал задумываться об этом. Ведь есть те, кто скажут, как нужно думать и к чему стремиться. Голос приходской проповедницы рассказывал о первородном вестнике зари, о коварном Творце, и о Знании, что людской род получил через падение первейшего из существ. И раз в год, в самую длинную ночь, люди, что приняли его Знание, восхваляли его Жертву в свете синего, как лед, пламени. Говорили, что преуспевшим в своем служении открывается в эту ночь Знание о мире, скрытом от обычного взора. Что они смогут вознестись выше любого живого существа, в бескрайние просторы, доступные только созданиям высшего разума. Однако, хоть торжественность проповеди приводила юного человека в трепет, что-то внутри него сжималось в страхе. В бескрайних просторах, думал он, наверняка одиноко и холодно. Почему мы должны хотеть туда попасть? Что-то давно забытое кольнуло в его душе, когда в темном ночном небе он увидел яркую золотистую звезду. Что-то, давно затихшее, позвало его идти за ней. И он пошел. Мимо заснеженных домов, мимо увядших цветов, мимо облетевших деревьев — юный человек, почти срываясь на бег, не обращая внимания ни на что вокруг, мчался к свету первой звезды.

***

— Не страшись, дитя. Первый свет ночи оградит тебя от мороков тьмы. Над ним возвышался ангел. Он знал, что это ангел — почти такой же, которого изображали в приходской святыне. Светлый, воздушный, бесконечно далекий. Они выглядели почти одинаково — сияющие белокаменные фигуры, правильные до невозможности лица. Но, все же, он чувствовал, что этот ангел другой.  Первородный свет утра, знакомый с ранних лет, казался серьезным и холодным, внушительным до дрожи. На него, почему-то, было страшно даже взглянуть лишний раз — как будто бы статуя из бело-серого камня могла обратить в камень и его за малейшую непочтительность. Сейчас же его будто бы завернули в теплое одеяло. Юноша никогда не думал, что свет может пахнуть — летними цветами, свежей травой, диким медом. Хотелось бы сказать, что так легко и уютно он чувствовал себя только дома. Но, на самом деле, сейчас ему было даже лучше, чем в собственной постели. И в этот момент он осознал, что всю свою жизнь хотел найти именно этот уют. Что-то раскалывалось в сердце от этих ощущений, разбивалось на части.  И каково же было удивление юного человека, когда, подняв взгляд на ангела, он увидел слезы на его глазах. — Почему ты плачешь, вестник? — Потому что слышу, как твоя душа пробуждается, дитя. И как зарождается в ней Спасение. Юноша смотрел на ангела широко открытыми глазами, и чувствовал, как что-то до невозможности горячее катится по его щекам. — Почему мне так больно? Почему все внутри горит? — Потому что оттаивает твое сердце, дитя. Слишком долго тебя окружал холод. И потому с таким трудом тебя отпускает темный лед. Белые, отливающие золотом крылья осторожно укрыли юношу, и тот обессиленно упал на землю. Маленькие белые цветы окружили его, и прямо напротив сердца расцвела большая желтая лилия.

***

— Затихшему гласу Небес стало не хватать собственных овец, раз захотелось привлечь чужих? Пепельный ангел с поникшими крыльями говорил тихо — и оттого его голос походил на настороженное змеиное шипение. — Падший свет забывает, что последним детям Творца дана свобода воли. Ежели дитя тянется к свету, то лишь потому, что изначально был им дан свет. Ангел, все еще укрывающий юношу своими крыльями, безмятежно улыбался в ответ — но, несмотря на это, пристально следил за пепельной фигурой, блуждающей рядом. — Тогда почему лишаешь разума верных тебе? Ведь они же должны быть свободны, — криво усмехнулся пепельный ангел, — вольные в выборе между познанием и бездумным существованием. — Сердце не менее прозорливо, — отвечал ему истинный вестник Небес, — и порой знает ответ лучше разума. Не только ведь разум отличает последних детей от иных существ. Падший расхохотался, и смех его походил на треск ледяных гор. — Тогда не удивляйся тому, что сердце его разорвется от сомнений в собственной верности. Ангел хотел что-то сказать в ответ, но вдалеке послышались человеческие голоса. Сначала они звучали разрозненно и нестройно, но потом крики становились все яснее, громче и яростнее. «Нар Альсамахи! Слава Великому Небу и его ясному огню! Нар Альсамахи! Порождения неверной тьмы станут пеплом!» — Похоже, — пепельный ангел повернулся по направлению к голосам, — даже гневный пламень решил почтить нас в эту ночь. Какая жалость, что он не явился сам.