Это начинает быть очень похожим на Рождество

Баффи делает пряничных человечков. Она нашла рецепт, купила ингредиенты, приготовила тесто. Раскатала тесто в блестящие бурые пласты. Сейчас она вдавливает в раскатанное тесто сверкающие формочки для печенья в виде людей, вырезая армию пряничных человечков. Ангел очень обеспокоен. - Так… тебе ведь не нравятся пряники, - говорит он, наблюдая за ней с безопасного расстояния. Кухня делает Баффи странной. Тут тебе и швыряние самых разнообразных вещей, и ругательства настолько грязные, что он честно шокирован, слыша их произнесёнными её милым голосом, и воткнутые в стену ножи. Или вот это, что почему-то ещё тревожнее. - Верно, - сладкозвучно отвечает Баффи. Она продолжает вырезать своих маленьких человечков. - Так… мы делаем пряничных человечков - потому что…? Баффи бросает на него злобный, злобный взгляд. Он немного расслабляется; он привык видеть у неё такое выражение лица в этой комнате. - Потому что сейчас Рождество, - говорит она и возвращается к своему проекту. И начинает напевать. Ангел раздумывает, не вызвать ли врача. Или священника. - Баффи… - Ты когда-нибудь ел имбирные пряники? Или это будет для тебя новым вкусом? После ошаньшушивания Ангел много времени уделял открытию новых вкусов. К сожалению, его новообретённый интерес к еде начался, пока он ещё восстанавливался после атаки на Чёрный Шип, и только когда Спайк сделал комментарий по поводу его жирной задницы, а Баффи ответила: «Он не жирный! Он просто немного… пухленький, и я считаю это милым», Ангел понял, что нужно поднимать свою задницу, зажившую или нет, и идти в спортзал, если он хочет всё, что может предложить кулинарный мир. Через год после своего Аламо* Ангел и здоров, и подтянут, и отказывается признавать, что Спайк когда-либо преподавал ему какой-нибудь урок. [* Битва за Аламо (1836 г.) - самая известная битва Войны за независимость Техаса; прим. пер.] - Эм, нет, мы… мы ели их, когда я был ребёнком. Я всё ещё не понимаю, почему ты печёшь… Баффи не слушает. Баффи снова напевает, напевает песенку, которую Ангел не может распознать, и радостно вырезает маленьких человечков из своего теста. И ладно бы были только пряничные человечки. (Ну, не ладно – это всё равно было бы странным и нервирующим.) Но есть ещё сахарное печенье, остывающее на столе в ожидании глазури, и две дюжины макарунов в духовке. А вчера были пироги. Пироги. Множественное число. А в холодильнике есть индейка, и Баффи уже приготовила начинку, он видел, как она... Ангел распознаёт песню. «Это начинает быть очень похожим на Рождество». Ладно, тут определённо что-то не так. Ангел, махнув рукой на личную безопасность, делает несколько шагов к жене. - Баффи... ты нормально себя чувствуешь? «Это начинает быть очень похожим на Рождество, куда бы ты ни пошёл». Баффи улыбается. - Конечно, милый. Я чувствую себя отлично. «Скоро колокола начнут…» - Тебя… совсем ничего не беспокоит? «А заставят их звонить те рождественские песни, которые ты поёшь…» - Не-а. «Прямо в твоём сердце» Ангел подбирается ближе. У Баффи почти закончилось тесто для вырезания. - Совсем ничего? Баффи смотрит на него, её рот слегка приоткрыт, глаза широко распахнуты и сияют рождественским воодушевлением. - Ангел, нет! Я в порядке. Перестань меня донимать! Она шикает на него, чтоб он ушёл, но он остаётся на месте. - Ты не... ты в полном порядке? Баффи пронзает его взглядом. - Да. В полном порядке. Уходи! - Когда он не двигается с места, Баффи берёт деревянную ложку, которой замешивала имбирное тесто, и размахивает ею, как оружием. - Серьёзно, мистер. Вас когда-нибудь шлёпали деревянной ложкой? - Да, - отвечает Ангел, прежде чем понимает, что это риторический вопрос, глупая угроза, а не требование конкретной информации. Баффи краснеет. - Кто? Она просто слишком хорошенькая, когда краснеет. Ангел забывает о своих опасениях по поводу её одержимости выпечкой; он сокращает расстояние между ними, обнимает её за талию. Баффи роняет ложку, когда губы Ангела находят её губы, и он поднимает Баффи, словно она совсем ничего не весит. Она в воздухе и в его объятьях, и она позволяет своему весу лечь на него, на его широкую грудь, ловкие руки и тёплый рот, потому что единственная альтернатива – позволить воздуху завладеть ею. Ангел минутку кружит их, нерешительно. Баффи закрывает глаза; она чувствует себя балериной из музыкальной шкатулки, полностью контролируемой, но всё равно танцующей. Она расслабляется в объятьях Ангела и срывает поцелуи с его сладких уст. Он бережно укладывает её на кухонный стол. Её волосы каскадом ниспадают с края, и мгновение он просто смотрит на неё, раскрасневшуюся, прекрасную и ждущую его. Он целует её в губы, и его ладони обхватывают её челюсть, затем заползают под её свитер, двигаются по плоскому животу к мягким грудям, и её соски твердеют из-за него, как по волшебству, словно он колдун, оживляющий спящий цветок. Он расстёгивает её бюстгальтер, и её груди, тяжелые и горячие, падают ему в ладони, а её шея выгибается, и его плоские человеческие зубы нежно смыкаются на её мягкой плоти, и она закрывает глаза и позволяет ему укусить её. Свитер исчез, и бюстгальтер исчез, и его рот на её грудине, его зубы сжимают чувствительную плоть то одной, то другой её груди, и его руки возятся с её молнией, узкими джинсами и крошечными трусиками, а Баффи задыхается и прижимается к нему, и её голос - гортанное мурлыканье, щекочущее ему ухо: сейчас, сделай это сейчас. Секунды - и он внутри неё, и он тонет под водой, и он не может дышать, яркие вспышки света ослепляют его. Очень, очень тепло и правильно, он там, где должен быть, и Баффи стонет песню сирены, зовёт его, зовёт его, зовёт его. Он должен был это предвидеть, но он всегда в итоге терпит кораблекрушение у её берегов. Детка, да, так хорошо; и её ногти впиваются в его руки, и это больно, но он хочет, чтобы любое ощущение длилось как можно дольше, вечно, и он просто закрывает глаза и чувствует боль и чувствует, каково быть внутри неё, и чувствует сжимающую агонию восхождения, ведущего к освобождению. Баффи поднимает бёдра, покачивает ими, словно волны накатывают и накатывают и накатывают, и его имя срывается с её губ, торжественно и веско. Вспотевший, тяжело дышащий и находящийся там, где должен быть, Ангел прижимается к ней. Она неподвижна, и он неподвижен, и он остается внутри неё даже после того, как действие заканчивается. Там, где должен быть, там, где должен быть, там, где должен быть. Маленькие ладони Баффи обхватывают его лицо. Она целует его, и Ангела укачивает. Он никак не сумеет ходить в реальном мире по нестабильной земле после такого. - Я просто хотела, чтоб у тебя было хорошее Рождество, - говорит она. Ее голос тихий и хриплый, и Ангел ощущает, как слова эхом отдаются в её груди. - Это твоё первое, поэтому я хотела... Я хотела, чтобы оно было идеальным. Я что, рехнулась с этой выпечкой? - Мне не нужно печенье, чтобы быть счастливым, чтобы провести счастливое Рождество. - Да ну? - Её губы изгибаются, изгибаются в стиле «Я принимаю твой вызов», и если б он уже не был по уши в неё влюблён, он бы влюбился в неё прямо сейчас. – А что тебе нужно? Он целует и целует её. - Только ты. Мне нужна только ты. Макаруны подгорают, и никто этого не замечает.