PTICA

      Звук, оповещающий о том, что система отказывает в данных показаниях, привлекает внимание. Заставляет его отвлечься от рассматривания свободолюбивого творения.       — Мэм, прошу прощения, ваш пропуск недействителен.       Контролер прячется за стекловидным ограждением, которое, как пропасть, разделяет пункт контроля и их машину. Мэри слышит эти слова и не может в них поверить, поворачивает ключ в скважине, дабы гул машины стих, и полностью опускает окно, судорожно поджимая губы. Натаниэль чувствует ее напряжение. Он устремляет свой льдистый взгляд на контролера: тот еще несколько раз проводит картой по сканеру, но система вновь отказалась допускать их на территорию.       Взгляд его ни капли не меняется. Контролер не реагирует на это, а просто позволяет им дальше оставаться у въезда на территорию. Отрицательное мотание головой – Мэри напряженно, почти тягостно, вздыхает, будто на нее обрушивается невероятный груз. Глаза контролера хладны да пронзительны, он внимательно следит за каждым движением женщины, потому что это его работа — контроль. Он контролирует даже мальчика, что наблюдает то за своей взволнованной матерью, то за птицами, нависающими над пустырем. Вокруг лишь степь, земля без толковой растительности. Весь этот вид, — пустота природной красоты, — ему приходилось видать чаще, чем собственного отца, к которому они как раз-таки и приехали.       Рано утром мать подняла его с такими горестными глазами, словно желала оповестить о чем-то плохом, собрала какие-то бумажки, посадила его в машину и отправила к какому-то месту, что расположилось где-то в недрах пустыря, куда даже главное шоссе не ведет. Добираться окольными путями было достаточно интересно для мальчишки. Более интересным является завороженное рассматривание птиц в небе.       Они кажутся такими свободными, вольны делать желанное, что Натаниэль даже завидует этим птицам: он тоже желает быть высоко в небе, иметь крылья. Птицы удивительные. Они разные, но всегда по-своему прекрасны. И вот вновь он глядит в окно машины, рассматривая вид птицы, который ему неизвестен. Она делает один и тот же круг по одному и тому самому местоположению, будто была заключена в какое-то странное поле, зациклена на определенной точке, которая в мгновение пронзает ее величественное тело и в воздухе парализует, а тело пташки замертво окаменением падает на землю.       Натаниэль пугается из-за этого. Он вскакивает ногами на кресло, вставая на колени, чтобы увидеть, как тело бедной пташки содрогается в судорогах, словно ломаясь.       — Мам… — тихо шепчет он, а в голосе его проскакивает странная дрожь, говорящая о том, что он на пике эмоционального обрыва, с которого вот-вот мог прыгнуть в пучину слез. — Мама, — вновь повторяет Натаниэль уже громче и оборачивается к матери, начиная дергать ее за рукав, дабы привлечь крупицу внимания. Мэри непреклонна. Она словно не хочет замечать сына, который повторял да повторял одно слово, с каждым разом громче. Мэри была слишком напряжена тем фактом, что пропуск, срок которого должен длиться еще минимум десять лет, был недействительным. Мальчик вновь дёргает ее за локоть, и Мэри уже не выдерживает: остро реагирует и отбивает руку от себя.       — Натаниэль, не сейчас, — шипит она, но не смотрит на сына, тут же обращаясь к контроллеру: — Это какая-то ошибка, мой пропуск обязан действовать еще лет десять, по контракту у меня есть допуск к лаборатории. Прошу прощения, я — важный аналитик и принимала участие во многих проектах, меня каждая собака на территории знает! — судя по взгляду мужчины, она явно преувеличила, ведь он ее не знал. — Как это мой пропуск недействителен?       Контролер вновь проводит картой по системе, отрицательно мотая головой.       — Это ничего не меняет, мэм. С какой целью вы здесь? — мужчина набирает какой-то набор цифр на панели, а после его палец прижимается к уху — звонит кому-то по наушнику.       — Доктор Пруст вызвал меня на важный разговор. На самом деле я обычно работаю в другом цехе удаленно и редко пересекаюсь с ним, но в этот раз меня вызвали поспешно. Значит, работа срочная, но почему-то мой пропуск недействителен! — Мэри сильно нервничает, начиная кулаком ударять по машине, зарываясь пятерней в волосы, оттягивая их. Она тяжело вздыхает, и Натаниэль напрягается, заражается этим беспокойством.       — Мэм, сохраняйте спокойствие, если вас вызвали, значит, что сейчас все уладится. Сын ваш? Почему он здесь?       — Да. Мой. Натан, мистер Веснински, вы его знаете? — спрашивает она, а контролёр недовольно выгибает бровь, потому что Мэри не ответила на его вопрос, однако мужчина ответил на ее — кивает. — Он позвонил мне, предупредив о дальнейшем звонке доктора Пруста, сказав, обязательно взять документы на сына, а после мне позвонил доктор со словами, что немедленно нужна помощь в его цехе. Однако, к чему мой сын — понятие не имею. Но с мистером Веснински спорить нельзя, верно?       Контролер поджимает губы, прекрасно понимая, что имеет в виду женщина.       — Верно, — кивает он, а после его взгляд устремляется в монитор, и Мэри слышит дальнейший разговор: — Вас беспокоит пункт контроля центрального въезда. За рулём сидит женщина со своим сыном, утверждает, что она жена Натана Веснински. Говорит, что аналитик, и была вызвана вами поспешно на точку. Ее пропуск недействителен, можете ли вы подтвердить информацию для предоставления временного пропуска? — контролёр протягивает руку в небольшое пространство, что образовывается между стеклом и металлом, специально сделано для предоставления документов. Мэри без любого колебания открывает бардачок, немного прижимая сына к креслу. Тот почти не дышал, будучи сильно взволнованным падением птицы, что умерла прямо в воздухе. Документы тут же оказываются у мужчины, который листает их, сверяясь с подтверждениями, льющимися из наушников. Он кивает, будто прощаясь и после долгой минуты молчания говорит: — Выйдите из машины, ключи отдайте тому, кто сейчас к вам подойдёт. Пропуск не позволен. Вас проведут.       — Это шутка?! — почти выкрикивает Мэри, будучи сильно обозленной на безэмоционального контролёра. В прошлом месяце на этом месте стоял молоденький паренек лет двадцати пяти, который был мил и приветлив, он без проблем пропускал ее и желал хорошего дня, — такие люди долго не задерживаются в подобных местах; а сейчас тут стоит какой-то незнакомый ей мужчина и говорит какие-то бредни. Его слова не нравятся Мэри, они словно предвещают нечто ужасное.       Контролер смотрит на Мэри без единой эмоции на лице и просто забирает все документы, предоставленные ему женщиной. Мэри ещё больше выбешивает этот жест, потому что она не понимает, что происходит. Натаниэль сидит тихо, помалкивая, всё ещё глядя в окно, однако разъяренная мать привлекала на себя больше внимания, потому что была громкой. Натаниэль не любит громкие звуки. Птица, безжизненно лежавшая на земле, оставляет в его горле невероятную горечь, и он поворачивается в сторону Мэри, видя, как та сжимает локоны своих волос, грозясь их и вовсе вырвать.       — Мэм, из машины выйдите, — грозно повторяет контролер. Женщина не выдерживает столько напора от него и выходит из машины, громко хлопая дверьми. Натаниэль сильно дергается и с глазами полными волнения смотрит на мать, которая, поджимая губы, положила руки на пояс и выжидающе начала стоять у стекла. Контролер сквозь него глядит на ее злое лицо, перебирая каждый предоставленный документ. — Ваш сын тоже должен выйти из машины.       Мэри ладонями потирает лицо. Она чувствует неимоверное раздражение из-за того, что не понимает, что творится вокруг нее. Почему Натан позвонил рано утром, предупредив о Прусте, почему Пруст позвонил ей, говоря о срочных делах, связанных с давним проектом. О каком давнем проекте шла речь, если Мэри уже как семь лет с Прустом не имела никаких совместных проектов толком. Да и не помнит она, в каких проектах брала участие. После рождения Натаниэля ее память немного пострадала.       Почему Пруст вызывает ее именно сейчас, если она работает в ином цеху, не в той области, которой занимается Пруст, — неизвестно. Тот занимается людьми, а она работает в области нейросети, однако, ему все же единожды потребовалась ее помощь. В чем именно — не вспомнить.       Мэри не удается понять при чем тут ее сын. Почему ей нужно было взять его с собой. Она настороженно смотрит на Натаниэля и коротким кивком головы указывает ему выйти из машины. Мальчик слушается ее, однако внимание Мэри тут же перенимает на себя звук движущихся металлических ворот.       Из зоны выходит Натан. Его тело обрамляет черная форма, присущая охране данного места.       — Ключи от машины, — вместо приветствия говорит ей он, протягивая руку. Он дожидается, пока она наконец придет в себя и спокойно отдаст ключи от машины. Мэри не может расслабиться из-за натянутого напряжения, которое все сильнее и сильнее натягивается. Это ток, движущийся по ее телу. Он начинает парализовывать все на своем пути.       — У меня только один вопрос и ты прекрасно знаешь какой, — строго режет она своим голосом, а ключи от машины, прогибаясь через открытое окно, достает из скважины, но отдавать их не спешит.       Натан показывает свое удостоверение личности на груди контролеру и указывает:       — Отдайте ее документы.       Мэри хмурится на это, теряет из поля зрения сына и начинает чувствовать подкатывающуюся тошноту. Разные детальки пазла возникают в ее голове, но она никак не может выстроить цельную картину, потому что отрицание происходящего не даёт ей этого сделать. Натан выглядит непринуждённо: забирает все бумаги у контролера, а после вновь тянет ладонь к Мэри, напоминая отдать ключи от машины. На второй раз, хоть и с величайшей опаской, она все же отдает их в руки, словно отдает собственную жизнь в его распоряжение. Их отношения всегда заканчивались одинаковой фамилией, росписью на бумагах и смешанной кровью в сыне. Они столь заняты работой, что никто не желает заботиться о целостности семьи. Их более чем устраивает расклад того, что Натаниэль является просто напоминанием о браке.       Вспомнив про Натаниэля, Мэри забывает о Натане, который с безразличием наблюдал за тем, как она судорожно оглядывается в поисках сына. Тот куда-то исчез в мгновение ока, вводя Мэри в ступор. Контролер, понимая, кого она потеряла, кивает куда-то вперёд, где можно было увидеть маленькую фигуру.       Натан двигается за Мэри. Та нависает над сыном, хмурится, да недовольничает, пока не замечает мертвую пташку у ног Натаниэля. Она и слова сказать не может, но ребенок ее опережает:       — Почему она умерла? — расширяя свои невероятно большие и голубые глаза, спрашивает Натаниэль. Почему-то сердце Мэри сжимается. Почему-то она совсем не помнит чем является Натаниэль.       Натан морщится. Именно в этой точке почему-то сильно начинает болеть голова, словно скопление атмосферы начинает сдавливать до такой степени, что мозг грозится взорваться в ближайшие секунды.       — Пойдем, — твердит он Мэри, и они оба оставляют вопрос Натаниэля без ответа. Никак не заботятся о нем, хватая жестоко за локоть да волоча к железным воротам, куда их допускают без пропусков, но не оставляют без внимания. Все прибывшие ловят на себе взгляды окружных охранников и телохранителей. Эта зона обороняется со всех сторон. Здесь несколько цехов и въездов, а сама зона находится посреди какого-то пустыря, куда забрести невозможно даже со спутниковой картой. Здесь повсюду глаза, повсюду утечки информации, которые, благо, не покидают границы самой лаборатории.       И Натаниэль с интересом все осматривает. Оглядывается по сторонам, замечая много сложных конструкций, множество различных труб совершенно разных толщин и диаметров. Он удивляется всему этому, раньше никогда не встречая подобного. Впервые в своей памяти он посещает столь невообразимо интересное место: посреди пустыни, где чистое небо ярко возвышается над ними, поглядывает на них, а птиц почти не видно.       Сердце Натаниэля неприятно сжимается, когда он вспоминает о том, как птица внезапно умерла у него на глазах. Его отец ни слова об этом не сказал как и мать; им словно было плевать на ту бедную птичку, которая так внезапно оказалась жестоко уничтожена. У Натаниэля кружится голова. В том месте, где умерла птица, его голова была готова надуться, как воздушный шарик. Мама берет его за руку. Достаточно осторожно, чтобы это выглядело незаметно, а маленькие ручки сжимает с такой силой, словно вот-вот Натаниэля могли отобрать у нее. Мэри не дает ему свободы, не дает любопытным глазками осмотреть все вокруг. Она держится на несколько шагов дальше от Натана, хоть тот и не несет какой-то угрозы, однако женщина явно ощущала что-то, что не было видно мальчику. Он чувствовал только ее волнение.       Натаниэль пугается большого человека, который встречает их у металлического роллета. Некие врата поднимаются вверх, открывая вид на серый тоннель, который освещает блеклый белый свет. Натаниэль поглядывает туда, пока мать не начинает вести его за руку вглубь по этому тоннелю. Коридоры длинные и белоснежные. Иногда на пути встречаются разные люди: то в белых халатах, то в черной угрожающей форме, в которую так же был одет и Натан, что заставляло Натаниэля сильнее прижиматься к матери, боясь отца. Их семья была странной. Не назвать семьей даже. Только он и Мэри, Натан практически не появлялся дома, не принимал участие в жизни сына, всегда где-то пропадая. Его нигде никогда не было видно или слышно. Словно он — не часть их семьи. Потому Натаниэль практически не знает о нем ничего. Его воспитывает Мэри в одиночку, в то время как Натан, по всей видимости, пропадает в этом месте, постоянно работая.       Тоннели заканчиваются тогда, когда коридор выходит в одну огромную залу, которая делится еще на несколько более светлых прозрачных коридоров: в стенах встроены окна, которые выходят на странные комнаты. В одной из комнат Натаниэль замечает чьи-то черные кудряшки, но его рост слишком мал, чтобы разглядеть то, что пряталось в комнате. Его любопытство к этому месту растет все больше, а паника Мэри оказывается все сильнее и сильнее. Натаниэль отчетливо ее ощущает. Она сжимает его руку столь крепко, что это почти ломает ее.       Мэри хмурится, когда Натан одним только движением пальцев говорит им замереть, выставив их перед собой. Где-то из глубины коридора напротив виднелся мужчина. Натаниэлю хватает смелости слегка отпрянуть от Мэри, чтобы взглянуть на того, кто шагал к ним. Одинокий доктор. Длинный белый халат обволакивает его тело, как кожа змеи. Он улыбается, смотря только на Натаниэля, обрамляя свои белоснежные зубы. Ненастоящие и страшные. Они пугают Натаниэля. Сама улыбка — морщинистая и натянутая — выглядит ужасающе, а тошнота от взгляда доктора подкатывает к горлу.       — Рад встрече, малыш, — обращается к Натаниэлю доктор, который одним взглядом заставляет Натана отойти в сторону и встать около Мэри в позе готовности. — Давно не виделись. Ты меня не помнишь, я доктор Пруст.       Натаниэль не знает его. Он никого не знает, кроме собственной матери, и голос этого доктора, сквозящий какой-то приторной натянутостью, кажется ему невероятно страшным. Натаниэль чувствует невообразимую опасность, исходящую от этого доктора. Он не может поверить ему, не может расслабиться, только сильнее напрягая свое тело. Натаниэль жмется ближе к Мэри, а она в свою очередь отпускает его ладонь, поглаживает по голове, пока мальчик обвивает ее ногу своими руками и смотрит на доктора большими глазенками.       — Ах, я помню эти восхитительные глаза, — молвит Пруст, склоняя голову в ностальгическом вздохе. Натаниэлю это не нравится, а Мэри тем более.       — Здравствуйте, доктор, — строго режет Мэри. Она пытается расслабить свое лицо, но ярое недоверие и недовольство так и сквозит. — Я в небольшом замешательстве.       — Понимаю-понимаю, — улыбчиво повторяет Пруст, движется к Натану и забирает у него документы, принадлежащие не Мэри, а Натаниэлю. — Это довольно волнительно, не правда ли?       — Да, мне звонят с утра пораньше и говорят немедленно приезжать в лабораторию. Явно что-то серьезное случилось, — она замедляется, — особенно, когда меня вызывает цех, в котором я не работаю.       Лицо Пруста — слегка расслабленное — резко вытягивается в наигранном удивлении, а брови встают домиком, рот кривится в широкой улыбке, и сердце Мэри останавливается, когда она чувствует, что сын лицом утыкается в ее ногу, лишь бы не смотреть на то, как кривился доктор.       — Как это… не работаете? Ах, да! Точно! — он замечает, что лицо Мэри начинает бледнеть, потому немедленно возвращает внимание к мальчику, переставая пересматривать документы, а после резко смотрит прямо в глаза Мэри: — Вы что, совсем забыли о нашем давнем совместном проекте? — широко раскрывает глаза, а после протягивает какую-то папку, с которой и пришел к ним. — Семь… О, нет! Почти восемь лет назад, кажется, так давно и недавно одновременно, вы поставили подпись в одном очень важном документе. — Его голова склоняется набок настолько, что Мэри чувствует подошедшую со спины опасность. Ее разум стирает с каждой секундой все прошлое из-за некого страха, а после и вовсе забывает тот период, когда она была беременна Натаниэлем. Доктор протягивает ей этот документ, и руки трясутся. Натаниэль оборачивается в их сторону, когда доктор вновь ему улыбается. — Неужели вы забыли, как сами дали разрешения на то, чтобы ваш плод был рожден во благо науки. Неужели вы забыли, как позволили вашему сыну стать научным исследованием. Неужели вы забыли, что сами вызвались вынашивать проект. Вы дали свое согласие, подписали все бумаги и прошли реабилитацию, прошли важное лечение и немало каких процедур. Неужто вы забыли, что все это время принимали важное участие в проекте? — Мэри чувствует, как ее сердце с каждой секундой бьется быстрее. — Впрочем, — заявляет Пруст, — это уже неважно, ибо вы, Мэри Веснински, были уволены руководством.       Сердце останавливается.       Мэри прекрасно осведомлена, что бывает с теми, кого увольняют.       Вы уволены.       Вы больше не имеете права на жизнь.       — Постойте! — говорит Мэри, а Натаниэль от ее резкого тона сильно дёргается, отстраняется от нее, отходит на несколько шагов и его перехватывает Пруст. Мэри не видит этого. Видит только странную довольную улыбку доктора и бумаги. Эти бумаги, где она поставила подпись на собственную смерть.       — Нам не о чем говорить, прошу, покиньте это место.       Но не живыми.       И Мэри чувствует касание. Мужские тяжёлые ладони, которые хватают ее за запястья и заламывают руки за спину, чтобы она не могла толком двигаться. Мэри не сопротивляется, потому что это ее муж. Сопротивляться ему — подписать себе медленную смерть. Осознание того, что Натану плевать на то, что она — его жена, не сразу возвращается к ней. Оно приходит только тогда, когда муж твердит ей ступать. Пруст кивает на выход, и Мэри понимает, что отдалась тому, кто ее убьет. Натан работает на эту лабораторию, и ему плевать, кто перед ним: жена его или какая-то незнакомая женщина.       Натан видит в Мэри только объект, который приказано устранить.       Она пытается вырваться. Но Натаниэль замечает, как Натан что-то прошептал на ухо, заставив мать сразу же успокоиться, сразу же проникнуться смирением и двинуться туда, куда ей прикажут. Последний взгляд на Натаниэля кажется таким пустым и безжизненным, словно так и должно быть.       Натаниэль не чувствует ничего.       Не чувствует тревоги, которую впитывал себя, как губка, когда прижимался к матери. Не чувствует себя так, будто от него что-то отрывают, вырывают частицу из сердца. У него ощущение того, что это нормально. Что так оно и должно быть. Должно происходить все это. В одно мгновение он чувствует только лёгкую дымку тревоги из-за того, что нигде нет знакомого лица. Чувствует ли он страх за мать? Нет.       Пруст глядит на него, растягивается в улыбке, думая о том, насколько же Натаниэль наивный мальчишка.       — А куда мамуля с отцом пошли? — спрашивает он неуверенно у доктора, немного делая шаг вбок, ибо быть так близко к тому, кто улыбается столь страшно, Натаниэль не желал. Боялся.       — Не переживай за это, они вернутся.       Ложь, думает Натаниэль.       А сил, чтобы опомниться, у него не было. Пруст зачарованно глядит в его глаза. Улыбается, но уже не оскалом. Не привычным легким безумством, а настоящей добротой, которая кажется искренней. И из-за этого Натаниэль ощущает, что внутренний барьер, выстраиваемый годами, начал трескаться. Трещина за трещиной и камень разбивается. Трещиной за трещиной рушится его барьер, словно улыбка доктора была чем-то невероятно могущественным. Натаниэль ощущает слишком странный спектр эмоций к этому человеку, он ощущает слишком малую тревогу, которую, кажется, должен был ощущать. Но она исчезла. Исчезла вместе с Мэри.       Мэри была его тревогой. Все это время Натаниэль был бы спокоен, если бы не ужасно заразительная паника матери, которая вирусом на него распространялась, а сейчас, когда ни матери, ни отца, он не видит, когда перед ним стоит улыбчивый доктор, внушающий доверие каждую секунду, он понимает, что к нему приливает спокойствие, что его тело странно расслабленное. Еще немного и вот-вот барьер окончательно сломается. Еще секунда — и Натаниэль полностью потеряется в своих чувствах, прекратит думать о матери, которая исчезла за белыми дверями. Еще секунда — и он поймет, что белый коридор и стены за спиной теперь не окружают его.       Его окружает нечто иное.       Что-то совершенно новое, совершенно невиданное и завораживающее.       Он, глядя на доктора, не понимает, не помнит, как оказывается в странном огромном кресле, который встречался ему ранее только у стоматологов. Его тело удобно расположено, его предплечье оголено и лежит на подлокотнике, покорно дожидаясь чего-то. Натаниэля отвлекают пикающие звуки. Отвлекают множество разных мигающих огоньков всевозможных аппаратов с невероятным количеством проводов. Его веки начинают устало опускаться, и всего какое-то мгновение проходит, когда ему начинает чудиться, что эти провода — живые змеи, ползущие к нему. И было бы страшно, если бы не Пруст, щелкающий пальцами перед глазами. Его руки в белых латексных перчатках, а рядом неподалеку стоит еще один человек в халате, но взгляд Натаниэля затуманен до такого состояния, что он не может четко увидеть даже то, что было в руках Пруста.       Что-то длинное.       Шприц.       С какой-то жидкостью.       Внимание Натаниэля странно размылось. Это было из-за запаха. Он витает везде. Все помещение в этом странном запахе, а главное на врачей он не действует: половину их лиц скрыто за маской, которая не дает надышаться этим воздухом. А Натаниэль дышит всеми силами. Глотает этот воздух столь жадно, что почти давиться от осознания, что какой-то не такой этот воздух. Он в помещение. Оно с огромными окнами, что выходят на белоснежный коридор, и Натаниэль теряет рассудок. Теряет свой детский яркий лепет. Его глаза блестят в непонимании происходящего. Мозг слишком затуманен, чтобы что-то осознавать. Последнее, что он видит перед тем, как почувствовать, что игла касается его кожи — мальчика. Маленький мальчик с черными кудрями, которого ведет один из санитаров, заглядывает в окно, ведущее в комнату с Натаниэлем. И их взгляды на секунду встречаются, пока Натаниэль не теряет силы.       Теряет способность соображать.       Он словно засыпает.       Но его сердце странно себя ведет.       — Очисти воздух, — строго говорит Пруст своему врачу, а его голос не имеет той радости и улыбки, которую он демонстрировал ребенку. Не несет того безумства, коим он припугнул Мэри. Пруст думает о том, что ему в идеале будет избавиться не только от Мэри, но и от Натана, дабы ребенок остался один, дабы Натан не мог заявить права на это дитя. Пруст не доверяет работникам настолько, чтобы оставлять их в живых, когда они имеют хоть какое-то отношение к проекту, но не участвуют в нем. Задача Мэри была завершена. Она выполнила часть своего проекта и поплатилась жизнью за то, что просто поставила подпись на бумаге, что позволила работать себе в этой лаборатории. Позволила врачам изуродовать ее плод своими опытами, дабы в итоге она почти забыла о том, что ее сын — подпись на бумаге. Ее сын — один из очередных научных экспериментов.       Пруст слышит щелчок, слышит шипение воздуха и через несколько минут позволяет себе снять маску и внимательно оглядеть спящего мальчишку. Идет к столу, где лежат бумаги об этом ребенке, а после щурится, раздумывая о чем-то.       — Тело хрупкое, — заявляет он, — с экспериментами в дальнейшем это вызовет некие неудобства. Мэри отвратительно подготовила его к этому.       — Она забыла об этом проекте, сэр, — говорит врач, что так и оставался стоять в углу комнаты, дожидаясь приказов. Пруст стучит пальцами по столу, перебирая бумагами, пока в комнате царит мерцающее зарево из аппаратов, их сияния было достаточно, дабы увидеть все, что пишется в документах. Он берет досье, где виднеется прикрепленная фотография с Натаниэлем. Эти фотографии им все время высылал Натан. Именно он был тем, кто передавал основную информацию о ребенке, которую требовал Пруст. Сейчас перед ним не одна фотография ребенка. Но его волнует не это, его волнует имя.       — Натаниэль Веснински… — шепчет Пруст и поджимает губы в задумчивом тоне, пока не расплывается в улыбке. В очень довольственной улыбке. — Тебе не кажется, что слишком длинно и нудно, м?       Врач в углу мешкается, не зная, куда ему деться. Он неуверенно кивает, зная, что Прусту дело до него нет.       Ручка ощущается слишком тяжело между пальцев. Тяжелее шприца. Потому Пруст сжимает ее настолько сильно, что, выводя буквы, они обещают оставить свой след на следующих страницах.

N . E . I . L

Натаниэля Веснински

больше не существует.

Есть только Нил.

ПРОЕКТ                               СОВЕРШЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК