Выйдем покурить, хëн?

Мы обязательно встретимся, слышишь меня?

Прости...

Там, куда я ухожу, весна.

© Дельфин — «Весна»

⠀Мокрый пол в ванне. ⠀Красноречиво, правда? ⠀В этом было что-то эдакое. Лежать на полу в неглубокой лужице, содрогаясь от паники, пытаясь дотянуться до таблеток эсциталопрама, — вот это эдако. Юный Ли Феликс не понаслышке знал, каково это, — сглатывать пыльный воздух с послевкусием мороза и влажности. Знал, каково это, когда слëзы беспорядочно текут по лицу, а грудная клетка не может распахнуться и впустить в себя кислород. Только скачет и дрожит. ⠀И несмотря на это, он поедал сигареты чаще, чем ел. На завтрак ментоловый косяк, на обед вишнëвая скрутка, ужин — кнопочная фруктовая полоска, а на перекус, если повезëт, подобранная у асфальта сигара. ⠀Феликс жил в съëмной квартирке со своим ровесником Хван Хëнджином, о котором знал только то, что тот старше на пять месяцев, с первого класса играл на акустике и был настолько добрым человеком, что делился сигаретами и даже подавал спасительные блистеры в порывах приступов Ликса. Также редко ел. И в шутку называл его маленькой феей. Находил в нём какую-то мечтательность. Живость. Только вот сам Феликс не подавал никаких признаков жизни. Меланхолично шатался по кромке мира и заунывно вычитывал никому не нужные строчки из поганых романов. Любил читать? «Да нет, просто для этого не надо напрягаться, просто водишь глазами по буквам и всё» — отвечал Ликс, — «остальное мне в лом». ⠀Из комнаты послышались глухие звуки аккордов. Феликсу пришлось выйти из затопленной ванны, чтобы послушать эти дивные мелодии, рождаемые исцарапанными пальцами Хëнджина. — Ты обещал мне, что выучишь am и em, — сказал хрипловатый голос. — Я же говорил: мне лень, — Феликс плюхнулся рядом с другом и начал вслушиваться в каждую струну. ⠀Первой не было. Хëнджин порвал её в отместку за порез на мизинце. Но песни всё равно игрались. Только вот как-то не так высоко, не так звонко и пискляво. Минорнее. Феликсу нравилась каждая из них, от старых рифов Linkin Park до шаловливых и порой случайных импровизаций. — Ты опять затопил ванную? — Просто раковина слишком неглубокая, вот из неё и вылилось, — ответил Ликс, укладывая холодный подбородок на острое плечо Хëнджина, — а ты опять не е... ⠀Договорить ему не позволили. Знающий о бесконечных глотках ледяной воды из вечно забитой раковины перебил: — У тебя слишком много приступов в последнее время. — А ты мало... — Это плохо. Таблетки тебе совсем не помогают. Нужно будет сходить к врачу, — продолжал он, убегая от своих бед, и, всецело отдаваясь бедам феи. — А вот тебе нужно нормально е... ⠀Смириться бы с тем, что это бесполезно. Бархатно-выкуренный тон снова оборвал Феликса на полуслове. Его это иногда сильно подбешивало. И вот сейчас мальчишка с высветленными волосами до лопаток закипал. — Я тебе чай заварил. С ягодами, лесными, как ты любишь. — Да блять, Хëнджин! — рявкнул Феликс, кусая чужой загривок до бордового пятна, — Тебе поесть надо! ⠀Гриф гитары со свистом съехал по ослабленной тонкой руке. Хван Хëнджин не мог заставить себя поесть. А всё, что впихивал в себя насильно, выходило из него желчными лужами. Порой он просто боялся есть. Грудная клетка, трахея и низ живота, всë дико саднило. Всё болело от приступов рвоты. И Феликс о них знал, но не мог в ответ позаботиться о Хëнджине. Никакие таблетки не помогали. ⠀Молчание. Тишина. Полная и такая пустая глушь. Хван молчал. Не играл. Кажется, слова Феликса снова задели его. Он всегда умолкал после криков о еде. И теперь они оба чувствовали себя ничтожными. Крошечными ненужными пылинками. ⠀Ликс тихо вздохнул не в силах терзать ни себя, ни друга. — Выйдем покурить, хëн? — не дожидаясь ответа, он встал с обшарпанного дивана и побрёл до балкона, роясь пальцами в карманах растянутых серых штанов, волочущихся по полу. ⠀Ему повезло, что Хëнджин всë-таки встал следом, таща своё костлявое тело, скрытое огромной белоснежной рубашкой, до злосчастной комнатушки за окном. От замëрзших стëкл пахло не той ледяной сыростью, что в ванной. Здесь чувствовались нотки цитрусов, запах фейерверков, бенгальских огноньков. Нового года, который странные дети привыкли отмечать раньше на несколько дней в страхе не дожить до январских сумерек. Вот и Феликс с Хëнджином ещё на прошлой неделе открыли здесь маленькую бирюзовую коробку со сладким подарком. Она была совсем дешëвой, но в ней всё же нашёлся чудесный киндер-сюрприз, навевающий какое-то особенное чувство праздника. Шоколад они поделили поровну. Как и сигареты. ⠀Сквозь пелену и потемнение в глазах Хван ступил на скрипучую доску и принял протянутую ему самокрутку Феликса. Та пахла косточками малины, гниющими под кроватью спальни, и немного горчила своей приторностью. Но Хëнджину нравилось. Он облокотился стукающими локтями на припорошëнный снежинками и гнилым инеем подоконник. — Ночь, — внезапно отчеканил болеющий и страдающий. — Ночь, — подхватил рассыпающийся и голодающий. ⠀Ночь была их самым чарующим откровением. Ночью они могли поцеловать друг друга без всяких смятений и церемоний, а к утру навеки забыть об этом и больше никогда не вспоминать. Так просто проще. ⠀Ананасовый сок на зубах давал какое-то кислое послевкусие табаку. Его отчего-то жутко захотелось передать в чужой рот. Ликс шагнул к Хëнджину и, обвив его белую-белую шею, накрыл изгрызанные колкие губы своими, почти такими же сухими, обветренными и обмороженными. Отдало ноткой фруктов и шоколада. Только так Хëнджин мог питаться и насыщаться — выхватывать будто бы съедобные ароматы с языка Феликса, чутка тающего в руках. ⠀За глубоким мокрым поцелуем последовала вереница мелких чмоков, росписью ложащихся на опухшую кожицу. — Играешь со мной? — томно прохрипел Хëнджин. ⠀И Феликс, дыхнув терпкостью и остротой никотина, ответил: — Ты ведь тоже со мной играешь. Мучаешь себя, изводишь. — Пойдём, чай стынет, — убежал полутруп. ⠀Трупы не шевеляться. ⠀Только остатки убитых мошек с изумрудными крыльями в спичечных коробках иногда содрогаются в агониях. Когда-нибудь такая настигнет и этих странных детей. ⠀Странные от своего бездействия. Даже не безысходности. А бездействия. Феликс бы отрегулировал себя таблетками, а Хëнджин бы заставил себя поесть. Только вот не хотелось. Они могли выживать на одной пачке сигарет и упаковке сухих жвачек, могли делиться своими секретами и открываться друг для друга на перекурах, могли отдавать крупицы заботы и тепла. Но не любви. Любить они попросту не умели. Их никто не научил. Они не знали, что делать со своими чувствами. Как со старой коллекцией святых фантиков. Зачем — чëрт знает. Выкинуть — жалко. ⠀А потому можно было и потерпеть. ⠀Феликс снова пошёл в ванную. Хëнджин вновь сел за гитару. У них не было надежд и шансов. Они упорно шли к своим погибелям, но иногда притормаживали только ради того, чтобы одарить неловким объятием или разгорячëнным поцелуем. ⠀Гитарист был как-то приставучее и иногда даже сам просил о ласке. Временами сам преподносил её, как задабривающую вкусность какому-то божеству, в которого еле-еле верил. Но Феликс быстро ускользал, быстро сбегал топиться на кафельном полу, как Хëнджин убегал от всех своих невзгод, так и маячущих перед глазами. ⠀Однажды оба не добегут. — Ликси! — позвал срывающийся голос. ⠀Мокрый пол в ванне. ⠀Красноречиво до смерти. ⠀Тряска в коленях и пенистые нити, сочащиеся из глотки, думали также. ⠀Что-то тихо шумело пару минут после хванового крика. Но вскоре всё стихло. Пугающе. Терпеть этот испуг не было ни сил, ни терпения. Хëнджин сорвался с места. Сразу же ощутил пульсацию и вибрацию в плавящейся каше рассудка и в разрывающемся желудке, залитом кровью. ⠀В воспоминаниях, в их призрачной дымке, прозрачном сатине, Феликс часто говорил, что Хëнджин слишком хороший для смерти. — И кто дал тебе право решать, кто для неё хорош, а кто нет? — кажется, это было весной. — Но я не говорил ни слова про того, кто не хорош... — Ты. ⠀Было больно тогда это говорить. Но улетающие лепестки вишни всё с собой забрали. Ликс даже не вспоминал. А вот Хëнджин почему-то корил себя за те слова: — Ты говоришь мне не умирать, но сам будто этого достоин! Никто не достоин, слышишь блять?! Никто! Жри свои ебучие таблетки и не неси хуйню! ⠀Помнится тогда Феликс убежал из дома и всю ночь протаскался по аптекам. Хороших пилюль ему хватило только на неделю. Но это был хоть какой-то тоненький пылающий фитилëк. Жаль, что все остальные ниточки Хëнджин растерял... ⠀Он споткнулся о выступ в остром паркете и рухнул на пол. В ванне было тихо. ⠀В его потонувшем мозге тоже. Только далëкие мандарины играли на подкорке, напоминая о сладости на губах. Хëнджин сильно-сильно хотел дожить до весны, чтобы полакомиться сиренью и ранней черешней. Весна. Быть может, весной он бы привязался к своей феечке настолько, что сказал бы те самые слова. ⠀Ах да, он не сумеет привязаться. Все ниточки, цветастые и тусклые, растрëпанные и извилистые, узорные и никакущие он ведь потерял. ⠀Полутруп превращался в, как бы то ни было иронично, свежую гниль. И кто найдёт его тело, если не Ли Феликс, который обещал принести ему на могилу столько еды, что плита не выдержит и треснет? Кто найдёт его тело, если не мальчонка с эпилептическими приступами, крошащимся сердцем и мутными радужками? ⠀Кто-нибудь, кто учует злосчастную вонь двух мертвецов. Всего-то юных мальчишек. Всего-то за пару суток до поганого Нового года, который они никогда не увидят, но в котором могли бы признать свою любовь. 30 декабря, в 20:15, в меланхоличной гостиной и лужице-ванной затопленный сосед нашёл двух мëртвых подростков. Ли Феликс с остановившимся в бьющих судорогах сердцем. Хван Хëнджин с летальным от голодовки обмороком. ⠀Мокрый пол в ванне. ⠀Ещë красноречивее, если знать, что на этом полу скончался маленький мальчик, накануне поцеловавший другого мальчика. ⠀Вода с плиток утечëт, кровь сотрут. Но стены навсегда сохранят в себе истошный вой того, кто не успел прокричать «я тебя люблю!». Хотя, наверное, им это и не нужно было. Ведь они успели сотни раз прокричать: — Иди поешь! — Феликс умер, не дотянувшись до коробки с цветными капсулками. — Купи таблетки! — Хëнджин умер с карамельной конфетой в кармане.