No less than a nothingness

      Вы слышали когда-нибудь сказку о Косматом Поползне? Разумеется, не слышали. Но если она есть, и птица, которая в ней упоминалась, тоже существует, то может быть и Выползень. Он точно должен быть. И связан с тем, кто эту сказку в первый раз и услышал, стал очень похожим на него. Или был и всегда, заключенный, после вынесенного приговора. Был и оставался им, для любого. Для каждого. Загнивая в бездне чужих суждений и препятствий, которые вставали перед ним из-за этого. Сталкиваясь даже с богами. Но какая, в итоге, разница, если всегда и во всем происходит одно и то же? Тот же вердикт, те же слова, та же песня, тот же смысл. Бог ли или же, откровенно говоря, ничтожность перед ним, она всегда выше и больше. Эту прорву следов и отметин по всему телу, на белках глаз, под веками, выжженную на деснах ничем не смыть. И ничем не омыть. Выползень несет на себе многое сам. И сам же с этим и остается, когда уже все виды, сословия, расы, индивиды и разновидности отчужденно ропщут на него, желая его исчезновения в самых изощренных формах. Но Выползень остается полезным. Временно, на определенный, короткий срок. И даже самое чистейшее сияние высочайшего сознания не воспримет его иначе. Прислушиваясь к другим, ориентируясь на окружение. Разве что может побрезговать воспользоваться, возможно, это высшая награда для Швали. Расколотой и бесконечно одинокой, изгнанной.       Но эта история не о качествах и не о всех возможных событиях. Не о том известном, как при любых обстоятельствах Шваль остается Выползнем и наоборот. Это часть, очерк, отражающий целый массив. Взаимосвязь, отсылка к некоторым текстам, у которых истек срок. Про часы и механизмы, про Метанойю, Алекситимию или же Антропофага. Историй много и отсылки, произвольные либо нет, появляются автоматически. И все те “пророчества” не упомнить. А значит, не перечислить. Выползень может поверить в себя. Может сделать это в особом безумии и несколько раз. Повторять одно и то же, посмев подумать, что это от него тоже зависит, что его в конце концов спросят. Но по итогу с него только спрашивают все это многогранно незавидное время. Он вечно виновен. Он всегда чужой. Любые расчеты, что у него есть возможность поднять голову либо воспрять духом, расцениваются как угроза, противоестественность, опасность, вред. Поэтому, перед всяким рабом он заведомо проиграл. У раба, по крайней мере, есть свободное прошлое, может быть будущее, достаточно исключить только одно - его положение. У Выползня остается только сумасбродство и бросовые надежды.

***

      Когда богиня лжет, готовясь закрыть за ним дверь, заперев в бесконечном пространстве множества возможностей и событий, по своей воле или же по чьей-либо другой, Выползень не превратится в иного. Его никто и не делал иным. Ты не можешь встать на ноги, не имея их. И не можешь вызвать подобные твоим чувства, если их не испытывают другие. По такому принципу, везде Выползень остается половинчатым и отброшенным. Он мог очень долго прислушиваться к богине и подносить ей дары в виде собственных прожитых дней. Жертвуя собой, во что-то веря. И, утратив любую веру, он все равно оставался тем, кем и являлся, только существующим, хотя и несущественным. Ничтожным и мелким. Пытаясь закрепить в воздухе нить, чтобы вышить свое собственной полотно. Даже когда в который раз убедился, что это невозможно. Но у нее были свои планы, ведь она недаром богиня. Если есть мир, то он открыт для всех, ведь так… это закон справедливости. О которой вспоминают, но забывают, что ее не существует. Сколько бы примеров этому ни было. Казалось, что ему оставалось только выползти. Тоннель все сужался, движения замедлялись и давались огромнейшим трудом. Осилит ли он? Осилил. И, сколько бы раз ни принимал астральную форму, посмотрев со стороны на эти жалкие поползновения, сколько бы ни видел, что это его личный лаз, и он бесконечный, выползень слушал богиню. Которая говорила, со всей присущей ей патетикой, что пусть так. На определенном, неизвестном и ей моменте вечность превратится в этап, за которым будет целая безграничность, открытая именно ему. Обучая тому, что и Выползень не просто так появляется и живет. И его могут перестать воспринимать иначе. Не как обычно - от плохого к худшему. Только ее ложь становилась безграничной, но ничего не менялось. Выползень уже утратил облик, и самовосприятие, память, практически лишился былого тела и даже той толики, которая нужна для чего-то куда более ничтожного, нежели хотя бы существования. Но ему надо было ползти. Ведь богине виднее. И даже некоторые с этими посылами соглашались, пусть и очень временно и лицемерно. Как будто туннель прозрачный, а они - зрители. И эта комедия первое время им была по нраву. Богиня не хотела сдаваться, ее обману позавидовала бы любая религия. Упорство было бесконечным, как и этот туннель. В конце концов и он закончился.       Выползень, который не знал уже себя, чего он стоит, что такое самооценка, оставаясь даже для Швали всего лишь бесправной копией, вернулся к началу туннеля. Как он может не пролегать дальше, если бесконечен? Только таким образом, когда он закольцован. И там, быть может, в полнейшей темноте могут обнаружиться и другие ответвления, например, вверх… Впрочем, сами стремления отошли на второй план, ведь и богиня к тому времени практически пропала, лишь изредка что-то неразборчивое донося ему. То, что происходило в этом суицидно-самоубийственном полете фантазии, имеет непосредственное отношение ко всей сказке, но будет опущено. Как и сам Выползень. И дабы не превращать историю в целую легенду, которой Шваль являться по определению не может. А вот то, что можно считать вторым кругом, и связанные именно с этим моменты былого, это то, на чем и остановится повествование. Если все познается в сравнении, то Выползень мог быть кем и чем угодно, совмещать в себе любые граммовки всем известных или тайных ингредиентов качеств, состояний, знаний - которые, как известно, яд, да и только. Но окружающее, возможности способов применения этого наполнения, итоги, успешность, ненадежность его безумной кампании, говорили сами за себя, во все голоса о том, что нет большего безрассудства, чем его попытки. Сравнительно любой мог его превзойти по тем признакам, которые реально ценятся в мире и что-либо показывают. И если сама богиня была подвержена всяческой ущемленности, перепадам, самовосприятию, которое базировалось на простых и доступных восприятиях эталонов, то и он повреждался от переполняющих его содержимость ощущений, клокоча и выворачиваясь от того, как он далек от любых, всем доступных благ. Разумеется, воспринимая прежде всего себя тем, чем он является, принимая это как личные антикачества, мусорность, ничтожность, перепачканность наслаивающимися друг на друга ппокаженными событиями, которые не могли не оставить на нем глубокие борозды. Те, что остаются свежими и горячими и дальше. Если бы и для него было что-то уготовано, можно было бы уточнить: ему вообще требовались крутые перемены, исправление, оживление и самые щадящие, скорейшие в своем появлении условия для выживания. Но уточнения не требуется, потому что его наличие несущественно. Он оставил от себя только треть, да и та не совместима с жизнью. Но если и могли быть планы на него, которые кроятся в его характеристике и названии: Выползень… то они были лишь безжалостными, негативными, пользующими его как инструмент для подталкивания других в их иерархическом и межсоциальном пути. И если и сталкивались его руки и другие, то только у него на горле. Но у Выползней есть одно отвратительное качество - они остаются безмерно живучими. Этот фактор и привел его во второй круг. Вернул его к началу.       В его состоянии каждое слово и мысль необходимо было нещадно фильтровать. А возвращение из финала в начало вновь столкнуло его с фигурой, достойной и обликом, и положением, влиянием и содержимым самой богини. С тем отличием что вездесущая ложь была настолько далека от нее, насколько это вообще представлялось возможным. Она и в первый раз пожалела Выползня, из жалости обращая внимание на его разлагающуюся персону. Но будто бы уверила себя в том, что Выползень ни в коем случае не Шваль, то ли по несуществующему закону справедливости, то ли пытаясь идти наперекор общеизвестным понятиям. Уверила, но не вдавалась в детали, уже набрав себе всевозможные аспекты жизни и необходимостей, тех, кто был ей дорог. В конце концов наличие Выползня не могло вписываться в ее мироустройство. И она, пребывая вдаль, скрылась за самые дальние стены, стараясь себя не обнаруживать. И когда подошел к концу первый круг, она вышла из сумрака, будто бы решив доказать свое восприятие Выползня совершенно иным. Но совершенно малыми жертвами. Она была умна и соответствовала своему положению. Всегда на высоте, всегда находила то, что искала. Уже испытала большую часть возможного и невозможного. И уже расставила по своим местам множество приближенных ей соратников. И, зная многое о Выползне, да и наблюдая за ним не раз, в чем бы ни уверяла саму себя (не спеша по причине никчемности самостоятельно убеждать и его), хотела щелчком пальцев доказать то ли ему, то ли себе, что он не то, чем кажется. Имея на этот счет свои цели… но реальность довлела.       Там, где у нее был сплошной успех, значимость и вседоступность искомого, его положение было таковым, что он в основном не знал что такое вообще возможно.       Там, где она делилась своим восприятием относительно его, факты говорили всегда об обратном, и даже она, как и богиня в свое время, внутренне примирялась с данностью и завершала свои попытки заверением, что все, что он слышал… так и есть. Даже в молчании она способна была говорить. А когда начинала - титанические различия ее и Выползня сами выходили наружу.       Там, где в ней мерцало самое потаенное, значимое, способное править миром и уничтожать такие его апокалиптические реалии, как одиночество, бессмысленность, глупость, жестокость, отчаяние, сумасшествие безысходность… в его условиях коптилось диаметрально противоположное, разительное, с чем она с той же ловкостью, что и в самом начале, соглашалась. Но уже осознанно, а не в растворимости в том, что действительно было для нее важно.       По сути, ей просто хотелось узнать, может ли Выползень достичь хоть какого-то уровня. И если ничто не может запустить этот процесс, то нет ничего лучше, чем чаще косвенно, но попробовать слепить это самостоятельно. Почему-то так было надо. Без экспериментов не бывает достижений. Для Швали это было чуть ли ни самым высоким искренним вниманием, на которое он и надеяться не должен был, но богиня в былые времена зародила в нем не вытравливаемое чувство, осознание, что без серьезных надежд и вымученных, хотя бы просто так, на пустом месте, но установках он действительно застрянет в этом туннеле окончательно. Впрочем, и для той, кто его приняла, в силу своей значимости и возможностей, в угоду подсознательному пониманию что перед ней - убожество, и еще большее, нежели им показалось в первый раз. Она видела очень многих, куда лучше, значительней, особенней, интересней, привлекательней именно для нее. И, как бы она ни сдерживалась, эта данность все чаще выплескивалась на него. Слишком низок и ничтожен был Выползень. И слишком тяжело ей было обмануть саму себя.       Оказалось, что Шваль всегда останется Выползнем. И его борозды были самым реальным и значимым в том, кем он являлся. Выползень должен мучаться. Выползень не может быть нужным. Выползень должен использоваться. Выползень ни на что не способен. Выползень ничего не стоит. Выползень обречен. Выползень должен сидеть в самой отдаленной яме. Выползень должен быть уничтожен. Выползень должен страдать. Выползень должен фонтанировать кровью и усваивать снова и снова тем самым, кто он есть на самом деле. Иначе он вызывает вражду, непримиримость, отвращение, отторжение, безучастливость и жажду от него избавиться. Не поднимай голову, Выползень. Не имей и сотой части духа.       Она, явно не желая этого со своей непревзойденностью, молча и иногда взрываясь, как пластид, сообщала ему непреложные истины. От которых он бежал до самого конца.       Если сказка может становиться былью, то и Выползень может занять свое настоящее место. Только они никогда не становятся. Теряя сознание в собственных окровавленных шмотках плоти, Шваль задала только один вопрос. Произойдет ли первый случай этой противоестественное метаморфозы. Или великое и особенное уже определено. Как и он определен изначально?       Задав это, теряя способность контролировать свои конечности, уже не чувствуя слипающихся век, он знает привычный ответ. Но, собрав всю оставшуюся волю… в итоге не ответил. Ведь и теперь, в который раз, его ответ ничтожен. И не он может его себе или кому-либо дать.       Падая в пустоту бессознательности, не предполагая, вернется ли он оттуда очередной раз, он принимает, что все было не напрасно. Если он смог коснуться высокого. Если он хотя бы попытался нащупать в начале второго круга иные проходы. Если ему это было мимолетно дозволено. И богиня снова закрывает за ним дверь. Все также, то ли развлекаясь и радуясь, то ли немного сожалея…       Пока дверь не останавливается, оставляя маленький зазор. И на ней покоится до выворачивания наизнанку знакомая рука… Настенные часы не успели отсчитать до назначенного числа, подобающего отбросу. Отсчет окончен.