Оливье с яблоками

      Предновогодняя суета оставалась от Арсения благонадёжно далёкой. По ту сторону двери коридоры общаги наполнял пьяный смех его одногруппников, взрывы петард, вопреки запрету ректора под угрозой отчисления, и горячие пожелания, полные надежд на халяву или хотя бы лёгкую тройку. А по эту сторону двери о празднике напоминала только скошенная набок гирлянда на дверце шкафа и новогодние носки Антона, валяющиеся прямо посреди комнаты. Арсений кутался в это спокойствие, как в плед. Конспект перед глазами расплывался, размеренный подскаст в наушниках усыплял, и он был критически близок к тому, чтобы встретить Новый год во сне. Что, по сравнению с вариантом встретить его в одиночестве общажной комнаты, пожалуй, не так уж и плохо.       Но краешком сознания, которое ещё не успело погрузиться в дрёму, он прислушивался к голосам по ту сторону двери. Вдруг это Антон вернулся? Арсений собственноручно вытолкал его из комнаты к одногруппникам, уверив, что в одиночестве ему будет отлично. И ему правда было бы отлично, если бы в голову настойчиво не лезли картинки того, как ровно в полночь, выпив залпом дешёвого шампанского, Антон притянет к себе Иру, а потом… А потом картинка вдруг сменялась, и на месте Иры был Арсений. И это Арсений прикрывал глаза, это Арсений касался своим носом антонового, и это Арсений приникал к его губам.       Нет.       Арсений захлопнул конспект и рывком поднялся с кровати. Он сосредоточенно принялся закреплять на шкафу поехавшую гирлянду, напоминая себе: он дал обещание не думать об этом, не представлять и не надеяться. Их с Антоном различия были видны с самого первого учебного дня. В том, как Арсений всегда выбирал первую парту, а Антон уходил с ребятами на последнюю. В том, как Арсений на переменах повторял конспекты, а Антон убегал курить на крыльцо. И в том, как Арсений закрывал всю сессию на отлично, а Антон перебивался тройками и пересдачами. И их — Арсений каждый раз болезненно сглатывал, произнося это слово — дружба, и без того удивительное исключение целому миру вопреки, поэтому не стоит всё усугублять, заставляя Антона встречать Новый год в комнате.       Бам-с!       Арсений подпрыгнул от хлопка, разом растеряв свой меланхоличный настрой. У него вдруг зачесались руки пойти и выгнать взашей болванов, которые рискуют поджечь их дверь очередной петардой.       — А ну, съебали отсюда!       И сердце Арсения пропустило удар отнюдь не потому, что кто-то исполнил его желание. А потому, что с первых звуков он угадал, чей именно это голос. Голос человека, которого он хотел видеть больше всех на свете и, одновременно, совсем не хотел.       — Перваки совсем охренели, — возмутился Антон, толкая дверь плечом.       — Ты небось сам взрывал, когда помладше был.       В полумраке комнаты на лице Антона отражались огоньки гирлянды, которую он собственноручно прикрутил к дверце шкафа. Гирлянда занимала их единственную розетку в комнате, и Арсений был настроен скептически до того момента, как первый раз увидел на лице Антона эти огонёчки. А после этого капитулировал так спешно и обезоруживающе, что оставил Шаста теряться в догадках о такой благосклонности.        — Ничё я не взрывал, — запротестовал Антон. — Ну, может, взрывал, но не прям в общаге же! И вообще… Я нам оливье принёс.       Шаст гордо водрузил на письменный стол две тарелки прямо поверх конспектов. Арсений фыркнул, поспешив отставить их в сторону. Антон, впрочем, этой реакции не заметил, спохватившись о другом.       — Ой, вилки же, ща! — последнее слово Шаст выкрикнул уже из-за двери.       Оставшись в одиночестве, Арсений заметил, что теперь оно лишено даже того напускного спокойствия, которым было наполнено до этого. Антон, простодушно и легко ворвавшийся в комнату в разгар новогоднего празднования, скрёб на сердце сильнее любого предстоящего экзамена. И только чтобы избежать необходимость свои чувства препарировать, Арсений уткнулся взглядом в оливье, пытаясь рассмотреть его в самых мельчайших подробностях.       — Прикинь, оливье с яблоками, — поделился он с Антоном, стоило тому снова появиться в дверях. — Прям как я люблю.       — Как неожиданно и приятно.       Без всяких угрызений совести или малейших сомнений Антон плюхнулся на арсову кровать и потянулся за своей тарелкой. Есть именно на кровати Арса стало для Шаста такой же привычной вещью, как разбрасывание носков и просыпание пар. Поэтому ни о том, ни о другом Арсений уже даже не пытался возмущаться.       — Вилку в глаз или… — загадочно протянул Антон, покачивая приборы между пальцев.       — Или, — выхватил Арсений вилку из рук.       — Эй, а как насчёт «спасибо, что добыл жратву, пройдя через сотни испытаний на кухне»?       — И какие же ты испытания проходил? — спросил Арсений, тесня Антона на собственной кровати, — сбежать прямо посреди вечера от Иры?       Упоминание Иры повисло между ними ниточкой, которую Арсений старательно натягивал, набрасывая её себе на горло и обвивая вокруг своих рук. Ему казалось, что его трепетное переживание насчёт их отношений оставляет его на безопасной дружеской дистанции, с величины которой он когда-то перестанет думать об Антоне в романтическом ключе. Может, если не в этом году, так в следующем.       — Отделаться от неё, между прочим, было не так легко, — насуплено сообщил Антон.       — Ага, у неё же ноль соображений, куда ты от неё сбежал. Не в свою же собственную комнату.       От неподдельного испуга в глазах Шаста, Арсений только покачал головой. Его безопасная дистанция никак не сочеталась с тем, как Антон последовательно сваливал от Иры, стоило им оказаться даже просто в общей компании. И теперь, только заслышав предположение о том, что Ира сюда заглянет, Антон подскочил с места, будто собрался из комнаты бежать. Чуть не сдёрнув со шкафа их единственную гирлянду, он подтащил к двери заваленный одеждой стул. План — до очаровательного дурацкий, прямо в стиле Шаста, за это он Арсению и нравился. Чисто платонически и по-дружески, если кто-то вздумает спросить.       — Ну всё, — радостно сообщил Антон, снова опускаясь на кровать.       — Всё, — согласился Арсений, собирая с тарелки последние кусочки салата, — теперь Ира подумает, что ты с кем-то ебёшься.       И только после того, как закончил предложение, вдруг понял, с кем именно Антон может ебаться. Вариант был всего один, и когда он до ужаса реалистично проявился у Арсения в голове, кончики его ушей предательски вспыхнули. Он уткнулся взглядом в окно, надеясь, что Антон на него внимания не обратит. Там в ночном мраке воцарилась удивительная тишина, в которой разбухшими хлопьями падал снег.       — Подумает, что я тут с кем-то и отстанет от меня наконец-то, одни плюсы. Она сама себе там что-то придумала и лезет ко мне.       О том, что Ире можно просто сказать к нему не лезть, Арсений даже не стал заикаться. Подорваться куда-то, что-то сделать, во что-то вписаться — с этим у Шаста проблем нет, а как до слов доходит, тут у него паралич воли и речевого аппарата одновременно. Вместо этого он продолжил придерживаться своей околонаучной теории, которая гласила, что, если рядом с твоим другом, в которого ты влюблён, есть симпатичная женская особа, ты просто обязан содействовать их счастью. Ира была хорошим вариантом. Она была увлечена учёбой, принимала участие в сотне вузовских активностей, а ещё смотрела на Антона так… Так, как, наверное, смотрел на него сам Арсений.       — Зря ты так о ней. Она же, правда, ну… интересная, — пожал плечами Арсений, отставляя пустую тарелку на стол.       — Да я же не говорю обратное! — возмутился Антон. — Пусть ходит себе интересная где-то отдельно от меня.       — Да ты просто не вешай ярлыки, — выдохнул Арсений, — и просто…       Но на самом деле всё было чертовски сложно. Сложно, потому что, когда их только поселили в одну комнату три года назад, Арсений собирался с Антоном вообще не разговаривать. Сложно, потому что уже в первую неделю их совместного проживания Арсения шарахнуло так, как никогда до этого не шарахало. Сложно, потому что и три года спустя он носил в себе эту страшную тайну, боясь, что выдаст себя даже не словом, а взглядом или касанием.       — Ага, и просто иди и поцелуй её ровно в полночь, да?       — Ты все мои слова изворачиваешь, — только покачал головой Арсений, отказываясь признавать его неожиданную правоту.       — Ага, у меня же талант изворачиваться, — засмеялся Антон, наконец-то принимаясь за свой салат, — Иначе бы меня уже отчислили.       Если бы Антон был с Ирой, всё стало бы неожиданно легче. Он бы смог быть с ним рядом, не питая никаких надежд, не засматриваясь на его кудряшки, на скулы, на глаза. Не заслушиваясь его смехом, голосом и даже просто выдохами. В какие-то моменты Арсений начинал казаться себе поехавшим. А может он и был.       — Ты тут сидел загонялся, да?       Неожиданный вопрос заставил Арсения встретиться взглядом с Шастом. Но тот не смотрел на него. Тот ковырял оливье с яблоками, которое, вообще-то совсем не любил. Если даже Антон заметил его загруженность, значит дело плохо. Значит уже не получится съехать с темы, и сказать, что показалось. Потому что, когда замечает Антон, всё уже настолько очевидно, что не хватает таблички на лбу. Но истинную причину его загруженности Антон знать не мог, а значит у Арсения всё ещё были шансы выкрутиться.       — Экзамены же, — предпринял несмелую попытку Арсений.       — Да это понятно. Вот только что-то все остальные отличники сейчас сидят на кухне безо всяких конспектов, — кивнул Антон в сторону лежащих на столе тетрадей, — а ты тут… загруженный.       — Ты же знаешь, я никогда ни с кем особо не общаюсь, и в нашей комнате мне комфортнее.       — Да ты будто и мне особо не рад. Вон отсылаешь меня обратно к Ире.       Горло свело судорогой, и Арсений только и нашёлся, что покачать головой. Вот значит, как всё выглядело для Антона? Будто он в глазах Арсения настолько уровнялся с остальными одногруппниками, что и с ним в комнате теперь находиться тяжко? Арсений заёрзал на кровати, не зная, как к теме подступиться.       — Всё не так.       — А как? Можешь прямо сказать, не церемонься.       Антон выглядел на удивление решительным в своей просьбе. Свет от гирлянд заострил его черты, а внимательный взгляд встретился с арсовым, готовый принять его ответ. Антон как будто ждал чего-то императивного и жёсткого, и к этому готовился. Но у Арсения такого ответа не было, у него была только заготовка, которая снова позволит съехать им на тему, измусоленную вдоль и поперёк.       — До нового года двадцать минут, все готовятся слушать речь президента, а ты…тут, — констатирует Арсений, обводя комнату взглядом.       Взгляд Антона неожиданно смягчился, и он потянулся через Арса, чтобы поставить пустую тарелку на стол. Арсения обдало теплом и еле уловимым ароматом одеколона, и он на мгновение прикрыл глаза, борясь с желанием податься навстречу.       — Я, если захочу послушать речи старых маразматиков, просто начну на пары ходить, мне речь президента нахер не сдалась. — Да не в речи же дело вообще, — упрямился Арсений, — а в том, что ты свалил от всех одногруппников, снова выбрав «этого странного ботана».       Этот разговор уже всплывал между ними в самых неожиданных ситуациях. Он то появлялся маленьким огоньком, тут же угасая, то вдруг разгорался спором, который невозможно было потушить. Сегодня, судя по всему, Антон не был настроен спорить. Только откинулся на стену и смерил Арсения усталым взглядом.       — Как же ты задрал цитировать всяких долбоёбов.       — Я просто показываю тебе реальность наших одногруппников, которую ты отказываешься принимать, — фраза – плётка, которой Арсений прошёлся себе по сердцу.       Больше всего на свете он боялся, что Антон увидит то, что видят все вокруг. Боялся, что однажды различие между ними станет таким большим, что они больше не смогут быть рядом. Что их проживание в одной комнате останется последним общим, что есть между ними. А потом через год выпуск и тогда… Тогда что?       — Да мне до пизды на их реальности, ты же знаешь, — протянул Антон, неожиданно коснувшись его кисти, — из всех я всегда выбираю тебя.       И от того, насколько это правда, у Арсения сжалось сердце. Потому что, прежде чем разойтись по разным партам, Антон всегда всю перемену болтал вместе с ним. Потому что, прежде чем удрать на крыльцо курить, Антон занимал ему место в очереди в столовой. И потому что перед экзаменами он честно не спал вместе с Арсением, помогая ему повторять материал.       За дверью снова взорвали петарду, но Антон с места не поднялся, чтобы шугануть перваков. Может, слишком разморился в тепле комнаты и после салата, а может, чем ближе время было к полуночи, тем благосклоннее он был к любым видам празднования.       — Правда здесь хочешь встретить Новый год? — тихо поинтересовался Арсений.       — Мне с тобой классно, почему нет? — пожал плечами Шаст.       — Ты же слышал, что они теперь говорят… о нас.       Говорить стали совсем недавно. Арсений не знал, что именно стало катализатором: его неосторожное касание, взгляды или даже просто короткий выдох. Только слухи эти, появившись, вдруг разрослись на благодатной почве их тесной дружбы очень быстро. Не то, что студенты, даже преподаватели то и дело шушукались, завидев их вдвоём, что они, на самом деле, пара.       Когда до Арсения первый раз долетел всего обрывок этой фразы, он почувствовал, будто его парализовало. Почувствовал, что это именно тот момент, когда Антон разорвёт любое с ним общение, несмотря на проживание в одной комнате. За свою репутацию Арсений не переживал — к его прозвищу всего лишь добавится слово «голубой», это он как-нибудь переживёт. А Антон, который среди студентов пользуется безусловным авторитетом? Что скажет он?       — Слышал, — только и пожал плечами Антон. — Поговорят и перестанут.       Антон рядом с ним спокойный и не порывается куда-то уйти или насовсем разорвать с ним общение. Принимает информацию о слухе, который арсов мир почти с ног на голову поставил, абсолютно не нервничая. Арсению до таких честных признаний и наплевательского отношения на мнение других ещё было очень далеко. Даже сейчас, когда он жмётся к шастовому боку, а дверь забаррикадирована стулом, он всё равно не мог отделаться от нервозного «а вдруг кто-то зайдёт?».       Арсению хочется многое сказать. Хочется спросить, не догадывается ли Антон, почему пошли слухи. Спросить, не кажется ли ему, что роман с Ирой — самый лёгкий способ слухи опровергнуть. Но вместо этого он может только слабо возразить:       — Но ведь они говорят неправду.       Антон снова ведёт пальцами по его запястью. Этот жест Арсений замечал за ним много раз, но так и не смог его истолковать. Он не похож на жест дружеской поддержки, но и чем-то интимным его не назвать. Поэтому снова чувствуя касание на кисти, он читает его как «это я, я рядом», и коротко касается пальцев Антона в ответ.       — Это могло бы быть правдой, — неожиданно выдыхает Антон.       Эта фраза ставит Арсения в ступор. Заставляет его будто вынырнуть на мгновение из своего тела и посмотреть на них со стороны. Посмотреть, как они касаются друг друга самыми кончиками пальцев, жмутся друг к другу, и Антон говорит ему, что это всё может быть правдой. Говорит Арсению, что то, что он видит — настоящее.       — Могло бы, — наконец, соглашается Арсений запинающимся голосом, — если бы ты тоже… что-то чувствовал ко мне.       Признание вырывается из него нечаянно. Всего одно-единственное слово — «тоже» выдаёт его чувства с потрохами. Оно выворачивает его наружу, подсвечивая тусклыми огоньками гирлянд, и уже поздно пытаться трактовать его по-другому. Поэтому Арсений боится пошевельнуться, и смотрит на дверь, загадывая, чтобы та вдруг загорелась, и они забыли об этом разговоре, как о несуществующем.       — На пересдачи хожу я, а такой глупый… иногда ты, — выдыхает Антон.       Арсений смотрит на Антона, нахмурив брови, а тот неожиданно весёлый. Огоньки в глазах прыгают, на губах масляная улыбка, а пальцы на арсовой ладони выписывают узоры. Или это всё нервное?       — Чего? — только и может переспросить Арсений.       — Чего слышал.       Антон прокрадывается по ладони Арсения выше, касается запястья, и это немного щекотно, не только на коже, но и необъяснимым образом изнутри грудной клетки. Арсений наблюдает за происходящим со смятением, но страха в себе не находит. Он ожидал, что умрёт на месте после признания, но после того, как оно повисает между ними, ничего не меняется. Антон всё также сидит рядом, только почему-то называет его глупым.       — Прости, я просто нервничаю, — признаётся Антон, — я просто думал ты, ну… всё понимаешь, а ты, похоже… нифига не понимаешь.       Ясности Антон не добавляет, но Арсений всё равно на всякий случай кивает. Уже то, что тот никуда не сбегает, для него очень много значит.       — Арс, помнишь, я дарил тебе валентинку? Когда мы были на первом курсе.       Арсений помнит эту валентинку — сделанная своими руками, немного неаккуратная, но милая. Во все стороны торчали разноцветные бумажные сердечки, а внутри, написанное завитушками «Арсению от Антона». Она до сих пор хранится у него в самом дальнем углу ящика, несмотря на его уверенность в том, что Шаст подарил её исключительно из жалости.       — Конечно, помню. Но это же просто… по-дружески?       — А твой день рождения на втором курсе, помнишь? Когда я устроил нам ужин при свечах в комнате.       — Я думал, это просто прикол, — неуверенно тянет Арсений, чувствуя себя очень-очень глупо. — Ну, и тоже по-дружески.       — Конечно, — качает головой Антон. — И салфетки с сердечками, и свет приглушённый. Ты серьёзно совсем ничего не понимал? На протяжении всех трёх лет?       Арсений покусывает губу, не решаясь посмотреть Антону в глаза. Теперь вдруг его взгляды, касания и выдохи множатся на реакции Антона. Теперь все случайности, которые он списывал на «показалось» переосмыслились в «не показалось». И это так мучительно трудно. И неловко. И ещё очень-очень радостно.       — А то, что я тебе оливье с яблоком припёр? Кто вообще будет есть оливье с яблоком? Я его специально для тебя сделал и…       — И когда… — перебивает Арсений. — Когда ты сказал неделю назад, что собираешься встретить Новый год со своим самым близким человеком… Ты не Иру имел в виду, да?       Антон качает головой, и кудряшки падают ему на глаза. Арсению хочется их убрать, и теперь он, наверное, может сделать это без всяких стеснений. Вот только он оказывается заворожён тем, как шастовы ресницы касаются щёк, когда он прикрывает глаза.       — Какой же ты невозможный в своём упрямстве, — смеётся Антон, — вбил себе в голову, что она мне пара и всё.       — Так кто ещё, если не она, — ворчит Арсений, чувствуя, как вслед за кончиками ушей красным вспыхивают щёки.       — Ты, Арс, вот кто.       Антон легонько касается его щеки и оглаживает её аккуратно и нежно. Садится, чуть двигается и оказывается к Арсению совсем-совсем близко. Антон улыбается, встречаясь с ним взглядом. И Арсению становится жарко от того, насколько ярко огоньки отражаются в его глазах. А ещё он до последнего не может поверить в то, что всё это происходит на самом деле.       Когда Антон касается его губ, Арсений вздрагивает, обескураженный такой нежностью. Он представлял себе страстный поцелуй с покусываниями и поскуливаниями, который случается в пьяном угаре, и о котором они больше никогда не говорят. Но настоящий Антон, не Антон из его обжигающих горечью фантазий, оказывается аккуратным и нежным. У настоящего Антона тёплые и мягкие губы, которые прижимаются к его собственным, согревая его и заставляя таять под ним. Настоящий Антон зарывается пальцами в пряди арсовых волос, ведёт по скулам, а потом спускается на шею, грея тонкую кожу. Поцелуй длится всего несколько мгновений, но, когда Антон отстраняется, Арсению кажется, что он без этих мгновений больше не сможет жить.       — Только попробуй сказать, что этот поцелуй — тоже просто по-дружески, — смеётся Антон.       Но Арсений только жмётся ближе и утыкается носом в шастову щёку, неспособный чувства в слова облечь. Ему кажется, что наступает не просто Новый год, а новая эра, которую он решительно игнорировал на протяжении всех этих лет. И если где-то далеко и бьют куранты, то они точно не громче чистого счастья, колотящегося у Арсения в груди.