Прощаясь с уходящим временем

      Когда Шуту исполнилось двадцать лет, он почувствовал, что в жизни его действительно многое изменилось. И суть не только в уходящем и приходящем, в новых свершениях и заживающих старых ранах. Суть в самом возрасте: двадцать лет — это всего на десять лет меньше, чем тридцать лет, а после тридцати люди перестают считаться молодежью, и их охватывает кризис среднего возраста. Правда, были и отличия: кризис среднего возраста пришел к Шуту раньше, так как он явно опережал свой биологический возраст в плане эмоционального выгорания. Настолько опережал, что когда в его новенькой квартире неожиданно очутились две подозрительного вида дамы, он нисколько не удивился. Вместо удивления он проявил чудеса гостеприимства, и пригласил, бесспорно, реальных, прорвавших завесу между мирами женщин из его нового любимого сериала, к столу.       Габриэль сперва уговаривала Зену не делать глупостей, найти Арго и сбежать куда глаза глядят, даже позволила себе запаниковать — и стала пытаться своими ножиками открыть огромную толстенную дверь в прихожей, пока Зена неотрывно глядела на маленького человека с абсолютно нечитаемым лицом и неизвестной половой принадлежностью. Человек сидел на диване. Зена возвышалась над ним, чудом не касаясь коленом крохотной украшенной елочки. Человек указал рукой на длинный обеденный стол и окна, выходящие на улицу, Зена скрипнула зубами, схватившись за шакрам на поясе, и теперь встала перед ним.       — Где мы? — требовательно спросила Зена.       — В моей квартире, — бесцветным голосом ответил незнакомец.       — Почему мы здесь?       — Понятия не имею. Год назад сказал, что хотел бы знать, но так устал за год, что даже этого знать не хочу. Возможно, вы с Габриэль просто плод моего больного воображения, и сейчас я лежу на полу в вузе между информационной комой и банальным сном.       Зена прищурилась. На миг в груди даже зародилось настоящее пламя — и она выставила перед ним свой шакрам, стальной, отлично наточенный: он бы запросто отрубил ему голову, оставив идеальный спил на кости. Голубые глаза полыхали, заинтересованно и с опаской наблюдая за человеком перед собой. И только Габриэль, бросившая попытки взломать дверь, огляделась. Она увидела на столице венок остролиста и ели, у дивана дурацкую елочку, обвешенную стеклянными шариками и мохнатой, похожей на хвост синей верёвкой, увидела огоньки над входом между кухней и прихожей. И увидела, конечно же, темнеющий вечер за окном.       — Откуда ты знаешь, как её зовут? — угрожающе спросила Зена.       — Я все знаю, королева воинов, — зевнув, ответил человек. Затем проследил за взглядом Габриэль и, будто совсем не боясь шакрама, направленного на себя, встал и потопал к занавескам. Зена не выпускала его из виду, Габриэль — с замёрзшим сердцем наблюдала за ней. Человек наклонился, стал что-то искать в темноте. — Один момент… прежде чем мы сядем пить чай, хочу вас удивить. Вуаля! — и все вспыхнуло — точнее, вспыхнули десятками золотых огней полупрозрачные шторы и огромные окна, выходящие на совершенно незнакомую улицу в незнакомом мире. Зена зашипела, как кошка, отскакивая, занося шакрам, защищая свободной рукой. А Габриэль застыла — так застывает каждый при виде невероятной красоты. Особенно тем грешат поэты, а она была поэтессой — и сердце её заколотилось, вмиг закутавшись в полузабытое, детское настроение.       Человек пошёл дальше. На сей раз он достал с верхних полок на кухне кружки и принялся разливать по ним чай. И, пока он ничего не видел, Габриэль тихонько подошла к Зене и положила ладонь на её руку. А человек по имени Шут, фикрайтер, студент и закоренелый житель своего безумного мира, наблюдал за ними, делая вид, будто все совсем не так. Он разлил чай во все три кружки, в каждую добавил немного холодной воды, чтобы не обжечь себя и гостей, и сделал первый глоток. Его кружка была с рисунком, само собой, Зены, Габриэль и, как ни странно, Каллисто. Чай вкусный — впрочем, что можно ожидать от чая, купленного любимой девушкой специально для тебя? Да ещё когда пьешь его из такого же драгоценного подарка, подаренного той же девушкой.       Шут пытался удивиться, честно. Но, верно, уходящий две тысячи двадцать четвертый год так проехался по нему, что выжег последнее — способность удивляться. А ведь, казалось, только в этом феврале, в самом начале года, он разговаривал со своим Вдохновением и разрывался от эмоций, которые она в нём пробуждала. Чуть меньше года прошло… и столько изменилось! Вдохновение захаживало значительно реже — Шут ослабил хватку, и когда-то прирученное Вдохновение одичало вновь и возвращалось лишь на запах сильных чувств и на его истошные крики. Оно птицей залетело в несущийся поезд, в окно сочинского номера и краснодарской дедушкиной квартиры, и они вместе писали под ритм влюблённого сердца. Оно невыносимой болью вонзало в грудь его меч, когда прошлые травмы настигали его, и он писал тёмные, злые истории. А сейчас, перед Новым Годом, оно было так нужно… но его не было. Пропало.       Быть может, внезапное появление в его квартире двух воительниц из главного сериала этого года, «Зены — королевы воинов», было знамением. Сообщением, что Вдохновение еще здесь, ходит тенью за ним, обещая тысячи новых историй? Шуту хотелось верить. Но что же с гостями? Зена и Габриэль недоверчиво смотрели на него и его чай. Габриэль продолжала стискивала руку Зены, словно молчаливо молила уйти. Зена — смотрела враждебно и частью своего тела прикрывала Габриэль: будь Шут неконтролируемым монстром да бросься на них, весь удар пришелся бы за Зену.       Габриэль подумала, что это мило — даже спустя годы, проведённые вместе, чувства к друг другу не остывали, и Зена легко отдаст свою жизнь, если потребуется спасти подругу. Габриэль даже забыла, что они черт знает где и на них пялится нечто, похожее на человека, и предлагает им чай: настороженность, ощущение опасности ослабли, ведь рядом была женщина, которая прикроет спину. Зена же зло глядела на незнакомца, на ель, от которой пахло искусственностью, на красивые огоньки на окне — но, конечно же, чаще всего на незнакомца, как источник главной угрозы.       — Ну полно вам, — вздохнул он. — Я не кусаюсь, а с недавних пор подсел на пустырник, так что вы даже не увидите искорок моего гнева. Прошу за стол, — с этими словами он поставил все три кружки, на одной из которых путешественницы с удивлением обнаружили собственные изображения, подошел к громадной прямоугольной коробке из металла, открыл и достал прозрачный пакет, в котором лежали шоколадные конфеты. Он насыпал угощения в розовую тяжеленькую миску и также водрузил на стол.       Зена и Габриэль переглянулись. Зена молча спрашивала Габриэль, хочет ли та уйти. А Габриэль, неожиданно воспылав интересом к происходящему, просила не уходить. Одного её взгляда Зене было достаточно, чтобы убрать шакрам и расслабить по-бычьи здоровые плечи. Страх, застывший в воздухе, как дыхание на морозе, рассосался, и стало значительно легче дышать. Они обе посмотрели на человека по-другому — не как на потенциального противника, а как на милого сумасшедшего.       — Мы тебя совсем не пугаем? — спросила Зена осторожно.       — Я пережил период с две тысячи двадцатого по две тысячи двадцать четвертый, меня ни что больше не пугает, — в голосе человека звучала горечь, и пусть Зена не понимала, о чем он, ему стало жалко его: иголочка будто вошла в центр сердца, уколола, и тотчас вышла наружу. — Эти пять лет морально уничтожили меня, Зена. Но, знаешь… — тут он улыбнулся. Странно, но Габриэль понравилась эта забавная улыбка на пухлом круглом лице — что-то было в незнакомце от старины Джоксера, если бы он отъел щеки. — Всегда есть и хорошее. Лучи света в царстве тьмы. И один из таких лучиков — вы.       Зена нахмурилась.       — Прости? А откуда…       Человек усмехнулся.       — Я многое знаю, но, боюсь, в мое объяснение вы не поверите. Однако, если хотите, для начала сядьте за стол.       — Нет, — заупрямилась Зена. — Для начала ты скажи свое имя, чтобы мы знали, с кем имеем дело.       — Можете звать меня Шутом — пусть это не мое настоящее имя, оно как ни что другое передает мою суть, — поклонился он в знак приветствия, и его недавно отстриженные рыжеватые волосы чуть не коснулись пола. — Рад познакомиться. Ну а теперь вы сядете? А то надоело сто раз просить одно и то же.       Так и поступили. Зена и Габриэль сидели напротив Шута, попивавшего ароматный чай, позади него горели ещё одни огни, светлячками приклеившиеся к стене, и свечи странного вида — неподвижного, будто хрусталь, в который заточили огонь. Пили в тишине. Никто не говорил. Гости из другого мира думали о своем, о Еве, Арго, о том, что все это им не снится, и они правда попали в другое место, а Шут — о своем. С тоскою вспоминал он те времена, когда вдохновение текло в его жилах вместо крови. С грустью думали они о своем мире, с удивлением и боязнью наблюдая поразительный пейзаж за окном — серый и снежный, с громадами домов на белеющем горизонте, с уродливой полосой дороги, заполненной дымом и металлическими телегами, которые ревели подобно драконам.       — Откуда ты знаешь нас? — спросила Габриэль, наконец прервав молчание. Шут поглядел на неё и снова усмехнулся.       — Ты всегда нравилась мне. Знаешь почему? Ты задавала правильные вопросы, — сказал он. — Я знаю вас, потому как в моем мире вы миф, как миф вся ваша Греция с олимпийскими богами, амазонками и кентаврами. Я многое о вас слышал и видел — мне вашу историю поведала возлюбленная.       Габриэль кивнула. Было видно, как Шут пытался объяснить ситуацию общими словами, дабы им с Зеной все стало ясно. Хотя не ясно было даже ему, человеку, который казался стариком в молодом теле.       — Вот только как вы очутились здесь, не возьму в толк, — продолжил Шут. — А может, удивляться и не нужно. В жизни происходит слишком много странностей, тем более на Новый Год. Нужно просто принимать вещи такими, какие они есть. Ну вот вы здесь — героини истории, которая никак не соотносится с реальностью, по крайней мере, в моей голове. И я перед вами — в мире, который не имеет отношения к реальности уже в вашем понимании. Смекаешь, к чему я? — и когда Габриэль кинула, потому что, в отличии от Зены, у которой от слов Шута чуток закипел мозг, она правда понимала. Он был писателем, она слышала это в его речах. А она была писательницей. И они понимали друг друга. И пока Зена массировала виски, силясь понять происходящее, Габриэль окончательно успокоилась.       — Ну, дом у тебя интересный, — похвалила Габриэль. — И чай очень вкусный. И кружечка… — она уставилась на кружку с собственным лицом, а ещё лицом Зены, мордашкой Арго и, по неизвестным причинам, рожей Каллисто. — Хорошая.       Шут облокотился на спинку стула, размял мышцы шеи. Сказал:       — На календаре уже двадцать пятое, представляете? У вас, конечно, Новый Год называется Днем Зимнего Солнцестояния и празднуется в двадцатых числах месяца, но у нас, вернее, конкретно в моей стране, праздник хочется по-другому и празднуется с последнего числа декабря по первое число января. И у меня совсем нет настроения. Как и все годы до этого. И тут вдруг… появились вы. Как новогоднее чудо.       — И почему же чудо? Может, мы твое проклятье, — съязвила Зена.       Столько любви вспыхнуло в глазах Шута: и Зена, и Габриэль вздрогнули, словно на них смотрел не незнакомец неизвестного пола, а их родители, жарко любящие и столь же жарко любимые. Зена вдруг вспомнила, что её родителей давно нет — отца она знала только в детстве, а мать не спасла от Зла в лице граждан Амфиполиса, ведь исчезла на долгие двадцать пять лет. А Габриэль вспомнила, что, исчезнув на тот же срок, лишилась и их, и племянницы, которую доселе никогда не знала. И обеим стало до того грустно, тяжко, что грудь сжало и чай больше в рот не лез. Шут продолжал смотреть на них. Смотрел, как на надежду, что сохраняется в человеке даже в самые тёмные времена.       — Нет, вы чудо, — произнёс он. — Без твоей отваги, Зена, я бы не добился того, чего добился в этом году. А без твоей открытости, Габриэль, не смог бы вновь распахнуть душу. Знаете… я вообще-то много слышал о вас, ваших приключениях, и только один чудесный человек смог меня познакомить с вами по-настоящему. Моя любовь к вам началась с неё. И вера в вас, вашу смелость, вашу доблесть, вашу искренность… она спасла меня, когда я висел над пропастью. Зовите себя как хотите, но для меня вы чудо.       С этими словами Шут вскочил и, попросив подождать, направился по короткому коридору в свою комнату. А вернулся оттуда, обвешенный различными украшениями, похожими на корни деревьев и разукрашенные животные хвосты, да с красной шапкой, обитой белым мехом, на голове. Довольный, довольнее, нежели был пару минут назад.       — Я открыл для себя множество историй, — продолжал Шут. — И только вы настолько врезались в память, что до сих пор будоражите, вдохновляете, умиляете и смешите. Я благодарен вам. Благодарен ей.       Именно в этот момент сердце сладко екнуло и в груди Зены: смотрела она при этом в сторону, на Габриэль, озаренную праздничным сиянием. Сердце прямо заныло, застонало — и все из-за интонаций голоса и томно произнесенного «Благодарен ей». Как эхо собственных мыслей: ведь не будь Габриэль, жизнь Зены не изменилась бы так круто, и не осталась цела, не будь Габриэль рядом в самые тяжелые времена. Она не заметила, как Шут накинул на них тот колючий искусственный мех, называемый мишурой, не заметила и как зажглась елка — уютно так, красиво… сказочно. Как серебрится на солнце ручей или, точнее, как в лунном свете танцуют балерины-снежинки.       — Видимо, сильно запала тебе в душу наша история, — сказала Габриэль. Потрогала мишуру на шее, прошлась рукой, точно гладила ластящегося к ней котика. — Но почему?       — Вы пришли вовремя. Ваши приключения, и смешные, и поучительные, и драматичные, — был ответ. — Последние годы в этом мире оказались не лучшими. То пандемии, то войны… — и вдруг — прервался, как будто раздумывал, говорить или нет. — То смерти. Смерти тех, кто умереть просто не мог, это немыслимо. Теракты… мятежи… издевательства со стороны властей… да хотя бы учеба — я с невероятным трудом дорвался до учебы. И тут вы, ваше путешествие длиной в целую жизнь. И надежда, что все будет хорошо. Беззаботность, умиротворение, будто я самы той старой Греции, которую вы запомнили и которую так любили. Бешеное сердцебиение, желание сражаться и страсть, когда вы бились против орд врагов, защищая друг друга, и побеждали, а потом смотрели друг на друга так… словом, так, что эта любовь передавалась сквозь расстояние и время.       Шут сложил руки на живот, отвернулся, словно не хотел больше смотреть на Зену и Габриэль. И продолжил:       — Вы вдохновили меня на множество новых историй. С вами расцвел новый человек внутри меня. И будто встала на рельсы та Вселенная, которую я продумывал с самого детства: ваше появление даже в моих мыслях навело хаос, сравнимый с новогодней распродажей. Я просто пытаюсь сказать, типа… спасибо вам.       Зена почти не слушала его. Она продолжала глядеть на Габриэль, на милую елочку в углу, на падающий за окном снег. Габриэль тоже смотрела на снег, только не задумчиво, как Зена, а с любопытством и любовью. И, не отрывая взгляда, обратилась к Шуту:       — Спасибо за столько теплых слов. И за чай спасибо. И за такую откровенность. Это правда дорогого стоит… но… — тут она все же обратила на него взгляд своих зеленых чарующих глаз. — Можем ли мы отправиться домой?       Шут кивнул, только в этот раз с печалью, от которой снова защемило сердце. Зена почувствовала закипающий в ней стыд и спрятала лицо за рукой, а руку эту отняла Габриэль, участливо спрашивая, что случилось. Тогда Шут в очередной раз встал, застыл посередине помещения, прозванного квартирой, раскрутился на носке, осматривая свои владения. И заявил с видом человека, который понял нечто важное:       — Все же не зря вы здесь очутились. Чует моя душа, есть в этом некий высший замысел. Спасибо, что выслушали.       — Это тебе спасибо за радушный прием, — поднялась со стула Зена, положив руку на сердце. — И, хоть ты мне и не нравишься, надеюсь, все в твоей жизни будет хорошо.       — А оно уже хорошо, — подметил Шут. — Двое прекрасных друзей — есть. Много домашних животных — есть. Любимый человек — есть. Новая замечательная история и её героини? Определенно есть.       Тогда Зена не успела сдержаться и прыснула в тон Габриэль, которая, широко улыбаясь, давилась тихим смехом от каждого слова Шута: и снова не из-за самих слов, а, скорее, интонации, с которой он произносил их.       — Тогда не потеряй все это в наступающем новом году, — добавила Зена. — Понял?       — Конечно, мэм, — кивнул Шут. — Клянусь этой жалкой елкой, всеми мандаринами мира и собственной девственностью, что я не выпущу своего счастья из рук, ни за что на свете. Но и вы счастье не выпускаете, ясно вам?       — Предельно, — и, прежде чем исчезнуть в серебристом, как от новогодних гирлянд, сиянии, женщины помахали ему на прощание.