no tension
26 декабря 2024 г., 15:27
Примечания:
пб открыта, приятного прочтения
Чьи-то руки тобой согреты,
Пусть будут греться вечно
Мне так безупречно не знать, где ты.
Она делает вдох. И выдыхает. На рыжую макушку мягко укладывается пока ещё теплый снег. Часы твердят о десяти часах. Голова запрокинута, взгляд в тускло освещённое окошко позорной многоэтажки. Пара силуэтов. Глаза в глаза, руки распущенно по спине и ниже. Неторопливая затяжка.***
— Разговор хоть раз у нас выйдет? Молчание. Плотно сжатые губы. — Так глупо даже не пытаться скрывать. Или же это специально, как знать. Голос потерянный. Потерянные глаза. И всё ещё молчание. На их кухне темнота — никто не должен видеть. Ни битой посуды, ни криков. Йеджи искусала губы в кровь. Содрала кисти, запястья, локти, плечи, бёдра в кровь. Рассеянная столько раз падала. И тоже в кровь. Просто иначе не может справиться с потоком льющихся эмоций. А Рюджин просто не смотрит. На её телефоне загорается экран. Пришедшее уведомление. — Даже сейчас. Даже, мать его, сейчас. Йеджи не срывается на истошный крик, а так хочется. Не срывается на чудовищную истерику. С её щёк не утекла ни единая слеза. Рюджин молчит. И всё продолжается.***
Она смотрит на себя в зеркало и попросту не узнаёт этого человека. Размашисто взглядом по испорченной коже, по тусклым глазам, по крайне нездоровым синякам. По царапинам. На работе она находит утешение в пациентах. Пусть и не каждый из них приятный человек, но каждый растворяет в омуте своих проблем со здоровьем. — Как давно вас мучают эти боли? — Как вы чувствуете себя сейчас? — Чем лечились? Что принимали? Для больных она особенная. Для коллег необъяснимо хороша. Для родителей она — прекрасный ребёнок. Для Рюджин она, кажется, никакая. А для себя — отвратительная. — Это замечательно, что вам намного лучше. Но предстоит ещё долгое лечение. А анализы у вас хорошие, поздравляю. — Есть некоторые отклонения, но не волнуйтесь, всё это излечимо. — Расскажешь, что тебя беспокоит, малыш? Она присаживается перед мальчиком на колени, прикасается к травмированной кисти. Мальчишка, которому вот-вот исполнилось восемь лет, получил вывих у себя в саду, когда пытался догнать улетающую бабочку. Его мать внимательно следит за реакцией сына, но тот весь осмотр остаётся крайне невозмутимым и спокойным. — Заживление проходит успешно. Продолжайте принимать лекарства и приходите снова через неделю. Рабочий день оставляет за собой смешанные ощущения. Йеджи так устала, что нет сил, но она улыбается. Улыбается пациентам, пусть и не своим, коллегам, детям, неожиданно проходившему мимо начальнику. Каждый получает луч вымученной улыбки. Она дома. В полнейшей темноте. На кровати, в руке тлеющий огонёк. Пепел, рассыпанный по белоснежной простыне. На пояснице мелкие следы ожогов. В голове пустота. Одиночество. Ночью отсутствие рассеянных стуков в дверь. До утра пачка сигарет и взгляд на тусклый рассвет.***
— Вы — врач? — Мы же договорились на «ты». Завилистый смех откладывается где-то в сознании. — Прости, совсем забыла! Так что? — Верно. Рюджин смотрит внимательно, с блестящих губ не спадает улыбка. Хитрая, дерзкая, какая бывает далеко не у каждого. Наверное, только у неё одной. Йеджи чувствует неподдельный интерес, ведь и познакомились они так внезапно — всему виной обыкновенный зонт. — Куда можно его вам занести? — Об этом не беспокойтесь. Новая встреча уже в совершенно солнечную погоду. У Рюджин косички около лица, необычное окрашивание — Йеджи привлекает этот перелив в лучах полуденного солнца. — И вы тут работаете? Мельком глаза в глаза. Забавное озарение. — Ты. В перерывы Йеджи никогда не обедает, не сидит в душном кабинете, а выбирает занятие куда полезнее. Каждый раз выходит на улицу в любую погоду, и даже никогда не достаёт сигареты — принцип «не курить на работе» твёрд и незыблем. — Да, но не так давно, — непроизвольно тянется в карман, но одёргивает руку. От привычки не избавиться. — В последнее время у меня столько совпадений в жизни. А вот ещё и с тобой. Даже не знаю, что ждёт меня дальше. — А чего же ты здесь? Девушка слегка прихрамывает — Йеджи следит за ней так, будто сканирует глазами, подходит ближе, но не слишком. Рюджин присаживается на лавочку, в молчании недолго наблюдает за снующими мимо людьми, самозабвенно начинает покачивать ногами. И стискивает зубы резко в приступе боли. — Последствия перелома. Не бери в голову. Йеджи хрипло хмыкает от подобного поворота событий. — Не смогу не брать. Я ведь всё-таки травматолог. Глаза девушки на долю секунд загораются интересом, и огонёк этот не исчезает; на губах — улыбка с долей облегчения. — Мой перерыв как раз окончен. Она протягивает руку, а Рюджин, пусть и не сразу, но охотно её берёт. Помощь принимать всё ещё так тяжело, но врачу довериться слишком хочется. Особенному такому чарующему.***
— Врач, который курит, — хмыкает, уже в который раз подтрунивая таким образом. — Дома можно. Их опоясывает гнусный дым, и Рюджин не говорит ничего наперекор. Йеджи помогает ей расположиться на подоконнике — боль всё ещё даёт о себе знать. Сама усаживается напротив, в её квартире темнота, в окне — кучка проворных ночных огоньков. Несколько медленных затяжек. Рюджин засматривается. Рюджин пялится. И даже выхватывает половину сигареты — Йеджи совсем не возражает. Затягивается не так удачно, слегка закашливаясь, но не останавливается. Она не любит останавливаться на начатом. Впиваются взглядом неожиданно. И молчат. Их сблизил самый первый приём, где обменялись контактами — Йеджи искренне убеждала себя, что это нужно лишь для того, чтобы знать, как восстанавливается один из множества пациентов. Их сблизили переписки, звонки, в которых узнавали о самочувствии друг друга и о планах на день. Их сблизили прогулки, которые исключительно полезны для разработки травмированной ноги. Отношения «доктор — пациент» жестоко трещали по швам. Рюджин поняла это, когда первый раз оказалась в полупустой квартире своего лечащего врача. Йеджи поняла это, когда она стала волноваться не только за травму своей пациентки. Они поняли это, когда стало слишком сильно тянуть. Рюджин смотрела в глаза, Йеджи — на живущий лучшую жизнь город. Рюджин не обращала внимание на дотлевающий огонёк. Йеджи не обращала внимание на начинающийся ливень. Обветренные губы оказались слаще всех сладостей мира. Мир схлопнулся — уже не было ни дождя, ни огней, ни быстро проезжающих машин, ни боли, ни единого слова, ни шума в голове. Максимально близко, максимально с чувством, много, много, много. Дыхание неумеренное, нестабильный пульс, покалывание в лёгких и руках, и дрожь, и судороги, и всё. На кухне маленькой собрались все самые лучшие и долгожданные ощущения, собралось послевкусие недосказанности. Но утонуло оно в глубоких поцелуях — Йеджи ныряла в самое нутро, а Рюджин не отступала, не прекращала, и не говорила против. Так неожиданно перестало всё болеть, так неожиданно закрутились чувства водоворотом в животе. — Вы искусно умеете лечить. — И снова на «вы»? — И снова не могу иначе. Йеджи пыталась руками залезть под самые рёбра, потрогать безумно бьющееся сердце. А Рюджин бы никогда не возразила. Рюджин хочет всё. А Йеджи хочет куда больше.***
Йеджи — не просто врач. А Рюджин — не просто пациентка. Глупо отрицать, когда так тянет. Глупо отрицать, когда поцелуи слишком приятные, слишком глубокие и слишком не дружеские. Глупо отрицать, когда прикосновения до боли истомные и аккуратные. Йеджи ходит на работу, как и всегда в коротких перерывах оказывается на улице, где окутывает спасительная прохлада. А Рюджин почти переселяется в мало обставленную квартиру своего врача. Они никогда не обговаривали отношения. Это формальная глупость, которая не стоит драгоценного времени. Ведь его можно потратить на совместное лицезрение города, на почти совместное курение — Рю больше не позволяет себе, — на поцелуи, обжигающие касания и ещё множество совместных действий, о которых точно никто не должен знать. Почти всегда в темноте, но всегда приятно. Травма Рюджин совсем скоро перестаёт её беспокоить полностью. Она выходит на работу и на какое-то время полностью растворяется в ней. Встречи становятся не такими частыми, но Йеджи всё прекрасно понимает. Поэтому и сама полностью отдаётся любимому делу. — Оказывается, мне так безбожно много нравится в тебе. — Когда же узнала? — Когда отдала тебе свой зонт. — А сама промокла до нитки? — Да. В тот день я промокла до нитки. Обычно Рюджин приходит поздно. Сквозь сон Йеджи слышит лишь назойливый шум воды, шорохи. Они никогда не спят в обнимку, но всегда соприкасаются руками. — Наверное, я буду приходить не всегда. Йеджи затягивается и как всегда упрямо пялится в окно. — Как будет удобно. Но я всегда жду тебя. Рюджин долго с кем-то переписывается и уходит в спальню. А Йеджи так и сидит на холодном подоконнике.***
У них так мало разговоров, но первый никто не заикается об этом. Йеджи в тишине находит даже некоторые плюсы — наивный оптимизм. Рюджин действительно приходит реже. Но вместе с этим куда-то пропадает львиная доля касаний, поцелуев, чувств. Йеджи начинает гаснуть, будто она — звезда на небосводе. Рюджин теперь скрытая, молчаливая и незаинтересованная. Выпытывать бесполезно. Никто и не пытается. Кажется, всё идёт к своему не самому логичному завершению. Йеджи слишком больно. Она больше не может спать ночью, ведь надеется, что в дверь постучат. Лучше бы она слушала надоедливо-сильный напор воды. В и без того пустой квартире стало совсем пусто. Йеджи правда любила. Но как же ненавидела незнакомый номер, с которого постоянно писали Рюджин. Всё кажется ей бесполезным и тусклым.***
Снова в окно взгляд — сдержаться трудно. Море особенно глубоких затяжек. Море особенно горьких слёз. Она безжалостно выкидывает половину сигареты на припорошённую землю, втаптывает посильнее. И больше делать ей здесь явно нечего.
