Первый акт

      Это дитя с рождения было окружено заботой родных, но ни разу так и не ощутило любви.       Другое дитя никогда не знало своих родных, но ни капли не сомневалось в их любви.       Это дитя обладал всем, чем только можно пожелать, но ему никогда не хватало воздуха для дыхания.       У другого дитя не было ничего, но оно всегда жаждало многого.       Это дитя восседает на золотом троне, но всё, чего оно желает — избавиться от всего.       Другое дитя стоит перед троном, не преклонив коленей. Оно заберёт всё.       Ни стражи, ни обеспокоенных зрителей — они в тронном зале только вдвоём. Потому что Лангрис приказал всем выйти. Когда король приказывает — остальные беспрекословно подчиняются, сколь глупым бы ни был приказ.       Человек напротив трона наверняка удивлён такому благородству — Лангрис слишком хорошо знает, какие нелестные слухи о нём гуляют по улицам, — но никак этого не показывает. Он стоит молча, распрямив спину, сжимая тальвар, и ждёт последних слов венценосца.       Потому что как только они будут произнесены, Юно нападёт. Всё также молча.       Поэтому Лангрис тоже молчит: прощаться с жизнью ему не слишком хочется. Любое сказанное слово может как спасти его, так и превратиться в клинок, занесённый над шеей. По телу пробегают мурашки, несмотря на то, что в тронном зале довольно душно. Во всяком случае монарху так всегда казалось, несмотря на слова других о том, что на улице солнце куда невыносимее.       Юно слегка поворачивает лезвие своего клинка. Так, чтобы падающий на него луч света отразился прямо в глаза человеку на троне. Он напоминает, что не намерен ждать долго, и монарх может погибнуть молча, если так хочет.       Лангрис недовольно щурится, когда солнечный зайчик с тальвара перепрыгивает ему на лицо, но всё также молчит. Он видит человека перед собой впервые, но прекрасно знает, насколько он нетерпелив. А ещё, насколько благороден. Пока благородство перевешивает нетерпение. Лангрис невольно улыбается, думая о том, как же так вышло, что лучше любого придворного он знает и понимает собственного убийцу. Наверное потому что он сам создал его и привёл сюда, прямо в тронный зал.       Когда-то в этом богато украшенном помещении, наполненным сладким запахом благовоний, у этого позолоченного трона уже проливалась кровь: родители Лангриса захватили власть силой, не пожалели никого, опасаясь кровной мести. Но "кто-то" всё же выжил. Няня схватила младенца и улизнула ещё до того, как преступники вторглись во дворец. Возможно, она что-то знала, возможно о чём-то догадывалась — сказать уже невозможно, но Юно, ребёнок предыдущих правителей, выжил. Тогда он был слишком мал, чтобы что-то помнить, слишком добр, чтобы кого-то ненавидеть. Няня растила его, как собственного сына, окружив любовью и заботой. И едва ли в голове мальчика поселились бы мысли о мести, если бы Лангрис не послал к нему тех, кто рассказал бы о прошлом, кто внушил бы идею праведного возмездия, кто дал бы оружие, натренировал, привёл бы прямо к трону.       Перед Лангрисом стоит его марионетка, созданная по его же приказам только чтобы отнять его опостылевшую жизнь. И мурашки бегут от предвкушения, а вовсе не от страха.       — Мой милый Юно.       Это сказано смеха ради. Просто чтобы выбить эмоцию из живой и опасной куклы. Лангрис знает, что где-то под напускной суровостью их очень много. Просто Юно научили игнорировать их, чтобы рука не дрогнула, когда придётся замахнуться клинком.       — Откуда... — тело напряглось, но на лице так и не появилось ни удивления, ни смущения. Само воплощение выдержки— ...знаешь моё имя? — Лангрис знает куда больше. — Хотя уже неважно. Если это твои последние слова, так тому и быть.       Юно срывается с места. Мгновенье — и он уже у трона, занёс тальвар для удара. Какое бы отвращение он не испытывал к убийствам, его рука не дрогнет, ведь кара справедлива. Человек перед ним понесёт наказание за всё, что совершил он сам и то, что совершили его предки. За смерти, за голод, за болезни, за людские страдания. Кто-то должен расплатиться кровью за них.       Металл громко лязгает о металл, и сыпятся искры: тонкое змеевидное лезвие встретило слегка погнутый, будто тонкое деревце на ветру, клинок и не позволило ему ударить своего хозяина. Лангрис совершенно не планировал защищаться, но рука сама собой потянулась к зафар такеху. Много лет он жаждал прекращения жизни, но оказался не готов к мгновенной смерти. Не прямо сейчас. Он должен уйти красиво. А что может быть красивее дуэли с достойным противником?       — Твой клинок само совершенство, — самоуверенная улыбка и правдивая похвальба. Клинок и правда идеально заточен и отполирован до блеска, почти без украшений, но сразу видно, что крепкий и хорошо сидит в руке. — Как и его хозяин.       Ещё замах — и тальвар вновь отбит. Лангрис сожалеет лишь о том, что не успел разглядеть, какие эмоции вызвали у Юно его последние слова, и отразилась ли хоть одна из них у него на лице. Удары сыплются так быстро, что монарх не успевает вставить что-нибудь ещё. Его украшенное резьбой и драгоценными камнями оружие создано в первую очередь для защиты — убить напавшего должна стража, которую Лангрис предусмотрительно отослал, когда Юно только заявился в тронный зал. Поэтому он даже не пытается атаковать, сохраняя силы.       От их стремительного танца перехватывает дыхание, и Лангрису даже немного жаль, что в зале не осталось никого, кто бы увидел его и после воспел в балладах. Но, увы, он хотел исключить любое вмешательство, отнять у себя даже малейшее преимущество. Случайно выжить за чужой счёт — худшее, что могло бы с ним случиться.       Глаза Юно горят выученной ненавистью. Прежде он видел монарха лишь на картинах и монетах — никогда вживую. Потому что изнеженный правитель ни разу не появлялся перед томимыми солнцем простыми людьми, трусливо скрываясь в прохладном замке. Но парень знает, что из-за приказов этого человека погибло множество людей, как совершенно незнакомых, так и дорогих и близких для Юно. Они умирали в муках, но с улыбками на лицах. Потому что верили, что к тому моменту, как их души переродятся, Юно вернёт свой по праву трон и наступят счастливые времена.       Так какого хуя он тоже сейчас улыбается?!       Прежде чем плечо пронзает острая боль, Лангрис замечает, что выражение лица Юно наконец изменилось. Холодная ненависть вдруг накалилась до предела, вспыхнула, словно пламя, и разом хлынула в клинок, не давая и шанса отбить удар.       Улыбка стала ещё шире.       Издевательская ухмылка и ни капли страха. Ни капли вины и раскаяния. Ни одной ебаной капли того, что должен испытывать человек, когда смерть протягивает к нему свои костлявые руки. Юно рад. Это сильно помогает не считать монарха человеком.       Левая рука беспомощно свисает: удар перерубил связки и мышцы, почти добравшись до кости, и любое движение теперь вызывает сильнейшую боль. Но Лангрис не намерен сдаваться. Он всё ещё может отступать и отражать удары своим нарядным клинком. А ещё он всё ещё может...       — Клаус.       Юно замирает. Наконец на его лице можно разглядеть нечто, похожее на удивление.       — Мимоза. Давид.       — Ублюдок...       Удивление исчезло, вернулась полыхающая злоба. Лангрис хорошо знает имена всех тех, кого отправлял, чтобы они стали дорогими друзьями Юно, чтобы привязали его к себе, а затем умерли на его глазах — имена своих инструментов. Интересно, что Юно об этом думает? Как сильно сейчас ненавидит?       После недолгой передышки град ударов обрушивается с новой силой. Лангрис ловко уходит от каждого из них. Так не пойдёт. Ненависть придаёт сил, но бездумная ярость лишает точности. Даже совершенный мечник может дать осечку, когда не держит эмоции под контролем. И Юно держал их. Возможно слишком долго, чтобы даже незначительное касание не вызвало внутри ураган. Почти незаметный со стороны, но отлично ощутимый в движениях меча.       — Какие же мои слова в итоге станут последними? — голос осип. Потеря крови и постоянное движение сказываются сильнее, чем хотелось бы. Посреди фразы приходится взять паузу, чтобы сделать лишний вдох. — Что-то я не могу перестать болтать.       Ну же, приди в себя, Юно. Вспомни о том, зачем ты здесь. Чтобы убить, а не размахивать клинком, пока не обессилишь. Позволь монарху уйти красиво.       — Я убью тебя... ради всех них, — не только у Лангриса сбилось дыхание. И всё же Юно куда лучше это скрывает.       Ради тех, кто отдал жизни по единственному приказу своего повелителя? Ради тех, кто обманывал тебя с самого начала? Ради тех, кто заточил твой клинок и превратил тебя в послушную куклу? Ради всех них? Ну и как тут перестать улыбаться?       — Аста.       А вот этого ребёнка Лангрис никогда не знал лично, он не был одним из его людей. Но очень хорошо запомнил имя. Слишком уж часто мелькало в донесениях о Юно.       Что там с ним стало?..       Ах да. Пришлось убить.       Юно издаёт не то крик, не то вопль. Сложно сказать, чего в нём больше, ярости или отчаяния. Клинок устремляется прямо к Лангрису. Он ещё может уйти от удара, но, кажется, сейчас неплохой момент для поражения. Герой вспоминает о лучшем друге, это придаёт ему сил, и лезвие наконец достигает тирана. Звучит красиво. Лангрис не против, если в учебниках о нём потом напишут именно так.       Он уже готов стерпеть приступ сильнейшей боли и до самого конца самодовольно улыбаться.       Представление окончено.       Но боль не наступает. Лезвие лишь слегка царапает кожу, и Юно валится на пол, пронзённый чужим клинком. Лангрис устало поднимает взгляд на вмешавшегося.       — О чём ты думаешь?! Я же мог не успеть! — вторженец скидывает капюшон, и монарх встречается с обеспокоенным взглядом глаз, так похожих на его. Чёртов бастард. Вечно он всё портит.       — А ведь почти получилось... Вечно ты всё портишь, — с Финралом он мог не играть в хорошего или плохого правителя. С ним Лангрис мог позволить себе быть чокнутым самоубийцей с манией величия. — В следующий раз прикажу казнить тебя перед представлением.       — Это моя работа — всё портить, — кивает убийца, явно удовлетворённый тем, что справился со своими обязанностями. Наверняка рванул сюда как только узнал, что Лангрис приказал всем, включая стражу, покинуть тронный зал. Вездесущий защитник, верный пёс и подарочек отошедшего от дел отца. Сколько он будет лезть не в своё дело?       — Вылечи его, — Лангрис, кряхтя, поднимается и кивает в сторону Юно. Грудь ещё недавно крепко стоявшего на ногах парня едва вздымается. Финрал знает, куда бить, чтобы наверняка обездвижить. Или дело в том, что он смазывает свой клинок парализующим ядом? — Я слишком много в него вложил, чтобы просто так выбрасывать.       Финрал молча кивает, стряхивает с клинка кровь и убирает его в ножны. Чтобы затем наклониться к Юно и осмотреть рану.       Лангрис вновь тяжело вздыхает и, не спеша, возвращается к трону. Левая рука вся в крови, но он не обращает внимания. Брат наверняка скоро позовёт медиков и сиделок, так что беспокойство излишне. Позже придётся придумать сценарий ко второму акту пьесы, но пока... пока стоит немного отдохнуть.