Угадать с подарком.

      Даня не любит Новый год.       После недолгой прогулки до магазина за ебучим горошком руки красные, пальцы еле-еле сгибаются. И как только он их отогревает у батареи, они начинают ужасно чесаться.       Даня не любит Новый год.       Бурлящая в кастрюле с картошкой и морковью вода ошпарила ему запястье.       Даня. Не. Любит. Новый. Год.       Гирлянда, которой они долго и мучительно обматывали искусственную ёлку, перегорела, поэтому пришлось экстренно покупать новую.       Даня ненавидит Новый год.       Зато его безумно любит Руслан, что совершенно диссонирует с его образом. С почти детским восторгом улыбается своему искажённому отражению в серебристом шарике, припадает носом к колючим веточкам, будто ожидает почувствовать смолистый хвойный аромат, и даже запах пыли, которая плотно осела на пластмассовых иголках, его не расстраивает. И просит Даню повесить звёздочку на самую верхушку, зная ведь, что тот не откажет. Такую морду несчастную скорчит, но сделает.       Потому что это Руслан. Потому что этого хочет его любимый мальчик.       Тушенцов, покачивая бёдрами в такт какой-то англоязычной песне, нарезает остатки колбасы в оливье, пихает Дане в рот маринованный корнишон. Весь из себя светится, наслаждаясь предпраздничной суетой.       По телеку крутят советские фильмы, прерываясь на рекламы с «Доброй колой», что даже чутка накрывает ностальгия. Руслан оставляет салат «настояться», присаживаясь рядом на диван и прижимаясь своим плечом к Даниному. В гостиной не включен свет, лишь телевизор и ёлочная гирлянда освещают помещение. В глазах шатена мерцают цветные огоньки, гаснут и вновь крутят хороводы, сплетаясь в расплывчатые радуги.       — А подарки завтра будут? — невинно интересуется Тушенцов, отрывая катышки со свитера.       — Если хочешь, можем сейчас друг другу подарить, только, чур, не подглядывать.       Даня хоть и внимательный, но совершенно упускает момент, когда Тушенцов утекает из гостиной и запирается в ванной. Пробирается в спальню, даже с его ростом встаёт на носочки, чтобы достать коробку с самой верхней полки. Длинный бархатный футляр винного цвета пихает в карман, выглядывает в коридор, уже предвкушая увидеть озорной и счастливый блеск в любимых глазах.       Щёлкает выключатель, вся квартира погружается во мрак, стекающий рваными пятнами по обоям. Данила упирается ладонью в стену, будто потеряв равновесие и ориентацию, глаза никак не могут привыкнуть к темноте. Сквозь чёрную дымку проявляется шкаф, серые квадраты линолеума. И тёмная фигура.       Вдруг загорается потолочная светодиодная лента бледно-сиренивым светом, в котором оголённое тело Руслана кажется греческой статуей Апполона. По бедру юркой змейкой бежит атласная красная лента, обхватывает точёную узкую талию, огибает грудную клетку, крепкие плечи и бантиком заканчивается на широкой шее, скрывая чернильную летучую мышку.       Смелости хватило ему лишь на пару секунд, в течение которых он прямым взглядом смотрел в Данины глаза, еле заметно теребя кружево трусиков, подчёркивающих изящно выпирающие гребни подвздошных костей. Из-под полупрозрачной ткани выглянула надпись «Тебе понравится», Данила сжал в руке коробочку, бегло обводя взглядом линии ребёр, бусинки сосков; опускается ниже, туго сглатывая.       — С Новым годом, Дань.       Звучит настолько загнанно, будто он сейчас сорвётся с места, хлопнет дверью ванной и сожжёт всё это в барабане стиральной машины. И Данила уверен, что он на это способен.       — Не стесняйся, ты прекрасен, — в грудине сдавило, когда обмотанная лента соскользнула с плеча, открывая паучка под ключицей.       Хватает за руку, утаскивая за собой в комнату, освещённую лишь светом уличного фонаря, бесстыдно стоящего почти напротив окна. Холодные, тающие лучи обтекают весь стан Руслана, превращая его в очередной шедевр Микеланджело — разве что в пубертате. Хоть сейчас хватай и дери, как говорится, но Данила сдержанно достаёт из кармана подарок, протягивая на трясущейся руке. Выдержке стоило кинуть респект, но и та уже обваливалась кусками, вынуждая прикусывать в нетерпении язык до металлического привкуса.       Ожерелье-чокер из серебра застёгивается на шее, свисая поверх лент алым кулончиком, но его блеск едва ли может затмить искорки в глазах Руслана, трепетно сжимающего его запястье.       Подарок чем-то смахивает на ошейник, который мог быть знаком принадлежности, личной зависимости, которую на самом-то деле Тушенцов не отрицает, кончиками пальцев касаясь холодного драгоценного металла, но это что-то гораздо более значимое. Что-то возвышенное и чистое, что-то, что нельзя положить в карман и сделать вид, будто там ничего нет, что-то такое, от чего огненное чувство внутри обжигает сердце.       Данины пальцы проникают под тонкую ткань, гладят медовую кожу, подмечая каждую впандинку. Бант как будто затянулся на шее, в горле перехватило дыхание. Губы с привкусом горьковатого никотина затянули его в танец, мягко засасывали, заставляли коленки взволнованно дрожать. Внизу завязался тугой узел, пуская мелкие разряды электричества по всему телу. В одно мгновение стало жарко настолько, что оба взмокли.       Мягкий матрас прогнулся под весом двух тел, обволакивая Руслана, как облако. И переливающиеся на свету ленты натянулись, плотно стискивая всю его фигуру.       — Как ты до этого додумался вообще? — кончик ленты, находящийся на пышном бедре, держался лишь на добром слове.       — Блять, не задавай тупых вопросов, — в бледном свете пунцовый цвет его щёк был еле-еле заметен, но задорная радость в глазах не укрылась от Дани, даже зацепила. — Ты видел, не, какие арты с нами рисуют? Там и не такое бывает.       — Ты арты смотришь? Ёбу дал? — пальцы скользнули под резинку трусиков, очерчивая чернильную надпись, затем ещё глубже, несильно обхватывая полувставший член у основания, отчего Руслан резко сомкнул колени.       — Ох, Даня, иногда в их фантазиях ты снизу и течёшь как сука.       — Хуя с два я буду снизу.       Кулак сжимает ленту и тянет, так что она натягивается на шее, перекрывает и так трудно затекающий в горло кислород. Бант смещается набок, открывая туго скачущий кадык. Тогда ткань обхватывает сильнее.       И Данила знает, что ему это нравится, видит, как блаженно закатываются его глаза.       Переворачивает и, притягивая к себе за тазовые кости, вынуждает принять коленно-локтевую. Руслан послушно выгибается в спине, на пояснице проявляются две ямки, которые тут же покрываются смазанными поцелуями. Влажными отметинами они бегут по хребту вверх, минуя диагонально рассекающую поверхность спины алую змейку ленты.       — Ты угадал с подарком, — зубы смыкаются на хряще уха, слабо оттягивают, изо рта Руслана вытекает рваный выдох.       Данила пристраивается сзади, трётся шершавой поверхностью шорт об узорчатую ткань трусиков, при таком освещении больше пурпурного цвета, чем едко-красного. Оттягивает в сторону пальцами, надавливает большим на пульсирующую дырочку, лишь гладит, но не проникает, хотя даже так заметно, что Руслан растянут. Шлёпает по бедру, и в густом пространстве комнаты звук разносится почти громоподобно.       Тушенцов мычит, утыкаясь ртом в подушку, дёргаясь вперёд от приятно жгучей боли. На чувствительной коже тут же проявляется розоватый след крупной ладони, влажные жаркие губы Дани целуют горящее место. И контраст этот сводит с ума, что колени разъезжаются по ткани простыни.       Трясущейся рукой Руслан вынимает смазку из-под подушки, передаёт её Дане, не смея поднять взгляд.       С покорностью передаёт подарок в виде собственного тела в заботливо-грубые руки возлюбленного, даёт насытиться собой, как изголодавшемуся зверю.       Холодная влага стекает по промежности, внутрь проникают сразу три пальца, мигом находя нервный комок. От нового — или забытого старого — ощущения он выгибается в спине, сжимая простынь пальцами до побеления костяшек, лента смыкается на шее, даря двойную стимуляцию. И Руслан, чёрт возьми, не уверен, что его хватит надолго.       В какую-то долю секунды пальцы заменяются членом. Резко, без предупреждения, сразу целиком, и кажется, что Тушенцов сейчас потеряет сознание, вжимаясь лицом в пуховую подушку. Орган распирает стенки так правильно, так хорошо скользит, что сил хватает лишь на вскрики, отбивающиеся от стен и разносящиеся в кисельной тьме спальни.       Руки его перехватывают, тянут на себя, вынуждая приподнять весь корпус и уткнуться макушкой в мягкое изголовье кровати. И тогда ему открываются ворота в Рай: Данила совершает резкие и размашистые фрикции, выходя почти полностью и тут же загоняя член так, что органы выворачивает от ощущений. И Руслан абсолютно не сдержанно кричит. Мышцы ног сводит от положения, руки тоже.       Если честно, Тушенцов целиком и полностью любил старую добрую миссионерскую позу, в которой он мог разглядывать тело Данилы. И запыхавшийся, раскрасневшийся, со взмокшей от пота чёлкой, налипшей ко лбу, он казался сошедшим с неба Богом. Или самим Люцифером, Сатаной, Дьяволом — в общем, точно исчадием Ада, которое вытрахает из него душу и тут же её поглотит. И ведь он даже сопротивляться не будет — Данила же.       Ткань трусиков неприятно натирает, лента сжала бедро настолько, что кожа начала краснеть, одно крылышко бантика вылетело, так что теперь это больше напоминало обычный узел. И всё же Руслан оставался таким желанным, любимым подарком, который даже поломанным доставляет дикое удовольствие.       Данила натягивает ленту, чтобы она стянула шею. Чтобы быстрее приблизить парня к той грани, за которой его ожидает оглушающий оргазм. Чтобы глаза закатились так, чтоб видно было лишь белок, чтобы ресницы затрепетали, как пархающие крылья бабочки, чтобы всё тело сковало приятной судорогой.       И Кашин доводит его до фейерверков под закрытыми веками, до осипшего голоса, срывающегося на хрипы, на гортанное мычание. Вдалбливается в тело так ахуенно, что каждая частичка, каждая клеточка содрогается в блаженной пульсации. Воздух в лёгких вскипел, ошпаривая внутренности, и он застыл с открытым ртом, так что ниточка слюны потянулась к поверхности подушки.       Заметив, что Руслан затих, Данила толкнулся ещё пару раз, до синяков сжимая бедро одной рукой, и, выходя, закончил на спину. Тёплая белёсая жидкость потекла по длинной впадинке вдоль хребта и застыла лужицей, уткнувшись в ленту.       Разгорячённые тела испускали пар, сбитое и глубокое дыхание обоих перекрывало собой все остальные звуки.       Данила рухнул рядом, ослабевшими пальцами развязывая остатки бантика на шее парня, чтобы дать тому, наконец, вдохнуть спокойно и всей грудью. Лёжа на Кашине, шатен слушал чечётку сердца в груди, прерываемую лишь стуком крови в ушах.       За окном, над крышами пятиэтажек взорвались цветные звёзды, рассыпаясь искрами по тёмному небу. Часы пробили двенадцать, послышались крики, визги, даже детский плач, кто-то баловался петардами и хлопушками — всё это смешивалось в какофонию, от которой хотелось зажать уши ладонями, но так не хотелось упускать хоть один стук сердца, словно он мог разорвать то ценное, что они долго и упорно строили, то, что в конечном итоге вылилось им в такую, наполненную нежностью и любовью новогоднюю ночь. То, ради чего пришлось перешагивать через себя и свои принципы, ради которого пришлось пожертвовать спокойствием души.       Глядя на уснувшего парня, Данила вспоминает о несчастном салате в холодильнике, из-за которого ему пришлось сегодня пострадать.       Он не полюбил Новый год, нет, просто будет относиться к нему с меньшим скептицизмом.