новый старый год

В квартире пахнет бытовой химией: отчётливо и въедливо, так, что даже жасминово-фиалковый диффузор на комоде в прихожей не перебивает стойкий аромат. Арсений разматывает шарф, вешает его поверх пальто на крючок у входной двери и ставит ботинки, с которых течёт талая смесь снега и грязи, на коврик. Батареи холодные, и он пару минут возится с вентилями и панелью управления, потому что писать-спрашивать, как всё это включить, не хочется. Анонимность тут, конечно, сомнительная, но Арсению нравится цепляться хотя бы за её видимость — и заодно по возможности минимизировать общение с внешним миром. Он, в конце концов, самостоятельный взрослый мужик. На экране панели вспыхивает значок-огонёк, батареи начинают еле слышно гудеть. По-хорошему стоило сначала проветрить квартиру, но ноги в тонких носках мёрзнут, и вместо того, чтобы открыть окно, Арсений включает вытяжку на кухне. Вряд ли та сильно поможет, но принцип работы-то у неё похожий. Возможно. Арсений слишком редко готовит, чтобы знать наверняка. Квартира — обычная студия: открытый план, кухня совмещена с гостиной, балкон, отдельная спальня и ванная, в которой даже ванны нет, только душ. Арсений моет руки тем самым жидким мылом, которое стоит в половине туалетов ДК, и на секунду удивляется, когда видит в отражении не чёрную футболку, а кашемировый голубой свитер. Профессиональная деформация — она такая. Холодильник, как и ожидалось, пустой, но работает, что уже неплохо. В шкафу лежит сменное постельное белье и три огромных полотенца, на прикроватном столике — стеклянная литровая бутылка воды с двумя перевёрнутыми стаканами. Атмосферу безликого номера в каком-нибудь пятизвёздочном отеле нарушает только пушистая низенькая ёлка, притаившаяся в углу около балкона, и деревянный поддон с мандаринами на столе. Арсений заваливается на диван в гостиной, подбирает ноги под себя и лезет в телефон. «если ещё не ушел из магаза, купи какую-нибудь гирлянду» «или дождик» «для елки» Ответ приходит через пару минут, сухое «ок». Арсений смотрит на ёлку, которая в голом виде вызывает разве что грусть, никакого праздничного настроения, и плетётся в прихожую. С шарфом, намотанным вокруг того, что могло бы чисто по пропорциям считаться у дерева шеей, и шапкой на верхушке уже как-то повеселее. Что-то из серии абсурда, хотя Арсению больше нравится считать это авангардом. И звучит солиднее, и привет Омску. На спинке дивана находится мягкий икеевский плед, которого хватает, чтобы укрыться с ног до плеч, и Арсений, положив телефон у бока, устало сползает головой на подлокотник. Последние несколько недель были бешеной гонкой: сольные и где-то напополам с Димкой корпоративы, ярмарка «время жить», съёмки новогодних реклам, озвучек, гостевых шоу, концерты. Бонусом — семейные дела, которые в радость, но по-своему выматывают наравне с работой. Да и завтра, начиная с трёх дня, придётся снова вливаться в этот ритм, пока число на календаре не стукнет отметку в тридцать один. И только там уже будет настоящий, полноценный отдых: три поколения семьи, дача под Питером, где ёлки и на улице, и внутри, нарядные и высокие. А то, что сегодня — для души. Хочется сказать, что для сердца, но так почему-то не говорят, а если и говорят, то только с пафосом исполнителей романсов, который здесь кажется неуместным. Мысль теряется, тонет в вязком, похожем на кисель, потоке сознания. Арсений понимает, что уснул, только когда сквозь дрёму ощущает мягкие поглаживания по предплечью, там, где слегка задрался рукав свитера и сполз плед. Глаза открываться отказываются, потому что дневной сон — это зло, даже если за окном уже стемнело, но Арсений упрямо вытягивает себя из лап Морфея. Перед ним — румяное, насмешливо улыбающееся лицо Антона, присевшего на корточки у дивана. Сидит он неправильно, не по-пацански, потому что пятки оторваны, и Арсений почти готов пошутить про район (и кварталы), но в этот момент его чмокают в лоб, придерживая затылок широкой, холодной с улицы ладонью. — Хеллоу, — хриплым голосом — то ли всё-таки простудился, то ли перекурил — здоровается Антон и плюхается на диван рядом с ним, перекладывая его ноги к себе на коленки. В прихожей виднеются три заполненных пакета из Перекрёстка и один бумажно-коричневый — видимо, взял ещё что-то на вынос. Арсений неуклюже поворачивает голову, а вслед за ней и тело, затёкшее от сна в неудобной позе, так, чтобы видеть шмыгающего, стряхивающего снежинки с волос Антона. Те — мелкие и редкие, потому что вряд ли путь от такси до подъезда занял дольше минуты — уже подтаяли и стряхиваться не хотят. — Сколько щас? — Около семи. На дорогах сущий ад, я пешком бы быстрее дошёл. — Люблю твой оптимизм, — хмыкает Арсений и потягивается, чуть не заезжая коленом ему по животу. Колено вовремя ловится; Антон по привычке чешет его ногтями, но скинни с дырками в +2 остались где-то в прошлом, а с нынешними трубами касание еле чувствуется. — Я, вообще-то, занимаюсь спортом. — Ага. Когда последний раз был? Антон супится недовольно — и пару лет назад точно бы пожелал отъебаться, но сейчас только тыкает обвинительно в живот, мол, будьте подипломатичнее, Арсений Сергеевич. — Ты готовое что-то взял? — меняет тему Арсений, поглядывая в сторону пакетов. — Да. Там оливьешка, мимоза, каких-то закусок по мелочи. Ну и борщ ещё. — Настолько не веришь в наши силы? — Арс, давай будем объективны. В наших силах разве что бутерброды с икрой. Да и тем более тебе самому не прикольно стоять у плиты. Обсуждалось когда-то совсем не это; в обсуждениях были и розовые от свеклы пальцы, и попытки нашинковать мелко яйца, и плейлист из советских новогодних песен на фоне. Песни, конечно, всё ещё можно включить, но картинка в стиле романтики хрущёвок неизбежно рушится от наличия готовой еды. Арсений сам не знает, почему ему хотелось именно так, учитывая, что Антон во всём прав, а по временам бедности он ни капли не скучает. Наверно, было в этой идее что-то домашнее: вроде и занят муторной вознёй на кухне, но человек под боком приятный, родной, с которым даже подобное будет казаться забавным разовым квестом. Если параллельно пить пивко, так вообще кайф. — Всё по фактам. Спасибо, что купил. — Ты расстроился, — хмурясь, замечает Антон и находит своей ладонью его пальцы, сжимает их крепко. Устанавливает коннект, хотя вряд ли осознанно. Арсению нравится Антона знать. — Немного. Но не из-за тебя, ты всё сделал хорошо. Готовить сейчас и правда нет сил. Меня вот это и бесит. Что нет сил. — Ебучий декабрь, — устало выдыхает Антон. — Ебучий декабрь, — Арсений кивает и садится на диване, подавшись вперёд, чтобы уткнуться лбом в чужой висок. — Но хотя бы с тобой. Январь в этом плане хуже, но Арсений старательно выкидывает из головы мысль о грядущих неделях порознь, потому что ничего нового в ней нет. — Если хочешь, я могу из Лавки заказать… — Нет, — не задумываясь, перебивает его Арсений. — Никаких доставок, курьеров, всех этих посторонних людей. Я сюда вообще по лестнице поднимался, чтобы не наткнуться на кого-нибудь в лифте. Антон глухо смеётся — и Арсению становится ещё теплее, чем было под пледом и со шпарящими во всю мощность батареями. — Параноик. Но я не лучше, тоже бы так сделал, если бы не пакеты. — Люблю твой… — Завались, — фыркает Антон, забираясь обеими руками под чужой свитер. Отец одно время любил повторять, что ладони без мозолей нельзя называть мужскими; возможно, он так до сих пор считает, просто перестал озвучивать вслух. Но Антон — мужчина во всех смыслах этого слова, которые важны: ответственный, внимательный к окружающим, умеющий взять контроль в свои руки, когда того требует ситуация, — и у него ладони мягкие, почти что нежные. По пояснице скользят ласково, подушечками гладя выступающие позвонки; таким довериться можно без сомнений. — Я, кстати, чутка перевыполнил твоё тз по ёлке. Там просто рядом с мишурой ещё игрушки были, и я типа… Подумал, что с ними будет прикольнее. Хотя твой дизайн мне тоже нравится. Пара секунд уходит на то, чтобы понять, о чём Антон вообще говорит, потому что запереться ото всех в четырёх стенах у них получается не так уж часто — и эта атмосфера всё ещё бьёт в голову, как три бокала вина натощак. — Это авангард, — кивает Арсений. — Оставим тогда так? И просто обвешаем всем остальным вокруг. Я всё равно не нашёл звезду для верхушки. — Договор. По-хорошему Арсений мог бы подключить внутренние запасы энергии, устроить бурную деятельность, ураганчиком носясь по квартире, но это кажется лишним. Ресурс всё же не безграничен, а Антону и не нужно, чтобы он тут на руках ходил. Тот аккуратно сгружает его ноги со своих коленей и встаёт, плавным рывком поднимая Арсения вслед. Шаг назад Антон не делает, так и стоит почти нос к носу, улыбаясь выжидающе — и Арсений целует его: сначала в родинку на кончике, а потом в губы, которые от мороза уже начали шелушиться. Ему хочется напомнить Антону про гигиеничку, чтобы он не ныл потом, что трещинки углубились и болят, но Шастун как будто чувствует, растягивая поцелуй. Большие ладони ласково ложатся на щёки, цепляя кончиками пальцев нежную кожу за ушами. Ворчать после такого никак не получается. Всё, что для ёлки, сложено в отдельный пакет, поэтому они просто запихивают оставшиеся, не разбирая, в холодильник, и высыпают украшения на пол. — Как жаль, что мы не дальтоники, — хмыкает Арсений, рассматривая несколько наборов красно-бело-золотистых шариков, лошадок и зайчиков. Шарф и шапка, уже размещённые на ёлке — нежно-голубые, мишура в количестве трёх упаковок — синяя, серебристая и золотая. Помимо всего этого Антон где-то отрыл гирлянду на батарейках — и даже не забыл эти самые батарейки купить. — Да я как бы просто сгрёб всё, что там было, — оправдывается Антон, притащивший из кухни ножницы. — И правильно сделал. Добытчик, — с по-доброму насмешливой иронией улыбается Арсений. Его, на самом деле, всё устраивает, потому что чувству прекрасного в нём нравится буйство красок. По крайней мере ёлка будет выглядеть очень аутентично. Антон, фыркая, отмахивается от него, чмокает в макушку и садится по-турецки на пол. — Сначала шарики, потом мишура? А сверху бахнем гирлянду? — Ага. Возьмём приз за самую всратую ёлку года. — Тебе точно нравится? — уточняет Антон, на мгновение перестав разрезать упаковку из-под мишуры. — Точно. Она же наша. Мне всё, что наше, нравится. — Мистер подводочка две тысячи двадцать четыре, — Антон, срастивший отсылку, смеётся и выглядит абсолютно довольным жизнью. — Только если я под водочкой. Ты, кстати, шампанское купил? Что-то в одном из пакетов многообещающе звенело, но Арсений живёт по принципу «доверяй, но проверяй», когда речь заходит о бытовом. С человеком, который пару раз забывал свой паспорт перед полётом, по-другому нельзя. — Купил. И короны купил. Будешь? — Да. Не вставай, — отмахивается Арсений, когда Антон начинает копошиться на полу. — Я сам достану. Бутылок в пакете находится шесть штук, а ровно под ними — упаковка лаймов. В любой другой день Арсений бы погудел, что так продукты не складывают, но сегодня, вообще-то, самоназначенный праздник. Рабочее название — новый старый год; по факту — победа над адскими предновогодними графиками, что, так-то, поуникальнее будет. Сок лайма брызгает во все стороны, неприятно пощипывая царапину на мизинце. Арсений сует палец в рот, дольки — в горлышки бутылок, и с видом шеф-повара, презентующего своё фирменное блюдо, отдаёт одну из них Антону. Тот уже всё распаковал и сидит жуёт мандарин, стянутый с журнального столика. — Тепловато слегка, — жалуется, сделав глоток, Антон и протягивает ему половину мандарина. Если и есть какие-то плюсы в том, что Шастун — придирчивый консерватор в вопросах еды, так это отсутствие белых прожилок, когда он чистит цитрусовые. — Знаю, но льда у нас нет. Да и вообще, не так уж плохо. Давай поднимай свою жопу, будем теперь всё это вешать. Антон глухо стонет, но встаёт, закинув мишуру на плечо. В руках у него распечатанные упаковки с игрушками — и они негласно разделяют ёлку наполовину. Верхнюю украшает Антон, нижнюю, присев на корточки, Арсений. Вдоль шарфа совместными усилиями поплотнее наматывается синяя мишура, а остальная равномерно окольцовывает ветви, прячась хвостиками сзади. — Мигающую сделать? — интересуется Антон, уже запихнувший в пультик-блок гирлянды батарейки. — Не, она и так весело выглядит. Оставь просто цветную. Ра-а-а-аз, два, три. — Антон понимает, что к чему, и замирает с занесённым над кнопкой пальцем. — Ёлочка, гори! Подсветка включается сначала однотонная, и Антон щёлкает ещё пару раз, пока та не становится статично разноцветной. — Красиво, — безапелляционно постановляет Арсений. — Очень. Все детсадовцы бы умерли от зависти, — усмехается Антон, притягивая к себе со спины. Поймав ладонью чужую руку с бутылкой, Арсений делает глоток и, кажется, только в этот момент понимает, что всё: точно никто не дёрнет, точно не придётся куда-то бежать, мчаться в офис, потому что заказчику не понравилось одно слово, а вырезать, не заменяя, его нельзя. В пластиковых шариках отражаются мягко светящиеся огоньки, Антон хрипло — потому что его привычно сопливит — дышит в макушку. Арсения сегодня больше нигде не ждут. — Спасибо, — шепчет он, ощущая, как руки вокруг плеч сжимаются сильнее. — С Новым годом, Арс. Позже, в полночь, под отсчёт до двенадцати на каком-то левом сайте, они лезут под стол, жуют двенадцать виноградин — и там и остаются, стащив к себе шампанское и бокалы. Оно слишком пузырится, отдавая щекоткой в нос, но Арсений всё равно пьёт, всё равно сразу после целует намазанные гигиеничкой губы напротив. Отметка счастья доползает до семидесяти шести процентов; Арсений накидывает сверху двадцать просто за то, что Антон, не спрашивая, включает дискотеку авария. Завтра напомнит о себе декабрь. Но сегодня, пока упрямый Морфей не заберёт их в следующий день, они празднуют новый старый год.