Время придёт

      В этом году снег выпал как раз кстати. Улочки Хогсмида уже прилично запорошило, и вырвавшаяся на выходные детвора заполняла, казалось, каждый уголок, кидаясь снежками и покупая друг другу подарки к приближающемуся Рождеству. Один из таких снежков пришёлся аккурат по спине, оставляя влажную борозду на поношенной мантии, но Римус только улыбнулся, услышав нестройный ропот, состоящий из многоголосых «Простите, профессор Люпин». Профессор всё ещё с трудом считал себя таковым, несмотря на то, что отлично справлялся со своими профессиональными обязанностями. Наверное, он никогда не привыкнет к тому, что из их некогда дружной школьной компанией вырос только один он. Им всем пришлось быстро повзрослеть тогда, но сейчас Римус думал о том, что он уже состарился.       А ведь как сейчас вспышками в памяти возникают красочные, такие яркие и ничуть не выцветшие картинки перед глазами, стоит только ступить ногами там, где раньше их ступало четыре пары. Вот в «Зонко» они затариваются всеми возможными товарами, и Джеймс с восторгом хвастается огромной навозной бомбой, которую было бы здорово скинуть с одной из лестниц на голову завхозу. Он слышит отзвуки самого теплого смеха, когда Сириус хватает Поттера за плечи, пытаясь успокоить свои восторги от такой потрясающей идеи. Вот в «Сладком королевстве» они набивают карманы сладостями, и больше всех их, конечно, у него самого — его с ног до головы буквально осыпали шоколадом, заставляя смутиться и извиняться за их поведение перед продавцом. Вот в «Круголётке» они все вместе спорят над тем, какие характеристики для спортивной метлы важнее, Римус представляет непредвзятую сторону, не заинтересованную ни в чём, кроме безопасности, которой только можно добиться, когда ты в воздухе на палке с прутьями в десятках футов над землёй. Он, разумеется, проигрывает, потому что даже Питер занял более выигрышную позицию, но тогда это его ничуть не разочаровывает.       Римус, кажется, обходит каждый магазин и каждую лавочку в Хогсмиде, по крупицам собирая свою такую далёкую юность. У каждого продавца ему хочется спросить, не видели ли они её. И не видели ли они Сириуса Блэка, того, кем он стал? А помнят ли они его таким, каким он был здесь раньше? Ноги сами тормозят у «Трёх Мётел». Мадам Розмерта помнит. Но всю их память запятнали следы крови, окропившей некогда светлое и нежное, разбрызганные, как бывает на краю скатерти после пролитого сливочного пива. Не вся память испорчена, Римус хранит свои воспоминания бережно, как опытный коллекционер, потому что больше у него ничего, кроме этого, нет. И он заново смахивает пыль, опять видя через мутную оконную раму паба раскрасневшиеся от выпитого щёки Сириуса, запрокидывающего голову назад во время особо хорошей шутки и касающегося под столом своей горячей ладонью его, выказывая свою поддержку незримо для всех, но так, чтобы он точно знал. И смотрящего так, что становилось тепло даже в самую лютую стужу.       Везде-везде-везде всё пропитано человеком, которого он считал самым близким, и от этого никуда не сбежать. Он и не хочет. Он устал бежать, в первую очередь, от самого себя. Он пытается принять, потому что больше нет другого пути. Пора бы уже смириться, за двенадцать долгих лет пора. Их дружба была короче, но до сих занимала больше всего места в его жизни. Вряд ли что-то сможет изменить такой ход вещей. Римус вспоминает сияющего Гарри со своими друзьями, и надеется, что с ними такого не случится. Что у них всё будет как надо, без боли утрат и предательств, ярко и искренне, как должно быть у всех вырастающих подростков. Он не смог защитить его родителей, но сделает всё, чтобы защитить его самого. Он уже делает, не думая о том, что ему самому нужна защита, как раньше.       Снег под ногами приятно хрустит, поддаваясь следам от обшарпанных ботинок, и Римус тормозит посреди дороги, глядя под ноги. Весь путь испещрён следами, эти следы блуждали по Карте Мародёров, эти же следы остаются на людях. Он сам весь в следах, перечёркнутый шрамами на лице, груди и сердце. Последние самые болючие, но их невозможно кому-либо увидеть, и Римус может позволить себе не скрывать хотя бы их, даже если из раза в раз приходится огибать в разговоре любую тему, связанную с теми, кого он не может назвать. Иногда правде лучше остаться тихой, незримой, той, которую говорят шёпотом на ухо самому близкому человеку. У него не осталось близких. Те, кто остались, давно чужие.       Римус запрокидывает голову к небу, чей серый холодный цвет всегда напоминает ему те самые родные глаза, в которые он никогда уже не посмотрит. Небо непоколебимо и безмолвно с ним, когда на нём нет луны, зияющей сквозной дырой. Это единственная стабильность в его нынешней жизни. Так было раньше, так будет всегда. Но сейчас ему периодически кажется, что он чувствует чей-то уверенный взгляд на себе, но, обернувшись, встречается только со стеклянно пустыми глазами Сириуса Блэка с плакатов о розыске, смотрящих сквозь него.       Ни о какой стабильности не может идти и речи. Римус не знает, где он. Снег снова хрустит, провожая его следами.       А из тёмного переулка сумрачными внимательными глазами его провожает большой чёрный пес, чернильной кляксой распластавшийся на снегу, лежит, сложив голову на лапы, и глаза у него умные-умные. Обычно они смотрели на прохожих и их обувь так, словно что-то искали. И иногда находили. Как посчастливилось например, сегодня. Каждый раз, когда стены Хогвартса выпускали суетливую свору учеников, пёс мчался в Хогсмид, собирая ласку чужих любопытных рук, но из раза в раз не тех. Пёс узнал бы эти касания из тысячи, он в этом уверен, и от того каждый раз ищет в толпе знакомый силуэт, цепляясь взглядом за каждого, будь то в очереди или за окнами магазинов, кто хоть отдалённо напоминал бы его. Его Римуса Люпина. Он столько раз ошибался, стоило ему только увидеть около знакомых мест светлую макушку, чьи волосы с годами выцвели сильнее, как пучок полевых колосьев, стоящих на подоконнике, укрытых со временем шелковой паутиной. Он ошибался, но всегда знал, что найдёт. Потому что не давал себе позабыть.       Умные глаза закрываются, стоит только Римусу Люпину скрыться за поворотом. Ещё один день, когда он убеждает себя, что не сошёл с ума. Сложно было не сойти с ума после Азкабана, но Сириус правда старался, держался ради нескольких точек на ночном небе и пары человек, которые могли бы его ждать за стенами. Или хотя бы помнить. Он помнил, он помнил всё и прокрутил практически всю свою жизнь перед глазами, выуживая только хорошее. Несложно перелистать важные моменты своей памяти, когда сидишь двенадцатый год, а ты закончил жить в едва двадцать два. Если вычеркнуть детство, даже немножко останется прозапас. Он держал в голове всего несколько мыслей, но их было достаточно, чтобы заткнуть гнилые пасти дементорам. В каждое полнолуние, которое Сириус до сих пор со школьных времён умел высчитывать по памяти, он мозолил взглядом замшелый убитый потолок, ища в его трещинах новые черты, принадлежавшие одному важному человеку. Человеку, которого он был готов посчитать предателем, человеку, что остался один за бортом, когда одиночество было ему противопоказано. Сириусу было тогда так жаль, что он не успел сказать главного, что не успел извиниться. Что не успел защитить никого из своих близких от Иуды в их кругу и сейчас никак не мог повлиять на их жизнь.       Но теперь может. Скоро всё изменится, он в это верит. Так верит, как не верил ни во что никогда.       Ещё немного, и время придёт. Всё станет как прежде, а они снова окажутся рядом, может, даже плечом к плечу. Сириус готов сделать всё, чтобы поймать Петтигрю, чтобы доказать его вину и извиниться перед Римусом за всё, что было, за своё неверие и за самого себя. Даже если Римус его не простит. Сириус узнает, где он, они поговорят, это главное, и, Мерлин, как же хочется обнять его как старого друга, так, как было раньше, когда они прятались вместе под мантией Джеймса, пробираясь по этим заснеженным улочкам. Как когда они смеялись глаза в глаза и между ними не было ничего лишнего и было абсолютно всё. Никакие дементоры не смогут отнять этого драгоценного счастья, которое Сириус вынес огрызками в своей тюремной робе. Всё идёт своим чередом, нужно только немного подождать, совсем немного.       Он обязательно дождётся. Дождётся, даже если придётся вечность прождать лёжа в этой подворотне. Теперь будет не так томительно. Теперь надежды в больших пёсьих глазах намного больше.       Он дождётся его. Главное, чтобы он не нашёл его раньше, потому что, Сириус знает, тоже узнает со сто первого взгляда, и это единственное, что не даёт броситься стремглав, стоит только найти знакомые ботинки с чуть шаркающим шагом.       Они всё решат. А впереди у них будет целая жизнь. Это только рассвет.

~~~

      Серое небо всё так же безучастно смотрит свысока, и без того сгорбленная фигура на пустующей улице будто клонится к земле ещё ниже, придавленная весом этого тяжелого тучного взгляда. Теперь оно своим цветом всегда напоминает непроглядную туманную завесу, из которой никто не мог выбраться, и чуда не случилось и в их ясном июне этого года. Римусу тяжело в этом признаваться, но, когда это случилось, почему-то стало полегче. Возможно, потому что последняя ниточка его счастливого прошлого перестала сшивать его разорванную лоскутную душу, и больше ничего не сдерживало его от той всепоглощающей скорби, которую он душил в себе. Он хватает воздух новой жизни, как глотает утопленник воду, и черпает, черпает, черпает её без конца, набивает карманы камнями, даже зная, что сейчас он топит себя в луже, в которую так легко вступить по осени. Брызги от этой лужи разлетятся в разные стороны, оставляя безобразные пятна на ботинках и штанинах брюк, но это не будет иметь никакого значения, потому что это — меньшая из проблем, когда ты снова хоронишь близких людей.       Он так устал.       С плакатов смотрят уже совсем другие лица, а то самое нужное уже никогда не взглянет на него в ответ. Оно навсегда осталось на фотокарточках, и те, при всей любви к сантиментам, не смогут передать той теплоты взгляда, что был на самом деле. Римус знает, что теперь всегда будет лютая стужа, которая пришла летом девяносто шестого, навсегда обернувшимся полярной зимой без его путеводной звезды. Безлунная ночь больше не радует своим спокойствием, потому что он не может смотреть на небо в ответ, зная, что его созвездие есть, а самого Сириуса уже нет. Римусу нужно вызывать Патронуса, но ему так больно от мысли, что у него остались только старые счастливые воспоминания. И в этот раз это навсегда.       Подмороженные листья под ногами раздражающе хрустят, но он не может не смотреть под ноги. Он позволяет им вести себя запутанными улочками, потому что правильной дороги уже не осталось. К чему были все эти жертвы, если с каждым днём становится всё хуже? Это песчинка на чаше весов, её даже не заметишь, если не знаешь, и Римус постоянно жалеет о том, что этой песчинкой стал не он. Сириус пригрозил бы ему за такие мысли, как делал всегда, и сказал бы, что на тот свет они всегда успеют. Жаль только, что он сам поторопился. Он ведь заслужил больше, чем пару лет жизни в бегах, у него остался крестник, у него есть любимая кузина, которая ждала его возвращения с надеждой, есть чудесная и такая же самоотверженная племянница, у него так много нереализованных возможностей из-за упущенного в Азкабане времени. Было. Римус тратил своё время зазря, и его лучшие годы жизни стали худшими. Он бы так хотел их отдать. Хотя бы месяц. Хотя бы день. Хотя бы миг.       Тонкая корка льда на луже звучит разбитым сердцем и тихой болью, так стремящейся к скулежу в подушку и без полной луны за окном. Ноги снова притащили его на Гриммо, но Римус знает, что Сириуса там нет даже на семейном гобелене. Внутренний компас ведёт не туда, даже когда знает, что искать надо на кладбище.       И ведь там, по правде говоря, его тоже нет. Его нет нигде, где бы ты ни искал, и это травит сильнее всех ядов, что есть в их библиотеке. Но он хотел бы остаться с теми, за кого бы умер, даже если простым набором букв. Поэтому Римус, выжав эмоции досуха, ступает по первому снегу, рваной салфеткой выпавшему на каждое каменное надгробие в Годриковой Впадине. Ноги не слушаются, потому что он не хочет видеть те высеченные цифры с непозволительно коротким промежутком, даже если знает каждую наизусть. Он был здесь так много раз, что может дойти сюда с закрытыми от слёз глазами. И с каждым разом становится всё тяжелее, даже если всё перештопанное разваливающееся нутро тянет к трем именам. Он бы не удивился, если бы узнал, что прочь его прогоняет Сириус, от которого остался в этом мире только обработанный осколок гранита. Его упорства хватило бы, чтобы прорваться обратно лишь для того, чтобы не дать Римусу утонуть в своём трауре. Защитить, как было всегда. Уберечь, когда он уже обречён.       Горечь стынет на искусанных губах, когда Люпин всё же смотрит в глаза уже неизбежному, но когда-то предотвратимому. Кто-то принёс колдографию Сириусу, совсем свежую, если так можно сказать о покойнике. Её сделали незадолго до той проклятой вылазки в Министерство. Римус греется о его взгляд, даже если тепла от этого, как он нарисованного камина в сказке Коллоди. Рядом лежит открытка с кривым росчерком «С днём рождения, Бродяга!», и это так глупо и неуместно, что становится тошно от этой парадоксальности. Римус пережил их всех. Хотел бы он узнать, что теперь делать. Что бы сделал Сириус.       «Не торопись, — видит он в чужом картонном взгляде, — И не ищи меня так часто. Я сам тебя найду, когда время придёт»       Римус уйдёт отсюда, дав себе обещание сделать для их мира всё, чтобы ни одна смерть не была напрасной.       Даже если для этого придётся поспешить.

«Время придёт,

Мы окажемся рядом

Не торопись, всё своим чередом,

Тебе так далеко до заката,

А я здесь полежу, 

Я тебя подожду,

Я тебя дождусь»