mission mistletoe

      Кто-то скажет, что использовать омелу под предлогом поцелуя со своим парнем, с которым он встречается два месяца — и дружит два десятилетия, — это жалко. — Но… — в отчаянии отговаривается Тилл. — Никаких «но», — отвечает Суа. — Это жалко. Всё.       Она уходит, чтобы обойти весь зал, — или поговорить с Мизи и улизнуть с ней в ванную, — а это значит, что Тилл остаётся один на один со своими тараканами в голове. Они пришли на какую-то смехотворно элитную вечеринку в отеле, с невероятными закусками, бокалами дорогущего шампанского и бегающими туда-сюда официантами с широкими подносами в руках. Одна из них как раз подходит к нему. Видимо, со стороны он выглядит, мягко говоря, неважно. — Желаете что-нибудь выпить? — спрашивает она.       Тилл пялится на выпивку. В идеале, он должен инициировать поцелуй не пьяным. В этом и весь смысл. Он собирается стянуть с Ивана эти безупречно сидящие на нём брюки, а на пьяную голову это будет весьма трудно.       Однако. От одного бокала шампанского ведь ничего не будет. — Спасибо, — говорит он, принимая фужер.

***

      Где-то между четвертым и пятым бокалами Тилл начинает краснеть и обидчиво дуться, упорно забираясь к Ивану на колени. Он мастерски игнорирует тот факт, что на вечеринке помимо них ещё десятки людей, с которыми они оба регулярно видятся. Завтра Тилл будет кричать и беситься от унижения, и это одна из многих причин, почему Иван не сопротивляется и без жалоб отставляет свой напиток в сторону. Руки Тилла тут же обвиваются вокруг него. Прямо как коала. От парня пахнет лимоном, он тёплый и мягкий от ударившего в голову алкоголя и своего слишком большого свитера. Который, к слову, соскальзывает с одного плеча. У Ивана текут слюнки. — Эм, — говорит какой-то вежливый человек, с которым брюнет только что разговаривал. Тилл уверен, что это один из знакомых Луки. — Это… кто? — Парень, с которым он трахается, — очаровательно грубо бормочет Тилл. Иван не может сдержать улыбки. — А теперь свали.       Парень недоверчиво смотрит на Ивана. Ну точно знакомый Луки: такой же невыразительный и тормознутый. Иван ждёт. Проходит несколько секунд, прежде чем тот, наконец, понимает намёк и уходит, бормоча что-то себе под нос.       Ивану всё равно — его внимание уже переключилось на того, кто изо всех сил пытается добиться выговора за непристойное поведение в общественном месте. Иван останавливает совсем распустившиеся руки Тилла, скорее, не ради себя, а ради самого Тилла. Потому что, если Иван оставит всё как есть, завтра утром на него наорут, обзовут чудаком-эксгибиционистом и начнут угрожать расставанием, отсутствием секса или ещё какой-нибудь нелепой ерундой.       Хотя, возможно, Тилл наорёт на него прямо сейчас. Парень уже косится на Ивана исподлобья. — Почему ты меня останавливаешь? — Если ты продолжишь так ко мне прикасаться, всё закончится сексом. — И? — Ты же пьяный? — изумлённо спрашивает Иван. — Когда я не пьяный, я тоже хочу заниматься с тобой сексом, — огрызается Тилл. — А ты что думаешь? Что я должен быть нетер… нерт… не… блять. Забей. Что я обязательно должен быть пьяным для этого? — Нетрезвым? — Избалованный мудак-всезнайка, — бормочет Тилл.       Забавно, учитывая, что они с детства жили в одних и тех же экономических условиях. — Сомневаюсь, что способность произнести слово «нетрезвый» как-то определяет материальное положение, — говорит вместо этого Иван. Тилл от такого только больше шипит и злится. Вот и одно из трёх состояний, которые Иван просто обожает.       Как по команде, парень кусает брюнета за щёку. Иван смеётся. Тилл кусает сильнее. — Перестань смеяться, придурок. Это не смешно. Мы всё ещё не занимаемся сексом. Почему? — Мы в общественном месте, — напоминает ему Иван.       Тилл моргает и смотрит поплывшим взглядом. — И что?       Планы меняются. — Хочешь пойдём в туалет и найдём свободную кабинку? — Мне не нравится секс в общественных туалетах. Это отвратительно. В прошлый раз туда пришли поссать человек шесть. Мерзость.       По факту всё было не совсем так. И доказательство этому то, что Тилл испытал три оргазма в той несчастной кабинке. Первый и третий Иван проглотил, а второй поймал рукой. Вечеринка, на которую их в этот раз пригласили, проходит в отеле, и, как сказал бы Тилл, это место настолько экстравагантное, что где-то точно должны быть несколько пустых гардеробных или кладовок. Однако, когда Иван это озвучивает, Тилл только крепче прижимается к нему и — за неимением лучшего слова, — дуется ему в шею. — Нет. Потрахаемся здесь. — Это очень плохая идея. — Да что ты заладил. — Потому что это правда. Тебя очень легко смутить, Тилл. — А вот и нет, — отрицает парень, отстраняясь и хмуро глядя на брюнета. — Хватит улыбаться. Ты выглядишь как идиот. Идиот с обложки. Тупой романтик. Вечно говоришь бред типа: «Давай не будем называть это трахом, Тилл, это ранит мои чувства. Почему бы тебе вместо этого не сказать «займёмся любовью»?» Боже, ты меня бесишь.       Его слова совершенно не сочетаются с тем, как он накручивает прядь волос Ивана на палец и поглаживает его подбородок. Выглядит почти как ухаживание. Или как поведение в брачный период. Наверное, Ивану надо посмотреть пару документальных фильмов о природе. Может, это поможет ему разобраться в психике Тилла. Он делает мысленную пометку. — И меня не так-то легко смутить, — продолжает Тилл. — Я никогда не смущаюсь. Не приводи никаких дурацких аргументов, молчи вообще. Когда я просто пытаюсь встать на сторону здравого смысла, это не считается смущением. — Здравый смысл подсказывает, что публичный секс — плохая идея. — Поэтому ты не должен спорить, — говорит Тилл. — У тебя нет здравого смысла. Я хочу поцелуй.       Голова Ивана дёргается в сторону, и он моргает. Кажется, у него вывих шеи. Тилл с величайшей серьёзностью обхватывает его щёки ладонями. Иван хочет съесть кожу с его лица. Собрать отслоившиеся кусочки и посыпать ими свои блюда, как бонито. — Поцелуй, — неуверенно повторяет брюнет. — Сейчас? — А когда ещё? Обычно ты не такой тугодум. — Прости, я немного сбит с толку, — говорит Иван. — Думаю, тебе стоит попить воды. — Я хочу поцелуй.       С какой силой Ивану надо толкнуть первую костяшку невидимого домино, чтобы за ней не повалились остальные? Он вдыхает, задерживает кислород в лёгких и наклоняется, чтобы запечатлеть мимолётный поцелуй на губах Тилла, сразу же отстраняясь. — Ну вот, — говорит он. Глаза Тилла распахиваются. Он выглядит обиженным. Как облитый кот. Иван смеётся. — Что такое? — Это не поцелуй, — говорит Тилл. — Издеваешься? Это было вообще ничто. Хуйня с рейтингом шесть плюс. Поцелуи… блять, не знаю, диснеевских принцесс серьёзнее, чем то дерьмо, которое я сейчас получил. — Похоже, кто-то недоволен, — весело говорит Иван. — Я убью тебя, если ты не поцелуешь меня ещё раз, — предупреждает Тилл. Он замирает и хмурится, словно решает какое-то уравнение из квантовой физики или пытается угадать, что у Ивана на уме, и это забавно, потому что Иван не думает ни о чём, кроме Тилла, когда они вместе. Если Тилл спросит: «О чём ты думаешь?», Иван с вероятностью сто процентов ответит: «О тебе», и это будет правдой. Несправедливо, что Тилл злится на него за такой ответ. Очевидно, Иван просто не настолько интересный.       Когда Тилл на минуту замолкает, Иван решает, что самое время высказаться. — Я могу как-то помочь с тем, о чём ты думаешь? С убийством, например. — Я не думаю об убийстве. Я — не ты.       Жестоко. Он думает о таком только в очень редкие моменты. В основном после работы или во время общения с Лукой. — Если не об убийстве, то о чём? — Мне нужно найти омелу, — заявляет Тилл.       Иван снова ошарашенно моргает. — Ты надеешься заманить кого-то в ловушку? — Да, — говорит парень, слезая с его колен.       Иван следует за ним, чтобы как минимум посмотреть, какое побоище устроит пьяный Тилл. Только вот: — Насколько я знаю, ты однолюб. Или ты не для себя собрался искать? — Нет. Хватит задавать вопросы.       Обойдя весь зал, он не нашёл никакой омелы, ни скрытой, ни какой-либо другой. Тилл три раза подряд чуть не врезался в официантов, один раз осушил бокал шампанского и перекинулся с раздражённого состояния на угрюмое, потом на уверенно-боевое и снова на угрюмое. И теперь он сидит на верхней ступеньке лестницы, ведущей во внутренний двор. Иван снимает пальто и набрасывает его на плечи Тилла. Тот, кажется, не замечает этого, поворачивается и утыкается лицом в шею Ивана. Нос холодный. А ещё у него чётко очерченная переносица. — Если ты так расстроен, мы можем купить омелу завтра, — говорит Иван в попытке утешить.       Голос Тилла хриплый то ли от холода, то ли от расстройства, Иван не знает. — Не сработает. Она должна быть… Естественной. Свежей. Только что выращенной. Блять.       Иван прячет улыбку в серой макушке. — Я и не подозревал, что омела для тебя такая священная традиция. Если бы знал, то пошёл и купил бы. — В школе ты всегда это делал, — жалуется Тилл. — Поэтому и перестал. Мужчина не в силах справиться с таким количеством отказов. — Ты не «справлялся» с отказами. Ты принимал их, а потом… Не знаю, делал пауэрпоинтовские презентации, чтобы газлайтить людей, объяснять им значение слова «отказ», пока они не начнут думать, что это синоним «принятия». Почему ты в этом году не взял омелу? — теперь он по-настоящему обиделся, Иван это слышит. — Мы начали встречаться в этом году, и именно тогда ты решил перестать вешать её повсюду? — Я думал… — Перестань думать. Меня тошнит от твоих думалок. Это правда, что я никогда не целовал тебя первым?       Требуется мгновение, чтобы до брюнета дошли слова, ещё мгновение, чтобы он понял их смысл, и ещё одно, последнее, чтобы придумал подходящий ответ. — С чего ты взял? — Лука так сказал.       Что ж, Лука болеет настолько часто, что если он откинется от отказа органов, никто даже расследовать это не будет. Иван позволяет себе пофантазировать и возвращается в реальность. — Так ты из-за этого весь вечер суетился? — Это правда, — бормочет Тилл. — Я так не думаю. — Так и есть. Не ври мне. Я знаю, что ты следишь за этим.       Следит. Но не для того, чтобы показать своё превосходство или что-то в этом роде. Ведение таблицы ежедневных нежностей Тилла, которые Иван получает неохотно или по какой-то другой причине, — уже как ведение личного дневника. — Это не имеет значения. Я только рад быть инициатором.       Что-то в этом ответе раздражает Тилла настолько, что он выходит из пьяного оцепенения, хмурится и хватает Ивана за воротник. Щёки, уши, нос покраснели. Не в силах сдержаться, Иван целует его в кончик носа и улыбается, заметив, что Тилл нахмурился ещё сильнее. — Тебе не нравится, когда я проявляю инициативу? — Я хочу убить тебя. — Мило, но это не ответ на мой вопрос.       Взгляд Тилла скользит вниз, к его губам. Скелет Ивана разрушает землетрясение, в лёгких — торнадо, а в голове ураганы. Кругом природные катаклизмы. Но всё это затихает, когда Тилл отводит взгляд, а его уши краснеют ещё сильнее. — Почему это так сложно? — бормочет Тилл. — Чёрт возьми. В любом случае, ты же даже не настолько красивый. — Ты считаешь меня красивым? — Что я только что сказал? Забей, — Тилл поднимается на ноги с новой решимостью. Он начинает спускаться по ступенькам, мёртвой хваткой всё ещё держа Ивана за воротник. А тот позволяет тащить себя за собой. — Я решил. С меня хватит. Мы найдём омелу. Прямо сейчас. — Здесь? — они где-то в Каннаме. До ближайшей омелы идти дохрена часов. И он уже собирается рассказать об этом Тиллу, как тот сворачивает с каменной дорожки к кустам, растущим по периметру двора.       И тут Тилл делает то, чего Иван никак не ожидал: начинает дёргать за ветку. — Тилл, — говорит Иван после долгой паузы.       Тилл кряхтит. — Тилл. Это не омела. — Ох, завались. Если ты просто… Если ты просто закроешь глаза, то даже… То даже не заметишь разницы. И не смей держать их открытыми. Я тебе этого не прощу. — Очаровательно, — говорит Иван. Он присаживается на корточки рядом с Тиллом и накрывает его руку своей, аккуратно отламывая ветку вместе с листьями. Тилл издаёт довольный звук. — Счастлив? — Я бы и сам справился.       Иван мог бы жить на этой планете до тех пор, пока солнце не взорвётся, и всё равно не нашёл бы никого, кто был бы хоть вполовину такой же интересный, как Тилл. — Не сомневаюсь, — говорит он вместо этого. Он передаёт ветку Тиллу, и тот поднимает руку, держа её над их головами. Иван улыбается. — И что теперь? — Теперь ты… — румянец заливает его щёки и, скорее всего, красивый затылок. — Ты просто…       Склонность Тилла к насилию, когда он взволнован, никогда не перестанет быть милой. Иван приземляется на снег, и завтра у него наверняка будет синяк на колене. — Ты мог бы сказать, что хочешь, чтобы я сел, — говорит Иван и улыбается ещё шире, когда Тилл заползает на него и толкает ещё глубже в снег. Снег попадает ему под рубашку — без пальто на улице удивительно холодно. Тилл, похоже, даже не замечает это и обхватывает лицо Ивана обеими руками. Они тёплые, почти как от лихорадки. — Заткнись, — говорит Тилл. — Закрой глаза.       Иван беспрекословно слушается. — Ты держишь ветку омелы? — Ты не умеешь следовать инструкциям, — бормочет Тилл и целует его.