lost ronin

Древняя, традиционная Япония, Эпоха Эдо-джидай. 1799 год, период становления страны как таковой. Где-то издалека слышится резвая, умелая игра на кото, один лишь звук струн которого вызывает мурашки по всему телу, взбирая до глубины души, возрождая забытые воспоминания своим смыслом звучания, дополняемая чувственной историей, кою жалобно передаёт грустная флейта. А из соседнего дома, словно бы самый нежданный ливень посреди июля, до ушей доносится ужасно громкая и нелепая игра сямисэна, за его струнами наверняка сейчас новенькая гейша-неуч, что только недавно была Майко. Пальцы, видать, за столько лет учебы так и не привыкли к грубым прутьям, что девушка исполняет такой ужас. Великий сёгунат, и кто же таких бездарей отправляет высокопоставленных развлекать? Небось лицо у неё еще и вытянутое, как этот сам сямисэн, и шутки несмешные. Интересно, и много ли она приносит денег своей окия? Наверняка, хозяйка очень злится из-за обстоятельств таких. Парень с усмешкой поправляет жестяную маску, оставленную ему в память о своём бывшем хозяине, волоча ноги по плотному снегу, побыстрее желая спасти свои уши от музыкального издевательства. Быть самураем - быть уважаемым человеком, даже если ты и не так хорошо справляешься со своими обязанностями. Ведь если твой хозяин ещё считает тебя необходимым на службе, значит что-то да в тебе и есть стоящее, значит в тебе разглядели железный стержень, позволяющий не ломаться и стоять на своём. До конца. У каждого самурая есть свой хозяин. Чаще всего это люди значимые в правительстве, приблежённые, крупнын феодалы - даймё. И самурай обязан уважать, охранять и ценить своего даймё, а тот в свою очередь уважает самурая. Дает ему кров, средства, питание и лучшую жизнь, коей ему не видать без своего хозяина. Но не все те осознают всё то везение, что снизошло ему по велению судьбы. Не редкость, когда самураи покидали службу. По собственной воле, не выдерживая тягот таковой жизни, или будучи с позором изгнанными. И далее им приходится самостоятельно выживать, строить свою жизнь, и многие осознают свои провинности лишь после точки невозврата, и ничего не добиваются, лишь еще больший стыд и позор укладывая себе же на свои плечи самостоятельно. Но нет ничего хуже для верного самурая, чем смерть своего хозяина. Не смог защитить то, что должен было, не сумел оправдать своих ожиданий, подвёл. Самое жестокое проклятие на душу бедную, ревностную к своему покровителю, теперь вынужденному безжизненно глазеть в темнеющий небосвод с клинком врага в теле. Проще самому предаться харакири, отправиться в мир иной вслед за своим хозяином, искупить проступок. Итог у всех потерявших хозяина самураев один - становление ронином. Нет у них возможности найти себе нового хозяина, ведь тот покровительствует над ними с самого подросткового возраста, учит хладнокровию и уважению. Становится настолько близким человеком, и это главный момент - он вызывает у будущего самурая сильнейшую привязанность, да такую, что ценность собственной жизни меркнет на фоне ценности жизни хозяина. Быть ронином тяжело. Ужасно незавидно и даже в какой-то степени позорно. И пусть с "освобождением" от обязанностей и становлением ронином обретается свобода, вольность действий и возможность думать о себе, это не радует. Наоборот, кажется ужасным проклятием и печатью демона на всей жизни, вынуждая слоняться по окрестностям в поисках своего места. А своего места уже не будет нигде. Хёнджин любил своего хозяина. Ицугару Хиратаки - он навсегда запомнит это имя и в предсмертной агонии будет его скандировать глухим хриплым криком, даже в таком положении выражая посмертную преданность. Ицугару дал ему все - право на жизнь, доверие и кров, пищу и деньги, пусть последнее и не было крайней нуждой. Порой жестоко ругал, а временами звал к себе обсудить ту или другую молоденькую майко, что завидели мужчины в своем квартале, бегущую неумело в неудобном кимоно и оголяя участок шеи. И делился с ним всем, чем можно, доверяя как родному, пусть и не по крови. И надежды возлагал порой слишком большие, но с ними справлялся самурай. Кому заняться более нечем, у кого вся рисовая крупа перебрана, а чай сложен по всем канонам, могли время свое свободное потратить на поиск более преданного самурая во всей округе, и поиски их увенчались бы провалом. Хёнджин душой, сердцем и мозгом жил для своего хозяина. Владел катаной лучше, кем кто-либо помимо, словно бы родился с ней в руках. Порой последить за его тренировками бывало и правда увлекательно, наблюдая за тем, как умело его руки в затейливом танце сплетались, а лезвие оружия оставляло за собой лишь серебристые шлейфы, идеально разрубая прутья, соломенные пачки и брусья тонкие. И не будь танец гейш слишком медленным, девушки могли бы позавидовать такой изящности и точности в движениях, как у молодого самурая. И защищал он своего хозяина до последнего. Бился на смерть, а не на жизнь, желая всех недоброжелателей лишить головы дурной с плеч, ведь нет никого ценнее для него. Пусть и говорят, что нет у самурая цели, для Хёнджина она была - благополучие и безопасность Ицугару, кою он старался обеспечить. А весть о самом страшном пришла к нему нежданно, вонзив клинок со спины насквозь, извещая о внезапном убийстве хозяина в своем родном доме, в то время как Хёнджин по делам иным с позволения отлучился. Ему казалось, что весь воздух вокруг обратился в ужасный едкий дым от табака, не удавалось сделать и вдоха. Он валился на колени в слабости перед служанкой, так и не осмелившись войти в дом, где татами уже окрасилось алым рассветом ада. Хёнджин ушёл в отшельничество так и не взглянув в последний раз на человека, ставшим ему опорой в жизни. Он боялся, что не выдержит окончательного осознания конца, к тому же и клинки у него недавно заточенные, не подведут при желании покончить с собой. Ушел, не забрав вещей и не попрощавшись, лишь на остатки денег в кармане сняв у старушки слепой комнату. И так живет он почти третий год. Хозяин его умер в глубине декабря, поэтому и сейчас этот период взывает о истошном крике боли, морозит душу и ноги, которые медленно, но верно мокрут и мерзнут от попадающего в старую, изношенную обувь снега. И ветер злостный пробирает до костей, развевая его длинные, так и не обрезанные волосы, словно бы красивый тонкий шёлк на окнах. Не так тошно привыкнуть к жизни позорной, как перестать каждый день божий свой ненавидеть себя за все, что ты делаешь. Ведь виной такого исхода являешься ты сам и твоя беспечность, наивность, безответственность, тупость... Хван мог часами заниматься мелкой работой за такие же мелкие деньги у тех, кому плевать на историю человека, лишь бы дела делал, и под нос себе же проклятия шептать, лишь бы поскорее исчезнуть. Частенько он задумывался о самоубийствах. В разных вариациях, включая, конечно же, и харакири. Но все равно что-то его держало, не давало положить рук на катану и наточить её до тонкости рисовой бумаги. Не решался он все же свести концы с жизнью самостоятельно. Сначала его будто невидимые руки держали за плечи, трясли и твердили немым языком, что это не стоит того. А затем эти самые руки стали видимыми, осязаемыми, и Хёнджин мог схватиться за них в ответ, со слезами на глазах сжимать запястья слабеющими от эмоций пальцами, дать волю всему накопившемуся в душе, чему он не давал выйти за пределы собственного сознания. Он впервые мог позволить себе плакать при человеке. Без опасений и задних мыслей, что этим проявлением слабости могут воспользоваться. С ощущением поддержки, пусть и безмолвной, выражаемой в простых касаниях плеча и слабых объятиях. Хёнджин привык считать, что это в его жизнь пришёл благословенный луч солнечного света, пробившийся сквозь плотный слой мрачных туч, не пропускавших ранее ничего позитивного и хорошего. Что наконец небесный порядок по воле сёгуна сжалился над бедным самураем и позволил ему хоть немного почувствовать радость в жизни, чьё-то присутствие после стольких лет одинокого скитания. Ему проще верить, что лишь благодаря желанию всех богов и духов, и никак иначе, Хёнджин встретил свое спасение в тот день, ставший для него одним из тяжелейших после рокового в его жизни. Сильнейшие морозы впервые за много лет и совсем не типичные для их региона. Тонны колющего снега, скрывающие под собой гладчайший, кажущийся намеренно кем-то натёртым, лёд. Одно неверное движение, неуверенный шаг по снегу, неизвестно что прячущему собой, один момент, и вот ты уже поднимаешь веки, устремляешь взгляд в белое небо над тобой. А голова тяжёлая, сильнейшей болью притягивает к земле, почти пытаясь пробить поверхность под нею, и не дает отчета происходящему. По крайней мере, в такую версию произошедшего верит Хёнджин. Он мало что помнит, кроме того, как очнулся в болезненном шоке, а левую ногу он и вовсе не чувствовал. Он также и не знает, был ли это перелом, ушиб, или что-то прочее. В любом случае, передвигаться с таким ощущением боли Хёнджин вынужден был на свой страх и риск упираясь в землю сая - ножнами своей катаны. Неизвестно, сколько он так плелся бы по сугробам и до куда дошёл, если бы усталость и последствия сильного падения не сломили дух. В какой-то момент он просто свалился без сил, не чувствуя своих рук обмороженных, медленно утопая в белоснежном покрове. Сознание покидало его, но всеми силами он все равно старался уцепиться за жизнь, понимая, что вероятность больше не открыть глаз слишком велика. - Извините, Ицугару, я не справился... - последнее, что тихим хрипом слетело с губ Хёнджина перед тем, как они застыли морозным окаменением. Потерянный ронин, так глупо погибший в снежной пустоте. Иронично, не так ли? Но со стороны, наверное, выглядело довольно грустно. Чёрные волосы, раскинутые неопрятно, так контрастирующие с блестящим снегом, словно инь и янь. Его ранее крепкое тело теперь сломленно и медленно покрывается холодным слоем снежинок. Грязь, похороненная в чистоте. И о своем дальнейшем пробуждении Хёнджин тоже мало что помнит. Но помнит тепло. Сначала по всему телу, вызванный, скорее всего, мягким одеялом и печью, а быть может и вовсе приятно согревающим котацу. Затем он ощутил влажное тепло отреза ткани на лбу, а потом неизвестный мужчина приподнял его голову, приставил какую-то чашку к губам и сказал пить. У Хёнджина не было выбора. Горькая жидкость противно разлилась по горлу, окончательно рассеивая сонливость, вызывая буквально через мгновение легкий жар. Он приподнялся на локтях, чувствуя на себе тяжесть одеяла, и немного откинул его в сторону, не сразу обращая внимание мужчину рядом с ним, сидящего на коленях и наблюдая. Он не знал, мог ли он разговаривать с этим потерянным ронином. Ведь с одной стороны он ранен, и воспитание большинства людей в их городе не позволило бы игнорировать нуждающегося в помощи. А с другой его также учили с детства чтить традиции и уставы сёгуната, благодаря которым ронины как раз таки и считаются отбросами общества. - Как вы себя чувствуете?.. Мужчина все таки рискнул, пусть и неуверенным голосом спрашивая о состоянии. Обратного пути не будет, хотя казалось бы, кто узнает? Это больше нарушение личных принципов, нежели законов на публике, так что ему самому придется нести ответственность на небесном суде, так? - Я что, умер? - Задал серьёзный вопрос Хёнджин, действительно не понимая, находится ли он все еще в привычном мире, или его душа уже покинула тело. Так в полуживом существовании Хёнджина теперь появился Сынмин. Тогда затуманенное состояние и мутное зрение не могло помочь ему запомнить все в точности, но мужчина, освещенный лучами небольших светильников, расставленных по всем углам его немаленького дома, и правда казался неземным существом. Все таки о жизни после смерти никто ничего точно не знал, а вдруг там люди и правда так выглядят? Хёнджин еще долго спал. После такого ему несомненно нужно было перевести дух и восстановить силы, учитывая то, что его организм и иммунитет яростно боролись с подступающей болезнью. Жар и кашель даже через сон уже давали о себе знать. Ну еще бы, после такой метели мало кто впринципе возвращается. Сынмин выделил новому нежданному гостю целую комнату, из-за чего пришлось долго ругаться со своей женой. Мацумэ - бывшая гейша, пользовавшаяся популярностью в свое время. Не обделенная вниманием, она всегда ставит на первое место себя. И в данной ситуации негодование властной женщины не прошло стороной. Не сказать, что Сынмин так доволен своим браком. Быть может, несколько лет назад, будучи окрыленными игрой гормонов и очарованные друг другом, жить не могли друг без друга, но сейчас они больше походят на неплохих, приятных сожителей. Не без скандалов, конечно, ведь с каждым годом Мацумэ пытается все больше и больше забрать роль хозяина дома себе. И неважно, что из окия ее к себе забрал именно Сынмин. Он старался не обращать внимания на ее недовольный бубнеж на протяжении всего времени, пока старался привести парня в порядок. Он явно выглядел нуждающимся в помощи, и Сынмин хотел оказать ему ее настолько, насколько может. Не сказать, что он всегда такой доброжелательный, но в этот раз, когда пострадавший свалился с ног прямо перед его собственным домом, он чувствовал на себе ответственность помочь. Он переодел Хёнджина в сухую, чистую одежду, кинув его потрепанное кимоно в ведро с мылом. Высушил мокрые волосы и собрал все самые плотные одеяла в доме, чтобы укрыть дрожащее тело. Не без труда, но откопал сбор трав, стоящий не мало и доставшийся ему по чистой случайности. Кто-то говорил, что одной чайной ложки, заваренной в кипятке, будет достаточно для лечения самых тяжелых болезней, но Сынмин не сказать-то что верил. Но целебный чай заварил и заставил выпить, как только заметил признаки пробуждения у гостя. Конечно, будь его воля, он бы в этот напиток добавил бы немного глицинии, но вот только недавно последние запасы опустели, а выходить из дома не было никакого желания. Самому не хватало погибнуть. Сынмин долго сидел возле ронина, нервно кусая губы и постоянно меняя позу. Он не знал, что будет делать дальше. Вопросов в голове слишком много, они заполонили весь его мозг и мысли. Что он будет делать потом? Как отреагирует ронин на помощь, когда придёт в себя? Куда он пойдет потом, ведь наверняка у него нет нормального места проживания? Он с тяжестью наблюдал за спящим парнем. Постепенно его судорожное дыхание, словно бы его воспаленные легкие с тяжестью наполнялись воздухом как в последний раз, выровнялось, и теперь его грудь монотонно и спокойно поднималась и опускалась. К коже вернулся здоровый вид, и ее цвет сменился с болезненно бледного, схожего со снегом, в котором он утопал, на слегка карамельный, естественный. А посиневшие ранее губы вновь налились кровью, красиво порозовев и вернув себе свою пухлость. Пока тот спал, Сынмин позволял себе рассматривать чужое лицо, красиво обрамленное длинными, чёрными как чернила волосами. Он слабо мог представить такого привлекательного парня в роли самурая. Эта тяжелая ноша ответственности и мужества словно бы не вяжется с ним. Разве эти тонкие, длинные пальцы способны удержать в себе нелёгкую катану? Неужели в тех шоколадных глазах, которыми по пробуждению Хёнджин смотрел на него, глубоких и таких чувственных, может отражаться жестокость и безразличие? Сынмин мало знаком с самураями и редко их встречал, да и не стремился к контакту с ними, но на памяти его остался вид грубоватых мужчин. Больших, сильных, устрашающих даже своим взглядом. И такие образы совсем не стоят рядом с этим сломленным парнем. Хотя кто знает, как давно он стал ронином, так? Он долго следил за своим "пациентом", и постепенно за окном солнце успело сесть за горизонт. Темнота, укутанная леденящим душу снегом, контрастировала с мягким свечением из дома. Дрова и угольки в печи тихо трещали, вызывая легкую сонливость, и Сынмин устроился у ближайшей к Хёнджину стены. Тепло огня и едва слышное сопение быстро морили, и тот сам не заметил, как тоже уснул. Сидя у парня, с опущенной головой и сложенными на коленях руками. Умиротворённо. И проспал он ещё много. Вплоть до самого утра не поднимал он головы, и Хёнджин, проснувшись раньше, застал Сынмина в таком виде. Слабо улыбнулся, но не больше. Он не знал, кто этот человек и почему ему помогают, но на душе все равно было тепло. Его опасения умереть в одиночестве и холоде в последние минуты его сознания там, на улице, к счастью, разрушились. Он приподнялся на локтях и ещё долго сидел без движения. Смотрел на свои расцарапанные ладони и думал. Ждал чего-то, сам не зная, что. Потихоньку начал глазеть по сторонам и цепляться взглядом за мелочи интерьера. Высокие стены обвешаны редкими свитками, наверняка стоящими целое состояние. Хёнджин видел пару таких в доме Ицугару, но прикасаться к ним было запрещено. Говорил, что известный художник расписал их специально для него, и стоят они немало. У противоположной стены шкаф с множеством книг, а на высокой полке по самой середине - красивый, ухоженный бонсай с красной лентой на его стволе. Очаровательно. В центре комнаты небольшой столик с множеством вещей на нем. Какой-то справочник, палочки, несколько чашек и красивый, изящный чайник благородного оливкового цвета. Наверное, там тот самый горький напиток, который чуть ли не заставил Хёнджина вывернуть свой желудок наизнанку. Постепенно голову начала сдавливать ужасная боль, напоминая, что тот не в раю чудесном, все таки, а живёхенький в самом ужасном аду - на земле. Попытки пошевелить левой ногой также сказались сильнейшим дискомфортом. Он откинул уголок одеяла и обнаружил, что вся его нога, начиная от ступни и заканчивая чуть выше колена, обмотана бинтом и лоскутами старой, но искусно расшитой ткани. Мило. Хёнджин не стал предпринимать рэ попытку встать, так как понимал, чем это закончится. Но и сидеть здесь без дела, занимать место и, более того, наверняка доставлять дискомфорт он не мог. Он коснулся колена сидевшего рядом с ним мужчины, сначала осторожно, а затем более настойчиво, заставляя его вернуться из царства Морфея. - Почему вы не спите дальше? Вам необходимо восстановить силы, вы что, отдыхайте, пожалуйста. Сынмин тут же засуетился и принялся поправлять местами открывшееся одеяло, проверять тыльной стороной ладони состояние и температуру тела парня, да даже просто беспокойно смотреть на него. Хёнджина эта суета вокруг него, конечно, немного позабавила, но затем он просто понял, что раньше с ним никто так не возился. И от этого почему-то сердце больно сжалось, словно иглами проткнутое. - Не спится больше. Хриплый голос Хёнджина завис в воздухе. Его пустой, усталый взгляд был устремлен словно сквозь объекты. А в глазах оттенка крепкого красного чая отражалась обстановка рядом с ним и сам Сынмин. Казалось, что его глаза заслезились и вот вот по щеке скатится первая слеза. Но этого не случилось. - Как вы себя чувствуете? Хёнджин не реагировал, лишь переведя взгляд со стола на дверь из хорошей бумаги, расписаной изящной кистью художника. Там мелькала чья-то тень, и он понял, что в доме ещё кто-то живет. Стало еще больше не по себе, чем раньше. - Голова немного болит. И нога ноет, я до неё дотронуться не могу. Хёнджин ответил шепотом после долгой пазуы. И ему просто кивнули в ответ, предлагая выпить ещё немного отвара. Тот, конечно, сморщился, но перечить не стал. У него нет сил, чтобы отстаивать какие-то свои права, которых у него, по сути, даже и нет. Сынмин долго настаивал остаться на какое-то время у него, когда Хёнджин одумался пожытожить всю ситуацию и принять решение оставить в покое неравнодушных. Сначала он убедил парня пожить еще пару дней, чтобы нога пришла в себя, ведь даже простая попытка встать обернулась резким падением обратно на пол. И духи лишь одни знают, что было бы, если Сынмин не успел схватить того за локоть и потянуть на себя, принимая собой всю тяжесть падения. Тогда точно был бы перелом. - Ох, нет, говорили, что погода не переменится ещё ближайшие 4 дня. Думаю, вам стоит остаться у меня на неделю. Хёнджин смотрел на Сынмина так, как будто впервые взору его появился человек впринципе. Его вишнёвые губы приоткрылись от шока, и теперь они казались ещё более пухлыми. Почему-то Сынмин не мог оторвать взгляда от привлекательного внешнего вида парня. - Вы что, Господин, я так не могу, я итак вам доставил столько хлопот... Хёнджин начал отнекиваться, но ему быстро закрыли рот лёгким хлопком деревянной лопаткой по лбу. Тот, конечно, замолчал, но удивление все равно никуда не делось. - Не называйте меня господином, я не такой достопочтенный человек. И вы не принесли мне хлопот, эм... как вас зовут? - Хёнджин. - Неуверенно и тихо тот произнес. Ему все ещё ужасно неудобно, непривычно, словно бы его заставляют делать что-то незаконное. С какой-то стороны так и есть. Он давно не разговаривал ни с кем из жителей города, тем более уж никто не интересовался его именем. Это никого не волнует. Всем до лампочки на жизнь и ее подробности какого-то скитающегося ронина. - Так вот, Хёнджин, вы мне совсем не мешаете. Наоборот, если я вам не помогу должным образом и позволю вернуться на улицу в такую погоду, так ещё и с травмой... Сынмин на пару мгновений замолчал, когда почувствовал чужую руку у себя на колене. Парень слегка наклонился и коснулся мужчины, перед этим сломав в голове все свои устоявшиеся принципы, которые пришлось выработать за годы позорной жизни. Ах, знал бы сёгун! - Я не знаю, чем я заслужить смог такую доброту с вашей стороны, но если вы действительно хотите мне помочь, то я до конца жизни буду перед вами в долгу. - Произнеся это, Хёнджин постарался поклониться настолько низко, насколько ему позволяло его состояние и положение. В японской культуре уважение и поклоны имеют особую роль, энергетику, и без них обойтись просто нельзя. Чем выше человек перед тобой по положению, тем больше ты уважать его обязан. И чем ниже ты склонишь перед ним голову, тем большее почтение ему ты выражаешь. Поклона до самого пола, когда лоб касается поверхности, достойны лишь самые благородные персоны Японии. И сейчас Хёнджин постарался изобразить именно такой поклон. В его душе теплелось самое яркое и горячее уважение к человеку, рискнувшему не просто обратить внимание на раненого ронина, коего остальные оставили бы умирать в одиночестве. Рискнувшему вылечить, выходить, так ещё и именем поинтересоваться и на "вы" обращаться. Тут надо иметь либо безумный ум, либо доброе сердце. Долго уговаривать Хёнджина не пришлось, и он остался у Сынмина на неделю. Тот старался не оставлять своего временного сожителя в одиночестве, зная, что первые дни он не сможет и шага сделать. Разговаривал о культуре, расспрашивал о его жизни, не забывая время от времени приносить ему одну за другой чашки с новыми травяными чаями. Сынмин просил называть себя по имени, а также перейти на "ты", так как чувствовал себя не на своём месте, слыша в свой адрес такое обращение почтеное. Но все равно в речи Хёнджина проскакивало "господин", на что потом он виновато улыбался. Через четыре дня Хёнджин смог встать на ноги, пусть и неуверенно, держась за стены и все, что попадется под руку. Он часто исследовал весь первый этаж дома, пытаясь разработать сильно хромающую ногу, и заметил, что проживающая тут девушка постоянно избегает парня. Не спускается со второго этажа и усиленно игнорирует присутствие другого человека. На вопрос о этой неизвестной для Хёнджина девушке Сынмин лишь отмахнулся. Не слишком он любил говорить, что женат, ведь если не считать документы, то это неправда. Он сосуществует с ней, а не живет в счастливом браке. И не знает, в какой момент их напряжение достигнет точки пика, оборвав их связь на корню. Его даже не интересует, куда она уйдет, ведь из окия сразу ушла в его дом. Это не его проблема. Хёнджин не стал расспрашивать. Холода отступили ровно в день, обещанный слухами людей. Температура стабилизировалась и оказалась в разы теплее, чем раньше, а большая часть снега расстаяла под влиянием солнечных лучей и исчезла в небытие, мутной водой впитавшись в землю. Хёнджин медлить не стал и сразу же сообщил Сынмину, что ему пора идти. Тот, конечно, сгрустил, ведь успел привыкнуть к, будет он честен, приятной компании. Но настаивать не смел. На следующий день Хёнджин вновь явился на пороге его дома. С недешевым свертком в руках, он казался Сынмину уже намного свежее, чем ранее. Его одежду тот отстирал, и теперь ронин выглядел готовым хоть прямо сейчас идти в бой за свою честь. Видимо, жизнь на воле, все таки свыкнувшаяся, воодушевляет больше. Парень протянул ему принесенный подарок, и если изначально Сынмин с благодарностью его принял, то развернув и обнаружив там один из самых дорогих сортов белого чая, тут же поспешил вернуть его Хёнджину. Но тот настаивал, уверял, что это даже меньшее, что он может сделать в благодарность за спасение. В итоге он подловил момент и, оставив сверток в руках Сынмина, быстро отступил на несколько шагов, а затем и вовсе по своим делам ушел, постоянно с улыбкой оборачиваясь. Сынмину было тепло на душе. И в течение года еще Хёнджин часто навещал своего спасителя. Кажется, его душа беспокойная вновь нашла себе успокоение, которое он ощущал даже находясь рядом с уже знакомым домом. За год его ноги успели запомнить путь к нему настолько хорошо, что, наверное, из любой точки этой страны он с закрытыми глазами сможет отыскать дорогу и без ошибок добраться. Так и сейчас. Хёнджин с улыбкой отмечает, что, даже задумавшись о положении дел в обществе гейш, он добрался до дома Сынмина. Пусть этого он и желал, намереваясь пригласить его прогуляться в приятный лень кануна нового года, все равно этот маленький момент вызвал легкое удивление. И радость. Радость в мелочах, ведь так? Он преодолевает последнее минимальное расстояние до дома и осторожно стучит в деревянное основание двери. Та опирается чуть ли не через мгновение, и парень видит перед собой Сынмина в нарядном кимоно, радостного. Но улыбка его становится еще шире, когда понимает, кто стоит перед ним. Хёнджин давно отметил для себя мелочи в повадках мужчины. Например, как сейчас. При широкой улыбке его нос смешно морщится, глаза его щурятся, а щеки мило округляются. Ему нравится наблюдать за чужой улыбкой, поэтому и сейчас его губы тоже невольно расплываются, уголки ползут наверх, а в душе тепло. - Многие говорят, что скоро будут запускать фейерверки. Пойдем посмотреть? - С детской наивностью Хёнджин осторожно пальцами хватает за край рукава чужого кимоно, потягивая на себя. - Хёнджин, я не могу сейчас вот так просто уйти. - Сынмин оборачивается назад, слыша голоса с главной комнаты, намекая, что сейчас он в доме не то чтобы один, а ещё и с гостями. - Почему ты не хочешь посмотреть на них один? - Потому что я хочу разделить этот момент с человеком, который важен для меня. В сердце что-то больно ёкает, намекая, что не стоит вести себя глупо. Сынмин долго обдумывает ситуацию, сжимая губы и с легким напряжением смотрит на Хёнджина, так горящий желанием провести время вместе. Он все никак не отпускает ткань из рук, пальцами немного сминая ее. Слова о том, что он для парня важный человек, смущает слышать. Несомненно, он не сомневался в искренности внимания Хёнджина, его заботы небольшой, но произнесенное вслух этого подтверждение словно бы интимнее. И не хочется никак ему разочаровывать все таки парня. Сынмин с резким выдохом кивает ему, соглашаясь на авантюру неожиданную, и с полки у входа берёт сложенную вещь. На плечи кладет мешковатую накидку в виде кимоно, связанную из теплой шерсти, поправляет рукава и выходит из дома. Чужая улыбка становится более радостной, и Хёнджин сразу указывает на дорогу в сторону небольшого, совсем нелюдимого парка, привлекающий внимание людей лишь весенним периодом, цепляя взгляды нежным цветением сакуры. Лишь пара человек в этом городе находит времяпрепровождение там романтичным и комфортным, подходящим для спокойного свидания с самим собой, единения с гармонией. Обнесенный невысоким забором из бамбука, он кажется скрытым от чужих глаз, но при этом не мешающий устремить взор на бесконечное полотно небес. Хёнджин любит порой приходить туда спокойными ночами и следить за мерцанием небесных тел, иногда красивым хвостом падающих в небытие. Парк небольшой и вмещает в себя всего пару-тройку каменных скамеек, расположенных у стволов раскидистых сакур, ныне угрюмо нависая со снегом на их ветвях. Они плетутся медленно по заснеженной тропе, которую никто не потрудился очистить. Проходят мимо множества украшенных к празднику зданий, лавочек, чайных домов, театров и прочего. Яркие фонарики и рисунки напоминают о предстоящем празднике, заставляя улыбнуться даже самого чёрствого человека. Разговаривают ни о чем, словно бы их разговор и не имеет никакого смысла, не меняет ничего, но Хёнджину нравится слушать приятный голос Сынмина, отвечать на его пустые вопросы и наблюдать за реакцией. Они случайно (случайно ли?) соприкасаются руками, и даже такое мелкое касание вызывает букет щекочущих живот ощущений. Имеет ли он право лишний раз касаться Сынмина? Если задуматься, то даже переход их общения с уважительного стиля на обычный, словно бы они давние друзья, заставляет временами смущаться и ощущать себя неправильно. Хёнджин бесконечно благодарен за тот жест заботы, который он ему оказал, и все еще в долгу. Наверное, что-то большее позволить себе нельзя, но Сынмин первый указательным пальцем осторожно цепляет чужой палец, робко и незаметно для других, на случай если сзади кто-то таким же медленным шагом плетется за ними, скрывая руки своим длинным рукавом теплой накидки. Сначала просто сцепив руки, он словно бы выжидает время, а затем и вовсе переплетает их пальцы, сжимая ладонь парня, широкую и худую. Хёнджин реагирует улыбкой лишь и отведенным взглядом, пока в голове самые непозволительные мысли. Но хотел ли бы он избавиться от них? От осознания, что полгода назад искра, промелькнувшая между ними внезапно, не оказалась случайным помутнением разума? От понимания, что, возможно, вся та благодарность и долг, ощущаемый им, вовсе не из событий прошлогодних состоит, а из чувств? Не хотел бы. Поэтому сейчас он дает себе небольшую вольность, о которой быть может и пожалеет, но все равно сжимает ладонь в своей в ответ, большим пальцем скользя по ее тыльной стороне. И слышит с чужой стороны тихое "дурак". О да. Он тот еще дурак. Хёнджин и тянет парня за собой, свободной рукой счищая снег со скамьи у одного из высоких деревьев, приглашая сесть. Все не решается отпустить руку в своей, а та все также крепко держится за ладонь. Он смотрит на их сцепленные пальцы, желая поднять разговор об этом, но не желая начинать его первым, а Сынмин нежно смотрит на Хёнджина. Это ужасно смущает, и тот не способен сдержать легкой улыбки. - Законы в этой стране слишком жестоки, не находишь? Сынмин начинает совсем другой разговор, укладывая свою голову на его крепкое плечо. На нем уже успело собраться немного снега, и этот холодок слегка морозит висок. Его взгляд устремляется в сторону центра города, ожидая, что именно оттуда будут запускаться огненные цветки в небо. Чужая голова также ложится на собственную макушку, и теперь Сынмин тоже улыбается. - В каком смысле? - Ты вынужден жить словно изгой из-за того, что твоего даймё просто убили, хотя сам ничего плохого не сделал. - Хёнджин хотел было уже возразить, но лишь открыть рот успевает, как его ладонь больно сжимают, прося помолчать, дать договорить. - И это жестоко. Не сомневаюсь, что сёгун даже не знает о твоём случае. Вряд ли ему докладывают о судьбах каждого самурая. И это еще более жестоко. Сынмин берет небольшую паузу и ртом вдыхает морозный воздух. Парочка медленно опускающихся с небес на землю снежинок залетают ему в рот и быстро тают на языке, оставляя после себя лишь небольшие безвкусные лужицы. Воздух с привкусом леденящей душу пустоты зимнего периода режет легкие, напоминая о всей жестокости этого мира. - И мы любим друг друга, но вместе быть не можем. Это тоже жестоко. - Наконец подводит этог Сынмин. Сказанное застывает в воздухе мрачной тенью реальности, и через несколько мгновений небо расцветает яркими вспышками. Прозвучавшие недавно тяжелые слова затмеваются распускающимися огненными цветами на черном небосводе, освещая собой всю округу. Их грохот отдается в животе и горле, словно бы каждое творение вылетает из собственного тела, символизируя своё нутро. Хёнджин чувствует, что по его щеке бежит одинокая слеза. Горячая, прямо таки обжигающая, она оставляет за собой мокрую дорожку, не намереваясь остаться незамеченной. И Сынмин замечает, когда осторожно касается ладонью чужой щеки, поворачивает голову его к себе и, сперва с грустью посмотрев в глаза карамельные, накрывая своими губами чужие. Впервые в жизни с чувством искренним и желанием глубоким. Впервые в жизни так тепло, но в то же время грустно. Впервые в жизни он наконец касается этих привлекательных, пухлых губ, красноватых и местами бордовых, о которых многие девушки могут только мечтать. Он целует нежно и осторожно, чувствуя, как Хёнджин отвечает на этот поцелуй, кричащий о несправедливости, вкладывая в него такую же боль души. Не просто соприкосновение губами, а самый тяжелый разговор, слова для которого не нужны, нет, они лишь будут мешать. Лишь ощущение ручьями бегущих слез по лицу от осознания всего, лишь робкие касания чужой шеи. Лишь они, и взрывающиеся на небе яркие вспышки огня не имеют значения, отходя на второй план. Лишь Хёнджин для Сынмина, лишь Сынмин для Хёнджина. - Я сделаю все, чтобы ты начал жить лучшую жизнь, Хёнджин. - Она будет для меня лучшей, если в ней будешь ты. - Буду. И оба улыбаются, словно умалишенные. Но такие счастливые, встретившие новый, 1800 год вместе, сами того не заметив. Новый год, новый век, новые перемены. Новые надежды. Прежняя любовь, прежние они.