коробка с воспоминаниями

— Быстрее. Юнги так не умеет. Он медленный. Особенно в свой отпуск. Особенно в их первый отпуск. Хосок же бежит слишком быстро. — Нам не пришлось бы сейчас бежать, если бы кое-кто проверил билеты утром, а не оставил всё до последнего момента. Ну и что? Они же успеют? Успеют. Юнги всё проверил. Грудь сжимает от бега с чемоданом по аэропорту. Спина Хосока белым пятном мельтешит впереди. Юнги вздрагивает. Дежавю? Непонятно. Становится слишком прохладно. Он застёгивает куртку до конца. — Ты дуешься. Хосок не смотрит на него. Только дёргает подбородком и поджимает губы. — Бесишься. Уже стоят в очереди на контроль. Хосок недовольно осматривает людей вокруг и притягивает свой чемодан ближе к себе. Юнги знает, что тому это всё не нравится. Хосок всегда приходит вовремя. Всё делает так, как надо. Никакого выхода из зоны комфорта. Всё ровно и гладко: ложка к ложке, вилка к вилка, все грязные кроссовки Юнги на утро стоят чистые в ряд на полке для обуви. — Ну хватит, — Юнги поддаётся вперёд и носом задевает ворот худи, шею, мочку уха, — Заканчивай. У нас отпуск. Успели же. Хосок молчит. Юнги знает это молчание. Злится. Сильно. Нужно дать время остыть. Но у Юнги этого времени мало. Их первый совместный отпуск. Зачем всё портить разборками? — Пошли. Контроль, сдача багажа, весь путь до самолёта проходят в молчании после единственного брошенного «Пошли». Ладно, пошли. Если Хосок продолжит, то Юнги начнёт. И пусть будет, что будет. Пусть они оба молчат. Похуй. Хосок приходит в себя спустя два часа полёта. Юнги почти засыпает, когда вдруг чувствует чужой мизинец на своём. Он вздрагивает и смотрит на Хосока. В наушниках играет эмбиент из рандомного плейлиста на Спотифай. Глаза Хосока блестят в извинении. Юнги убирает свой мизинец и снимает правый наушник. — Успокоился? — Не шуми. — Буду, — но голос понижает. Рука вновь опускается на подлокотник, а Хосок вновь переплетает их мизинцы. Они оба успели отдохнуть от бега до самолёта, и теперь Юнги не лень думать коротко. Он смотрел на их примирительные «крючки» и вспоминал всё, что сказал Хосок перед выходом из дома. Его лицо из воспоминаний кривилось под эмбиент. Клавишные дёргали скулы, острился подбородок, ритм отбивали все грубости, что Хосок держал в себе. Юнги думал — и додумывал — речь Хосока так долго, что не заметил, как его руку уже полностью обхватывали тонкие пальцы. — Я люблю тебя. Прости, — зашептал на ухо Хосок. — Я просто сильно разозлился. Забудь всё, что я сказал. Он не может. Слова выжжены на каждой поверхности, куда бы он не взглянул: на стенах аэропорта Марко Поло Венеция, на его сером чемодане, между строк билета на трансфер до Альп, на коже сиденья такси, на стойке ресепшена, на двери их отеля в Кольфоско. «Я не могу так» тает в снегах курорта Альта-Бадия. Конец воспоминания. Юнги так долго ждал их первого совместного отпуска, что не может удержаться и делает вид, что не думал об их ссоре всё то время, что они добирались до курорта. Он прилипает к окну номера и смотрит на заснеженные вершины и склоны. Руки мёрзнут, мокрые варежки валяются где-то на столе у стены. В стекле отражается тёплый свет ламп, мягко приглушённый полупрозрачными шторами. — Мы успеваем на ужин, пойдём? — Хосок обвивает руками его талию сзади. Пуховики мнутся и противно скрипят. Хосок шумит капюшоном Юнги и лезет за ворот. Шея обнажена, шарф валяется там же, сзади, рядом с варежками. По телу пробегают мурашки от холодных губ. Хосок греется и греет, распаляет охладевший костёр внутри. Юнги прикрывает глаза, когда чувствует прикосновения за ухом, и согласно мычит. — Так это «да»? — щекочет ухо. Юнги прижимается лбом к ледяному стеклу, которое сразу же покрывается конденсатом от вырвавшегося горячего дыхания. Рука Хосока лезет под пуховик. Задевает пояс штанов и останавливается на плоском животе. Юнги слишком жарко. Хочется сбросить с себя Хосока, пуховик, одежду, а потом притянуть к себе Хосока вновь, оказываясь на холодных свежих простынях. — Нам надо поесть, — пыхтит Хосок, — Поедим и закроемся тут, да? Юнги снова мутит стекло согласием. О своей обиде на Хосока он может подумать и после ужина. Или ещё позже. В отместку за своё размазанное по окну номера состояние, Юнги весь ужин касается ног Хосока. Хочется быть излишне дерзким и устроить разные непристойности под скатертью прямо в ресторане. Благо, достаёт ткань до пола. И всё же Юнги держит себя в руках и накалывает на вилку очередную креветку. Лёгкая музыка, свечи, парочки и семьи, которые также ужинают и наслаждаются уютной атмосферой курорта... Душа отдыхает. Давно пора было сбежать из шумного Нью-Йорка в подобное место. Они едят, иногда прерываясь на разговоры о планах на отпуск, держатся за руки и заказывают по бокалу итальянского вина. Юнги мало, поэтому он заказывает бутылку сразу в номер. — Продолжение банкета? — Мне нужен мой любимый десерт, — Юнги прячет ухмылку за бокалом. Нога Хосока дёргается в нетерпении. Спустя ещё полтора часа они лежат обнажённые на белых простынях огромной кровати под одним одеялом и думают о своём. Хосок — о желании встать на лыжи завтра, Юнги — об их ссоре. Хосок рушит тишину своим рассказом о том, как он впервые встал на лыжи. Юнги это всё уже слышал. Под тёплым одеялом Юнги проваливается вниз, вглубь матраса. Неужели он и правда ведёт себя как ребёнок? Неужели Хосоку действительно так неприятно жить вместе? Они съехались через полгода с ярмарки. Друзья Юнги говорили, что это рано. Юнги же хотелось целовать Хосока рано утром. За эти полгода Хосок успел выпуститься из университета и найти работу в хорошей фирме. Юнги — отчислиться. Иметь состоятельных родителей было удобно: карта без лимита на траты, своя квартира в Нью-Йорке, работа для души и то, если захочется работать. Поэтому ему были абсолютно непонятны постоянные приступы тревожности у Хосока. Тот приходил уставший с работы, переодевался в домашнее и заваливался на диван с ноутбуком. Юнги раздражали переработки. И ссоры в последнее время стали учащаться. Ещё и Хосок вдруг взял на себя функции родителя: постоянно возмущался на бардак в квартире, не выброшенный мусор и валяющиеся на кухне носки. — Ты постоянно это делаешь…, — они стоят по разные стороны кухонного островка. Тело Хосока напряжено. Рот кривится, выплёвывая слова, а пальцы крепко держат края столешницы: — Ты постоянно всё раскидываешь. Вся посуда грязная. Я не могу даже воду выпить — все стаканы стоят у раковины. Неужели так сложно сразу запустить посудомойку? По всей кухне валяются коробки от доставки, пятна на столе... Я не могу ходить и подтирать за тобой, как за ребёнком. Чем ты вообще занимаешься целыми днями? Юнги молчит. Ему не нравятся эти отчитывания. Хватит. Его всё устраивает, и вообще это его квартира! Он стоит, засунув руки в карманы. — Ты обещал оплатить счета до конца прошлой недели. Ты сделал это? Ты должен был купить нам билеты, спланировать поездку, отпуск. Ты сделал это? — Я же, блять, сказал, что сделаю. Значит сделаю. — Когда, блять? Когда наступит отпуск, и мы всё проебём? — В чём твоя проблема? — тормоза срывает, Юнги не железный. — У тебя постоянно есть до чего докопаться. Ты живёшь со мной уже почти полгода, а так и не привык? — Да потому что какого хуя я должен привыкать к твоей грязи? — рука резко сметает коробку от пиццы. Юнги не подаёт вида, но едва заметно вздрагивает от этого неожиданного всплеска агрессии. — Ты тоже живёшь со мной. И я предлагал найти компромисс. Предлагал расписание уборки, предлагал делать это вместе. Почему ты просто не можешь сделать это? Почему мы не можем договориться? Потому что ты как маленький ребёнок не хочешь ничего менять и капризничаешь каждый раз, когда я поднимаю эту тему. Ты надеешься на клининг, надеешься на отца, на меня... Я не могу так. Я не могу делать всё в отношениях один. — Один? — Юнги хочется истерически смеяться. Они и правда ругаются из-за бытовухи или это что-то большее? — Ты уверен, что орёшь на меня из-за грязи или есть что-то ещё? — Я не могу доверять тебе. Юнги мутит. Голова гудит от нарастающего эха воспоминаний. — Я просто не могу положиться на тебя. Ты обещаешь, но не делаешь. Ведёшь себя как ребёнок и постоянно ноешь. Я не чувствую себя… Мне не хорошо рядом с тобой. Я не отдыхаю, когда ты рядом. Мне просто не комфортно. Юнги шмыгает носом. На сером худи появляются тёмные мокрые пятна. Больно осознавать, что человек, которого ты любишь, не чувствует себя безопасно рядом с тобой. Юнги запутался, но хочет, чтобы Хосоку было хорошо. — И что теперь? — вырывается сквозь судорожный вздох. — Я не знаю…, — тихо говорит Хосок. Юнги смотрит в пол, но чувствует взгляд на себе, — Я люблю тебя, но что-то должно измениться, понимаешь? Да, мы разные и иначе смотрим на мир, но... — Ты осуждаешь меня? — Ты не можешь полагаться на отца всё время. Мы же живём вместе, делим счета вместе. Давай и разбираться со всем вместе? Не надеясь на отца, не надеясь на его поддержку. — Завидуешь мне. — Никогда. Просто я не могу оставаться в отношениях с человеком, который не может взять ответственность за собственную жизнь. Юнги не замечает, как Хосок оказывается рядом. Они долго обнимаются. Тишину на кухне нарушает только неровное дыхание Юнги. Одеяло становилось легче, пока объятия крепчали. Хосок поворачивается к нему: — Так пойдёшь со мной? — Я не умею. — Я научу. — Я боюсь. — Доверься мне. В этом и проблема. Юнги был готов встать на лыжи даже несмотря на свой страх. Готов был довериться Хосоку. Он всегда доверяет Хосоку. Всегда. Несмотря ни на что. Юнги засыпает в объятиях парня, а после завтрака вновь впивается пальцами в предплечья — но уже по другой причине: — Я тебя убью. Хосок смеётся и продолжает свой инструктаж, пока Юнги пытается устоять на лыжах. — Потренируешься тут пока. Юнги с недовольством осматривается по сторонам: вокруг одни дети. Он не против начать со снежного «лягушатника», но почему именно сегодня здесь нет никого из его возрастной группы? Все взрослые люди неожиданно научились кататься? Преисполнились в своём познании и поняли эту жизнь? Он возмущённо выдыхает. — Я сделаю кружок пока? — И бросишь меня одного тут? — Ладно. Хосок не помогает. Точнее, он делает всё, что зависит от него, вот только у Юнги ничего не выходит. Он падает, путается в ногах и много матерится, пока его не окликает женщина. Она очень мило просит вести себя спокойнее и не орать «сука» каждые две минуты. Хосок умудряется даже сделать несколько кадров на телефон и снять как минимум целую документалку о его падениях. Только о них. — Иди катайся уже. Юнги не выдерживает и просто сдаётся. На сегодня достаточно. Он валится в сугроб и пытается стащить с себя эти приспособления для пыток. Хосок становится на колено в снег и отщёлкивает его обувь от лыж. — Точно? — Да. Он просто посидит и отдохнёт тут, на краю снежного «лягушатника», пока Хосок наслаждается острым ветром, который колет щёки. Ну и равновесием. Юнги уверен в Хосоке. Тот хорош в спорте и, судя по его желанию встать на лыжи, он точно не упадёт. Он прав. Хосок слетает с горы так быстро, что Юнги едва успевает проследить за ним взглядом. Фигура парня исчезает из вида, и Юнги чешет голову, не снимая шапку, и решает пересесть из сугроба на край дощатой площадки. Пока Хосок занимается своими лыжами. Он фыркает. Ну и в чём прикол? Дети громко кричат и радуются. Чему? Юнги никогда не поймёт. Он смотрит на белый снег и точки разных размеров и цветов. Ему вдруг приходит в голову дурацкая мысль. Она давит и заставляет мерзко сжаться и прижать колени к подбородку. Глаза начинает щипать и далеко не от колючего ветра или острых снежинок. Пока он сидит в «лягушатнике», там, на взрослой стороне курорта, Хосок наслаждается. Среди снежных гор вдруг возникает мираж их кухни. Слова Хосока вновь заглушают звуки вокруг. Юнги прижимает руки к ушам и закрывает глаза. Варежки колят не меньше холодного ветра. Или злых слов, оставляющих солёную горечь на щеках и губах. Он прижимает ладони ещё сильнее. Почему всё так? Когда стало таким? В голове слишком много вопросов. Юнги разочарованно мычит и опускает руки на колени. Глаза открываются и он чуть не умирает от страха — перед ним стоит ребёнок. С красным от мороза носом, такого же цвета шарфом и осуждающим выражением лица. — Что ты делаешь? Юнги вертит головой из стороны в сторону, но не видит взрослых рядом. Взгляд вновь возвращается на пацана. — Ты потерялся? — Это ты выглядишь так, как будто потерялся. Лёгкий смешок паром вырывается из Юнги. Ребёнок продолжает серьёзно смотреть на него. Даже Юнги не такой серьёзный по жизни, как этот малыш. — Я не потерялся. — Ты сидишь там, где сидят дети, которые потерялись и ждут маму и папу. Юнги вновь осматривается, но никакого знака не видит. — Почему ты так думаешь? Тут нет никого. — Ну я же здесь? Логично. Очень серьёзный ребёнок. — Где твои мама с папой? — Пошли отдавать лыжи. — И оставили тебя тут одного? — Мне уже пять! Малыш смешно вытянул руку и показал ладонь с растопыренными пальцами. — Ты такой большой. — Да. Мне папа сказал, что я вырос на вот столько, — три пальца загнулись, — и я уже вообще скоро буду на работу ходить! Юнги вновь выдавил из себя смешок. — Как тебя зовут? — Робин. — Красивое имя. — ребёнок и правда напоминал снегиря своим красным шарфом. — А тебя? — Юнги. — Смешное имя. Оно улыбается. Юн-гииии. Робин вытянул губы в улыбку и сморщил нос. Юнги улыбнулся и заметил выпавший передний зуб. В голове мелькнула мысль. Слишком размытая, чтобы её понять. Робин вернул своё осуждающее лицо и внимание Юнги. — Короче, ты потерялся. — Нет, я просто жду своего друга. — Это который снимал тебя на видео и много смеялся? — Ты видел его? — Да, я смотрел на вас, когда папа фотографировал маму тут, на горке. — Да, это мой друг. От упоминания Хосока внутри задребезжало. Было непонятно, задребезжало от накатившей волны тепла или от вернувшихся голосов в голове. — Он хорошо катается? — Очень. — А ты плохо катаешься. — Эй! — Ты много падал. Даже я много не падаю. — Я никогда не катался до этого. — Ничего. Ты научишься. Меня папа научил, и я хорошо катаюсь теперь. — Может быть. — Я точно знаю. Твой друг тебя научит. Надо только довериться и не бояться. Папа говорит так. — У тебя хороший папа. — Самый лучший! — Робин вновь улыбнулся, — А у тебя хороший друг. — Самый лучший… Шёпот Юнги растворился в смехе Робина. Малыш поднял руку и замахал кому-то за спиной Юнги. Родители мальчика шли к ним. Женщина в сером комбинезоне махала рукой в ответ и Робин сорвался с места. Юнги смотрел им вслед, пока они наконец не исчезли в дверях комплекса, и улыбался. Робин оставил после себя лишь стоптанный снег, звонкий смех и лёгкое ощущение, что всё получится. Юнги думает об этом следующие несколько дней. У него получается встать на лыжи. Всё ещё со страхом и очень медленно, но он спускается с «лягушатника». Хосок радуется и обнимает его, а затем пихает телефон почти в нос. Юнги смотрит запись и замечает, что слева, на краю площадки, где он сидел несколько дней назад, стоит мальчик в красном шарфе. Робин на экране телефона подпрыгивает и радуется. Когда Юнги переводит взгляд на дощатую площадку, там никого нет. Возможно, он накрутил себя. Может быть это никакой не знак. Но он не может ничего с собой поделать. Эмоции стихают и вспоминать об их первой крупной ссоре уже не так больно. Думает он об этом всё ещё очень много. Словно по расписанию они заваливаются в номер после ужина и падают на кровать. Юнги любит Хосока, размазывает итальянское вино по шее и переходит на спину. Память простреливает. Дежавю. Он это уже видел. Когда им надоедает обниматься, а Хосок уходит в душ, Юнги раскидывает конечности по белоснежной смятой простыне и долго смотрит в потолок. Красное мешается со снегом. Робин. Довериться. Самый лучший. Плёнка словно сбивается, но восстанавливает свой ход. Перед Юнги, прямо на потолке, проигрываются все его счастливые воспоминания последнего года. Почти на всех такие любимые глаза, руки, плечи и улыбка. То, с чего они начали. Те невесомые дни, когда всё было так легко. Когда Юнги знал, что Хосок всегда примет его таким, какой он есть. — Твоя очередь. Проектор воспоминаний беззвучно щёлкает и отключается. Юнги также беззвучно идёт в душ. В помещении тепло и влажно. Хосок любит принимать душ в горячей воде. Юнги шлёпает голыми ступнями по плитке и забирается в кабину. Струи воды обжигают, и он вертит краны влево. Становится прохладнее. Юнги выдыхает. Внутри щёлкает вновь. До конца отпуска осталось три дня. Он даже не звонил родителям всё это время. Мама опять обидится. Ничего, она поймёт. Всегда понимала. Когда он плакал в детстве, когда впервые признался, что любит парней, когда отчислился — мама всегда была рядом. Даже вечно работающий папа всегда присутствовал на школьных концертах, много смеялся на семейных ужинах и всегда оставлял поцелуй перед сном. Юнги любит свою семью. Разве это его вина, что он живёт так, как привык? Ему никогда не приходилось беспокоиться о деньгах или последствиях своих решений. Его выбор никогда не считали за ошибку. Родители всегда были рядом. Были готовы поддержать. Делай то, что сделает тебя счастливым, сынок. Не беспокойся о других вещах. Он так и делал. Всегда. Так почему теперь он виноват в том, что живёт так, как привык? Юнги погружается в мысли всё глубже и глубже. Непроизвольно вновь возвращается к тому уставшему и разочарованному Хосоку. В тот самый день. По телу разливается сомнение. Юнги старательно трёт кожу, словно пытается смыть его с себя. Ему хочется плакать. Потому что ты как маленький ребёнок не хочешь ничего менять и капризничаешь каждый раз, когда я поднимаю эту тему. Но он ведь старается! Он застывает. Или ему только кажется, что он старается? Больно. То, как смотрит Хосок, делает больно. Словно он больше не видит в нём человека, которого полюбил. Будто Юнги недостаточно хорош. Так есть ли смысл стараться? Может, ему нужен другой — партнёр, который живёт так, как он, думает так же серьёзно, как он? Юнги опускает взгляд на красную кожу на руках. Словно видит себя впервые, и оказывается, что всё это время он, и правда, был очень маленьким. Им всегда будут недовольны. Кран поворачивается, и вода бьёт в плечи. Пена ползёт вниз, смешивается со слезами. Плевать. Он будет плакать, потому что он так хочет. Ему обидно. Всё чего он хочет — любить и быть вместе. Не бороться, не думать обо всём этом. Не плакать в душе в их первый отпуск. Слишком инфантильный, слишком безответственный, слишком беззаботный. Вообще ничего не понимает в этой жизни, не понимает её тяжести. Бесполезный. Ему можно найти замену, он знает это. Сзади стучат в дверь. Юнги резко поворачивается. В ванной никого нет. Сквозь шум воды он слышит голос Хосока. Тот весело, но неразборчиво, кричит про его любимые чипсы. Юнги не может расслышать точно. Ему просто хочется смыться с водой в слив и больше никогда не делать больно Хосоку. Голос Хосока работает лучше любого освежающего душа. Юнги никогда не думал, что ему придётся поменяться, чтобы быть с Хосоком. Люди меняются в отношениях, Юнги. Это неизбежно. Он выключает воду и распахивает двери душевой кабины, выпуская пар наружу. Берёт с полки чистое полотенце и трёт лицо, стирая слёзы и воду. Мокрые волосы каплями щекочут спину. Никто не остаётся прежним. Внутри вновь щёлкает от боли. Разочаровал. Потерял доверие. Но что ему сделать? Он вытирается насухо и бросает полотенце на пол. Срывает с крючка халат и зарывается в свежесть кондиционера. Как изменить себя, чтобы соответствовать его ожиданиям? Что сделать ради него? Юнги полощет рот и смотрит на себя сквозь туман пара. Шум за дверью усиливается. Кажется, Хосок включил телевизор. Юнги в последний раз вздыхает и поворачивается к двери. Взгляд цепляется за скомканное полотенце, брошенное посреди ванной. Ты поймёшь это. Юнги смотрит на полотенце не моргая. Внутри щёлкает в последний раз. Он наклоняется и поднимает его. Цепляет за крючок на стене и выходит из ванной. — Я заказал твои любимые чипсы и ещё всякое вкусное. Посмотрим что-нибудь? Хосок лежит под одеялом в халате и хрустит сырными шариками. Рядом — поднос со снеками, фруктовой тарелкой и полными бокалами вина. И упаковка влажных салфеток. Юнги стоит и смотрит на Хосока, который сначала довольно улыбается, а потом вдруг тускнеет и тянется к салфеткам. — Что случилось? Из Юнги вырывается смешок. Хосок недовольно смотрит на него и продолжает вытирать руки от сырной пыли. — Что? Юнги идёт к нему и аккуратно залезает на кровать. В тёплом свете лампы Хосок выглядит как то, без чего невозможно жить. Так и есть. Юнги улыбается. Блестящие глаза, острые скулы, родинка на правой щеке. Он целует её и трётся кончиком носа о чужой. — Всё нормально? — Теперь да. Он попытается. Ради Хосока. Всё сделает, что бы тот не просил. Лишь бы остался рядом. Хосок улыбается. Всё, ради этой улыбки. — Люблю тебя.