Терпение

      Это была адская неделя в подземном городе.       Впрочем, каждый день здесь всегда был немного адским. Но в данном случае все было гораздо хуже, чем обычно.       Две работы — легкие работы, как думал Вандер, — провалились одна за другой. Плохо и настолько публично, что весь Заун узнал об этом уже через день или два. Улица была полна сплетен. Со всех сторон сыпались сенсационные пересказы более или менее одной и той же причудливой истории, в которой место действия неизменно, а другие переменные искажались и изменялись по прихоти рассказчика: кто что сделал и кто в кого стрелял, чей брат, дядя, собака, двоюродный брат, был там, когда все это произошло, а чей нет. Большую часть раннего утра Вандер провел, поливая водой пятна. Пятна, которые, как всегда, оказались перед его чертовым баром.       Он устал. Он хотел проспать месяц. И даже дольше.       Но неожиданный визит, который он получил прошлой ночью от нового шерифа, был неизбежен с учетом обстоятельств. Женщина по имени Грейсон. Она была старше, чем Вандер ожидал, когда впервые услышал о ее назначении; карьеристка, страж порядка на всю жизнь, это было очевидно с самого начала.       Она говорила мягко и спокойно. Во время их встречи она очень старалась быть благоразумной. И она таковой казалась, по крайней мере, по сравнению со своим предшественником, подумал Вандер, этим гребаным животным. В этих краях никто не проронил ни слезинки, когда бывший шериф Зауна был бесцеремонно убит толпой несколько недель назад во время беспорядков в Водах, вспыхнувших, по слухам, из-за "обвинений в жестоком обращении с заключенными" (это был официальный способ описать ситуацию. Неофициальный способ — „пытки“.) Несмотря на видимость, Вандер подозревал, что даже Пилтовер не скучал по этому ублюдку; он был столь же некомпетентен, сколь и жесток с того дня, как занял этот пост шесть месяцев назад.       Как долго продержится Грейсон? Вандер не знал. Но если бы он был из тех, кто делает ставки, то поставил бы против того, что она доживет до конца года невредимой. Они никогда не задерживались надолго. Их просто назначали. Один за другим, один за другим, как в карусели.              Учитывая альтернативу, Вандеру эта женщина понравилась. Хотя "нравилась" — это слишком громко сказано. Примечательно, подумал он, что даже при его пожизненной ненависти к силовикам она каким-то образом сумела произвести на него впечатление, заставить колебаться. Он догадался, что дело в явной неприязни Грейсон к стандартному Пилтоверскому сценарию, то есть к потоку самодовольной чепухи, которую они так часто извергали. Грейсон ничуть не скромничала. И, похоже, не преминула сообщить Вандеру, что внезапный интерес Совета к внутренним делам Линий — официальная цель ее визита — был совершенно произвольным недоразумением, как Вандер и предполагал, когда увидел, как она вошла в "Каплю".       — Цикл жизни политической целесообразности.       Грейсон произнесла эти слова, презрительно скривив губы. Наверху обострялись проблемы с границами, сокращалась казна, а собственный народ вечно не желал обращать внимания на подобные вещи; Заун был излюбленным средством отвлечения внимания.       И Грейсон открыто заявляла, что они — она и Вандер — заинтересованы в том, чтобы этот отвлекающий маневр был не таким уж и отвлекающим.       Будь Вандер моложе, подобная откровенность со стороны служителя закона, ее последующая готовность к переговорам — как будто те, кто жил здесь внизу, были не просто животными, которых можно загонять и наказывать, когда им вздумается, — вполне могли бы произвести на него обратный эффект. Возможно, это его разозлило, он ожидал, что вот-вот что-то произойдет, предвидя неизбежный нож, который он найдет у себя в спине. Но, как бы то ни было, их разговор лишь заставил Вандера с острой, как бритва, ясностью осознать, насколько он устал нести бремя Линий в одиночку. Быть их глашатаем, нянькой, матерью, отцом, посредником, уборщиком.       Он очень хотел, чтобы у него все еще был партнер.       На столе лежало предложение.       Оно заключалась в следующем: иммунитет для всех Линий от намеренного преследования и садистских прихотей бродячих силовиков в обмен на торжественное обещание Вандера лично Грейсон — и его постоянное исполнение этого обещания, которое лишь подразумевало — не поднимать шума, не вмешиваться в деятельность силовиков в других районах и по возможности держаться подальше от верхнего города.       Принятие его уменьшит их доходы. Это сделает Бензо, да и весь район, чертовски несчастным. На какое-то время. Но это был вариант, по крайней мере на бумаге, обещавший относительную стабильность, которой они никогда не знали. Конец насилию в Пилтовере. Место, где можно жить, а не просто выживать. К тому же на их стороне был шериф — настолько, насколько вообще можно быть на их стороне — готовая закрыть глаза на стандартное ведение дел Линий. Очевидно, Грейсон знала, как здесь все устроено. Она хотела задать определенные рамки. Вандер задавался вопросом, действительно ли она родилась и выросла в Пилтовере.       В общем, ситуация была, мягко говоря, напряженной. Вандеру было о чем подумать. Он еще не заключил сделку, но думал о ней, позволяя ей тушиться в глубине его сознания, пока он занимался восстановлением мира в Линиях. Это было трудно. Даже труднее, чем обычно. Но в любое другое время он бы просто взялся за дело. Приспособился. Вел переговоры. Добивался лучших условий. Это было то, что он умел делать лучше всего. Он был таким, каким был всегда.       Но не на этой неделе. Господи, подумал он, неужели все это должно было случиться на этой чертовой неделе? Ну и чувство юмора у всевышней. Заставить его принять решение вот так, в один момент, когда он не мог думать ни о чем другом, кроме как об отвратительной тяжести своих решений. Его одиночестве.       Когда у Вандера было чуть меньше забот и чуть меньше седины в волосах, он не раз задумывался о том, не стоит ли закрыть бар в это время года. Ничего особенного. Он всегда был реалистом в этом вопросе. Просто на одну ночь. Одну ночь, когда он сможет отдохнуть. Где он мог бы свободно и без помех оплакивать прошлое. Конечно, это была несбыточная мечта. Вандеру никогда не удавалось осуществить ее. Всегда что-то случалось. Кто-то всегда в чем-то нуждался, чего-то хотел. А он не хотел отказываться от денег. Отказываться от денег было глупо.       А сейчас, когда дети так быстро растут прямо на глазах, он просто не мог, даже если бы хотел. Для него было немыслимо сидеть сейчас, как старая, унылая глыба, в то время как он должен был зарабатывать им на жизнь в этом месте. В то время как он должен был подавать пример Вай и Паудер, по которому они должны были жить, когда его не станет. Он должен был взять себя в руки. Он должен был вернуться к самому себе: "Последняя капля" — это не бар. Это было место для бизнеса. Вандера, детей и всех остальных. А бизнес не ждет. И не будет ждать. Ни горе, ни вину, ни ярость.       Нет, закрывать его было нельзя. Вандер мог справиться с этим. Пять долгих лет он справлялся с этим; он мог справиться и сейчас.       Во всяком случае, так он сказал себе в понедельник. Но прошло всего несколько дней, а он уже чувствовал, как распадается на части. Срываясь то тут, то там — на самых несерьезных, пустяковых вещах — и не зная, как это остановить или опередить, как оголенный провод, который бьет током, когда ты подходишь к нему с намерением починить. Детям доставалось больше всего. Вчера он набросился на Вай за то, что та нахамила нескольким завсегдатаям.       Мужчины, о которых шла речь, сидели в угловой кабинке вместе с Хаком, разговаривали слишком громко и были одеты в поношенную одежду, которая была чистой и все еще хорошо сидела. Купили ее специально. Не местные жители. Это и ребенку было понятно. Вай насмехалась над их акцентом. Майло и Клаггор подбадривали ее. Вай не раз поглядывала на бар, ожидая одобрения со стороны отца. Ждала подмигивания, смеха, чего-то еще. Вандер ничего не сделал. Он вообще ничего не говорил. Какое-то время. Но в конце концов он был с ней гораздо строже, чем следовало. Схватил ее за руку, не подумав, огрызнулся:       — Почему бы тебе не повзрослеть, мать твою?       Вай вырвалась и убежала в подвал, смаргивая с глаз яростные слезы. Мальчики последовали ее примеру, склонив головы, как побитые собаки. И, как будто этого было недостаточно, Вандер продолжал игнорировать отчаянные мольбы Паудер помочь ему за барной стойкой.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я буду хорошо себя вести, я могу помочь, если ты разрешишь.       Он даже не взглянул на нее. Просто притворился, что ее там нет. Пока она тоже не отказалась от него и не исчезла.       Прошел день, и Вандер чувствовал себя ужасно. Они все были просто детьми. Они понятия не имели, что с ним происходит на самом деле. Они знали только, что он расстроен, и хотели облегчить его состояние, каждый по-своему. Вандер знал это. Он знал. И ни черта не мог с этим поделать.       Что ему оставалось делать? Усадить их и объяснить, почему у него такое плохое настроение в последнее время, почему у него всегда такое плохое настроение, когда эта неделя неизбежно накатывает на него каждый год, оставляя его разбитым и разъяренным на чертовом мосту? Объяснить, что давным-давно у него было... что? Какой смысл рассказывать им эту историю, не рассказав ее честно? А если бы он рассказал ее честно, то каким бы он был отцом?       Они уже подозревали, что это за мир. Каким-то образом, волей-неволей, по глупому везению, им удалось пережить все самое худшее, что он мог предложить. Но теперь все должно было быть по-другому. Теперь все должно было быть лучше. Почему Вандер должен был все испортить? И ради чего? Ради его собственного комфорта и удобства? Почему Вай и Паудер — и Майло, и Клаггор, и все остальные дети, которым они, без сомнения, расскажут, — должны спускаться сюда не просто с подозрением, что в том, как их заставляют жить, что-то не так, а с непоколебимой уверенностью, что люди вокруг съедят друг друга, если им дадут хоть полшанса? Что они убьют своих братьев, как собак.       Нет, Вандер не мог рассказать им об этом. Но он не мог и дальше сваливать все на них. Это было несправедливо. Это было неправильно. Он не справлялся со своей работой. Работой, за которую он взялся добровольно, много лет назад, не зная и даже не заботясь о том, как чертовски трудно будет сделать ее правильно. От слабости собственных неудач его тошнило. От себя, от этого места, от его прошлого и настоящего, от всего. От всей этой чертовой херни.       Вот так Вандер сделал то, чего никогда раньше не делал. Он закрыл бар.       Дал своим ребятам выходной. Выпроводил Вай и Паудер вниз по лестнице, на этот раз мягко, сказав им, что должен заняться ремонтом и не хочет, чтобы его беспокоили, если только что-нибудь не горит. В шутку он предупредил Паудер, чтобы та не воспринимала слова о пожаре буквально; Паудер серьезно кивнула ему — слаще некуда, — а Вай улыбнулась, и это было облегчением. Он поцеловал их обеих в лоб и ушел. Пообещал себе, что завтра же сядет с Вай и извинится перед ней за свой поступок. За то, что вот так схватил ее. Он больше так не поступит.       Но это завтра. Сегодня же он решил скоротать время, занявшись ремонтом, который все время откладывал. Медленная, скучная работа, которая поможет ему справиться с разочарованием; сделает из него человека, который не будет кричать на своих детей. Он починил кран в уборной. Он уже несколько недель обливал водой всех посетителей. Заделал дыры в задней стене — остатки прошлогодней драки. Или позапрошлой? Он не мог вспомнить. Но все равно заделал. Затем заколотил разбитое окно у выхода. Вытер лоб и отошел в сторону, чтобы полюбоваться, когда все было сделано.       Сегодня ничего не разобьется, подумал он про себя. В этом было что-то успокаивающее.       Так и проходила ночь отдыха и траура. Когда у Вандера закончилась, так сказать, работа над большой картиной, он передохнул, размял спину, поискал, чем бы еще заняться. Выпить было заманчиво. Более чем заманчиво. Но столешница бара действительно нуждалась в протирке. Он очистил ее, выбросив пустые стаканы в раковину. Они уже давно скопились. Потом он вспомнил о дверце шкафа позади себя. Она не закрывалась уже несколько недель. У него будет время выпить позже.       — Добрый вечер, — послышался голос мужчины.       Голос донесся издалека, после того, как Вандер некоторое время простоял за барной стойкой, пытаясь открыть шкафчик. Он извиняюще махнул рукой на стойку, но вставать не стал.       — Извини, приятель, — позвал он. — Сегодня мы закрыты. Приходи завтра, и я налью тебе бесплатную пинту.       — Закрыто, — сказал мужчина. — В будний вечер.       — Ага.       — Ц. Это плохо для бизнеса.       Вандер закрыл глаза. Тон у мужчины был вальяжный и надменный — опять один из этих невыносимых типов из другого города, не так ли? Он хотел поболтаться здесь часок-другой, а потом, как и планировалось, отправиться наверх. Непродуманная поездка, но Вандеру было не до того, чтобы давать советы по этому поводу.       — Надеюсь, что нет, — бодро ответил он. — До завтра, приятель.       Прошло некоторое время, в течение которого Вандер не обращал внимания, а потом и вовсе забыл о незваном туристе в своем баре. Он продолжал копаться в шкафу. После последней покраски, которую они с ребятами провели, на его краях осталась твердая печать из пигмента и лака. Удалить это сочетание оказалось довольно сложно, по крайней мере, без того, чтобы не разорвать эту жалкую вещицу на части из-за пустяка. Ему нужен был нож. Ему нужно было выпить.       Сначала нож, подумал он, потом выпивка. Затем раздался голос.       — Почему сегодня?              — А? — сказал Вандер.       Это был тот же человек? Он все еще здесь?       — Почему бар закрыт? — спросил мужчина.       И Вандер вздохнул, опустился на пятки, теперь уже в полном раздражении.       — Брат, — сказал он, — Я не знаю, в чем твоя проблема, но я тебе сказал: мы закрыты, так что отвали, лады? Найди себе другое место, чтобы...       Ранее Вандер по привычке погасил почти весь свет в «Капле». В данный момент он мог ориентироваться здесь вслепую, а когда оставался один, освещение ему было ни к чему. В данный момент была включена только бледно-желтая лента, проходящая под краем барной стойки, за которой он стоял, и то лишь для того, чтобы лучше видеть этот чертов шкаф. Широкая полоса темноты, составляющая остальную часть бара, сразу же создала проблему, и он поднялся на ноги, намереваясь вытолкнуть человека.       Вместо человека Вандера встретила темная тень в дверном проеме. Ее освещали бледно-зеленые лампы снаружи. Человек, которому она принадлежала, был стройным, неподвижным и странно раскосым, наклоненным на одну сторону, как полумесяц ногтя. Несмотря на четкость силуэта, он прекрасно вписывался в окружающую обстановку — если бы он не заговорил, Вандер мог бы и вовсе его не заметить.       Вандера охватил легкий озноб. Как долго этот человек стоял здесь и наблюдал за ним? За этим быстро последовало более насущное беспокойство: Вандер запер дверь. Он был уверен в этом. Он запер ее несколько часов назад.       — В чем дело? — спросил Вандер. Он выпрямился во весь рост и отвел плечи назад. — Убирайся.       Мужчина ничего не ответил. И это, в сочетании с его безликим видом, немного нервировало даже Вандера. Под предлогом запихивания тряпки под прилавок он положил руку на заряженную винтовку, которую держал там же. Он подумал о том, чтобы предупредить Вай и Паудера с помощью кнопки, которую Паудер вмонтировал в стойку на прошлой неделе, но решил воздержаться. Он вел себя глупо. Это был один хрупкий на вид парень, сколько проблем он мог доставить? Если понадобится, Вандер сможет переломить его пополам еще до того, как он окажется в подвале. Лучше дать девочкам поспать.       — Не удивительно, что ты удержал это место на плаву, — наконец произнес мужчина. Его черная безликая голова начала двигаться то в одну, то в другую сторону, как у сидящего короля. — Выглядит лучше, чем я себе представлял. Работы на стороне, должно быть, много. Рад за тебя.       Он был безликим, если бы не один красный глаз, который, когда он повернулся, застал Вандера врасплох, как мигающий знак, обещающий опасность. Вандер наслушался достаточно историй, чтобы понять, что в этом случае ему следует действовать более осторожно. Это было бы разумно. Какая-то его часть знала это.       Но еще большая часть хотела найти оправдание.       — Ближе к делу, — сказал он. — Если ты здесь для того, чтобы вымогать у меня деньги, как ты это делал с остальными на улице, поверь, ты зря потратишь время. Никто не будет заниматься этим дерьмом в моем...       Тень начала идти, как только Вандер сказал "вымогать". Он двигался медленно и леденяще, подумал Вандер, наблюдая, как тот приближается, но прежде чем он успел закончить свои слова, человек шагнул на свет и лишил его возможности продолжать. Он забыл, где находится. О чем они говорили. Обо всем.       — Здравствуй, брат, — сказал Силко. — Рад тебя видеть.       Вандер не мог придумать, что ответить.       Он слабо произнес:       — Ты говоришь... по-другому.       Он не знал, что ожидал услышать от Силко, но уж точно не смех. Даже это звучало неправильно, подумал Вандер, — короткое, низкое, грохочущее нечто. Силко провел пальцем по стойке и осмотрел грязь.       — Представь мое удивление, — сказал он. — Когда мне впервые удалось заговорить. Не мог себя узнать.       — Послушай, — сказал Вандер. У него была обратная проблема: слишком много нужно было сказать. — Ты должен знать, что я не хотел... — он поморщился; нет, он хотел, вот в чем была проблема, черт возьми. — Я хочу сказать, я не должен был...       — Не извиняйся, — резко сказал Силко, опуская руку. В его неповрежденном глазу вспыхнуло что-то похожее на гнев, а другой вперился в Вандера, как прицел. Затем его лицо разгладилось, обретя леденящее спокойствие. — Это было прекрасно. Ты все испортишь, играя в раскаяние.       — Что? — ошеломленный, Вандер не знал, с чего начать. — Ты думаешь, я тебе лгу? — спросил он; это было важнее всего. — Силко, мне очень жаль. Я понимаю, что сейчас это мало что значит, но я все еще...       Он осекся, увидев, что рот Силко сжался в тонкую, жесткую линию. Ожидая, что не совсем ярость вспыхнет снова, Вандер дал возможность высказаться, чтобы Силко выразил свое мнение, каким бы оно ни было, каким бы запутанным оно ни было; все, что он хотел. Но ничего не произошло. В глазах Силко не было ни капли гнева, ни ненависти, ни даже неприязни. Он смотрел на Вандера так, словно тот был просто предметом любования.       Прошло несколько минут, и никто из них не заговорил. Затем Вандер обогнул барную стойку, и Силко двинулся вместе с ним — в тандеме, прочь от него, как внимательный партнер в танце. Вандер остановился. Не стал преследовать. Просто смотрел, как его мертвый друг садится за стол в кабинке, спиной к бару, рядом с окном, которое Вандер заколотил несколько часов назад.       — Ты предложишь мне выпить или я должен налить сам? — спросил Силко через мгновение.       Вандеру показалось, что он только что отступил. А теперь обнажает спину — для чего? Загладить свою вину? Неужели Силко боялся его? Одна эта мысль была невыносима, словно он прижал руку к раскаленной печи.       Но если за прошедшие годы Силко стал тем, кем, как подозревал Вандер, он был, то в то, что он мог кого-то бояться, было просто невозможно поверить. Этот человек держал в тисках весь подземный город. Мерцание был повсюду, усугубляя каждую из бесчисленных проблем. Головорезы этого человека наводили ужас на улицах; они были жестоки, непомерно. И безжалостны, что было в новинку даже для Зауна.       Как все это было возможно?       Силко зажег тонкую сигару, щелкнул зажигалкой, и в темноте возникла яркая вспышка. Дым поплыл вверх, вверх и в сторону, клубясь над головой. Вандер уставился на череп своего друга, жалея, что не может вскрыть его. Хотел бы он заглянуть внутрь. Выудить что-то, хоть что-то, с помощью чего можно было бы распутать правду — правду о том, чего хотел Силко, что с ним случилось, почему он так себя вел, где, черт возьми, он был — без того, чтобы Вандер просил об этом, без того, чтобы он танцевал вокруг него. Он не мог спросить. А если бы и мог, то догадывался, что Силко не даст ему прямого ответа. Он никогда не любил прямых ответов. Но выпить было бы неплохо, чтобы все-таки начать танцевать.       — Хорошо, — сказал Вандер. — Что тебе принести?       Силко беззаботно махнул рукой.       — Сегодня выбор бармена. Удиви меня.       Голос его звучал дружелюбно; может, Вандеру показалось?       Как если бы Силко мог исчезнуть, если за ним долго не наблюдать, Вандер не сводил с него глаз, пока доставал из-под стойки пару фужеров и наполнял их красным вином; дешевым и веселящим, как и предпочитал этот мужчина в тех редких случаях, когда выпивал. Но Вандеру не стоило беспокоиться, потому что Силко почти не двигался. Он просто сидел и молчал, не выпуская ничего, кроме дыма. Приблизившись с напитками в руках, Вандер вошел в расширяющееся едкое облако и ненадолго остановился. Аромат. Как его собственная смесь. Ту самую, которую он собрал много лет назад из смеси дерьма, купленного на улице, и неплохих трофеев контрабанды Бензо.       Еще один плод его воображения? Должно быть. Как бы Силко это провернул?       — Пахнет как моя заначка, — сказал Вандер, садясь и протягивая Силко свой стакан.       Силко стряхнул сигару за край стола. Пепел упал на пол.       — Правда? — сказал он.       Он перекинул руку через спинку стула рядом с собой и откинулся на спинку кресла, скрестив одну ногу с другой.       Они снова погрузились в молчание, а Силко продолжал курить. Он выпил раз или два, но не более того. Вандер не мог сказать, узнал ли он вино и понравилось ли оно ему; он смотрел на Вандера, не проявляя никаких чувств. К тому времени, когда Вандер начал терять терпение — когда с ним вот так играют, когда на него смотрят так пусто и внимательно, — сигара Силко была наполовину докурена.       — Ты скажешь мне, чего ты хочешь? — жестко спросил Вандер. — Или мне начать гадать?       — Хочу? — Силко сказал это так, словно они говорили на разных языках. — Говорю "привет".       Выражение его лица. Ровное, безразличное выражение. От этого что-то в Вандере задрожало, а потом начало трещать.       — Давай-ка я проясню ситуацию, — твердо сказал он. Он больше не чувствовал себя уверенно; он чувствовал себя как на канате. — Я не слышал от тебя ни слова уже несколько лет, а ты говоришь мне, что явился посреди ночи, чтобы поздороваться? — его голос постепенно повышался сам собой. Под конец он уже кричал. — Боги, я думал, что ты уже мертв, Силко, ты это понимаешь?! Почему ты просто не...       Громкий звон раздался в пространстве между ними, от стен рядом; Вандер услышал себя, слишком поздно, он оборвал себя, но это не помогло в том, что последовало: ярость, горе и вина хлынули через него и слились в оглушительный, позорный хор, а Силко наблюдал, как он распадается на части, более неподвижный, чем могильный холм. Вандер не мог больше смотреть на него. Он отвел взгляд, покачал головой и позволил комнате исчезнуть. Попытался вернуться в себя.       Не ему было злиться на все это. Он знал это. Он не имел права; он сделал то, что сделал, и ему придется с этим жить. Даже несмотря на то, что Силко был здесь. Даже если он был жив. Даже если он был жив, в то время как Вандер тратил годы, убеждая себя, что это не так, говоря себе, что Силко больше нет, что именно поэтому он не отвечает на попытки Вандера связаться с ним, что его нигде нет — потому что мысль о том, что его самый дорогой друг в мире мертв где-то в гребаной канаве, где никто никогда не догадается найти его, оплакать, вспомнить, было легче переварить, чем ужасную, тошнотворную правду, которую Вандер увидел на бесстрастном лице Силко мгновение назад: что Силко не избавлял его от страданий в течение пяти долгих лет по той простой причине, что не хотел иметь с ним ничего общего.       Это был какой-то сон, подумал Вандер. Какой-то кошмар. Чтобы Силко был жив для всех остальных в этом мире и мертв только для него.       И все же он не имел права злиться.       Он потер лоб и тяжело вздохнул. Другую руку, сжавшуюся в кулак на коленях, он заставил разжать. Чтобы было чем заняться, он достал трубку и принялся набивать ее; при этом он не отрывал глаз от задачи, словно она требовала всего его внимания. Трубка засияла голубым светом, когда он зажег ее безвкусной зажигалкой, лежавшей на столе.       — У тебя лучше получается, — сказал Силко. — Похвально.       Вандер выдохнул в воздух струйку дыма; на мгновение Силко затерялся в нем, прежде чем он осел.       — Рад произвести впечатление, — бесстрастно сказал он.       Силко наклонил голову.       — Мне говорили, что терпение — это результат возраста.       — Да? — сказал Вандер. Он выпустил еще одно облако, направленное через стол. — Тогда ты, должно быть, стар, как черт.       В дымной темноте было трудно сказать. Трудно было бы сказать и при свете, учитывая объем шрамов, покрывавших его призрачное, исхудавшее лицо, но Силко, похоже, улыбнулся на это. Беззубая, незаметная, как и все его интимные улыбки. Он был похож на самого себя. Это стало настолько знакомым для Вандера, что он рефлекторно потянулся за нитью газовой лампы, висевшей над ними. Он хотел видеть, хотел, чтобы он был на свету. Ему нужен был его друг.       — Оставь, — сказал Силко.       Тон не допускал ни улыбки, ни спора. Вандер опустил руку.       — Что случилось? — спросил он, не в силах сдержаться.       — Случилось?       — С твоим глазом.       — Хм, — сказал Силко.       Он переключил внимание на исчезающую сигару между пальцами, не желая отвечать.       — Болит? — спросил Вандер.       Это было чересчур; они не были друзьями. Но он слишком долго тянул с ответом. Он хотел задать его сразу же, как только увидел лицо Силко.       Он наблюдал, как Силко сделал последнюю затяжку и медленно начал гасить сигару, скручивая ее и вкручивая в столешницу, оставляя на ней черный след. Некоторое время он не смотрел на Вандера. Затем, без предупреждения, та же нежная рука, которой он затушил сигарету в потрепанной мебели Вандера, схватила его за предплечье, лежащее на столе, и дернула его.       Конечность оказалась на весу. Вандер потерял равновесие и накренился; трубка выпала у него изо рта. Дальнейшее не имело преамбулы: Силко вонзил большой палец в центр кожаного браслета, который Вандер носил с тех пор, как они виделись в последний раз. Раскаленная добела боль зашипела и заискрилась. Она прошла по всей длине руки Вандера и отдалась в его шее, подобно беспочвенному току, проходящему сквозь воздух. Он не мог говорить. Не мог дышать. Если бы он мог не думать о боли, то заметил бы, что сила Силко не совсем человеческая. Может быть, он вспомнил бы, что надетые на нем браслеты можно принять за броню.       — Что случилось? — негромко спросил Силко. Из-за дикого шума в ушах Вандеру было трудно его расслышать. — Зажило как новенькое или все еще болит, брат? — он наклонился над столом, обнажив кривые зубы в тихом, жестоком оскале. — Как ты думаешь, Вандер, что происходит, — выплюнул он, — Когда их стоки смешиваются с кровью человека?       Застыв в агонии, распростертый и раздавленный, Вандер не сдвинулся ни на дюйм. Он мог. Он знал, что мог; это была одна из единственных вещей в мире, которые он все еще знал. Но по какому-то упрямому инстинкту он отказался и начал потеть от усилий не шевелиться, а Силко, словно подстегиваемый этим, все продолжал и продолжал вонзать в него палец. Боль нарастала. Становилась невыносимой. А глаза Силко стали изучать лицо Вандера с раскаленной, безжалостной свирепостью, которая, казалось, вытекала из него, полностью сформировавшись, пока рука Вандера не оказалась почти парализованной под его ладонью.       — Болит? — спросил Силко.       Браслет прогнулся и треснул. Резко вдохнув, Вандер отдернул руку, чтобы не броситься на стол, как зверь. Силко тут же отпустил его, спокойно протянув ладонь, как будто Вандеру нужно было только попросить его остановиться. Он отступил. Принял прежнее положение, облокотившись одной рукой на стул и скрестив ноги.       — Вода, — прохрипел Вандер. Как только одурманивающая дымка в его голове рассеялась. Рана пульсировала в такт с кровью, словно сердце жило в ней. Он был наполовину тверд.       — Это была вода, — повторил он.       Из глаз Силко исчез предвкушающий огонек. Он рассеялся, сменившись ничем. Он потягивал вино и бесстрастно наблюдал за Вандером, как торговец за своим товаром.       — Что с кожей под браслетом? — спросил он, подбородком указывая на сломанную скобу браслета.       Вандер задумался.       — Полна дыр, — честно ответил он.       — Хм, — сказал Силко. — Как и все мы,       Он сделал еще один глоток и отвел взгляд.       — Силко, — сказал Вандер.       Он был внезапно измучен всем этим. Какой в этом был смысл? У них больше не было ничего, что стоило бы делить, кроме призраков и боли.       — Посмотри на меня.       Как и было велено, глаза Силко вновь впились в него.       — Что тебе от меня нужно? — спросил Вандер.       Силко на мгновение уставился на него, а затем издал фальшивый, усталый вздох.       — Это единственный вопрос, который ты можешь задать?       — А какой еще может быть вопрос?       — Умный человек начнет с очевидного.       Он имел в виду: ты об этом не спрашивал. Мерцание. Великое гребаное детище Глаза, слон в комнате; Вандеру было противно об этом думать. Это было очевидно, подумал он. Но ведь Силко пришел сюда не за очевидным, верно? Он пришел не для того, чтобы обмениваться историями о страданиях или принуждать Вандера к услугам; он уже знал, что Вандер думает по этому поводу. Он знал с тех пор, как Вандер отвел его к реке. Он знал, что ему придется убить Вандера или отпустить его, чтобы поглотить "Каплю" в свою машину гниения, и для этого не нужно было сидеть напротив него с напитком в руке и выкладывать их гнусные отношения на стол, как труп, который они вытащили из земли.       Нет. Человек, который годами управлял в округе мерцанием, был слишком искусен для таких бесполезных уловок, не так ли? Вандер был бы уже мертв, если бы он хотел именно этого.       Почему же он не умер? Почему Силко был здесь?       Тогда Вандер заключил с самим собой пари. Это был определенный риск. Но все ставки были рискованными. Это был вопрос подстраховки, подумал он, и он уже достаточно подстраховался. С новой решимостью и не обращая внимания на завуалированные колкости и уворачивания Силко, он решил просто перейти к делу. К черту.       — Ты не хочешь извинений, — сказал он. — Это справедливо. Ты почти не хочешь разговаривать. Ну и ладно. Но и драться со мной ты, похоже, не хочешь, хотя и жаждешь, чтобы мне было больно. Так чего же ты хочешь? — спросил Вандер с легкой ноткой в голосе. — Что нам двоим остается делать вместе? Ты действительно хочешь просидеть здесь всю ночь, не говоря ничего стоящего? Потому что, по-моему, это чертова пустая трата времени. Брат.       — Если тебе не нравится моя компания, — деликатно сказал Силко. — Ты можешь попросить меня уйти.       Да, подумал Вандер. Мне нравится.       — Нет, — сказал Вандер. — Я предпочитаю правду. Ты пришел сюда, потому что хочешь, чтобы тебя трахнули?       Наступившая тишина была похожа на погружение в глубокую воду. Глаз Силко слегка подергивался, но он никак не реагировал. Безукоризненная искусность этого молчания сама себя подрывала — она лишь укрепляла уверенность Вандера в том, что он прав. Иначе почему бы Силко все еще был здесь, подумал он, так чертовски довольный тем, что пялится на него, пока он тычет и тычет, а Вандер извивается?       — Что касается вопросов, то этот еще более тривиальный, чем предыдущий, Вандер, — скучающим тоном сказал Силко. Он переместился в кресле, раздвинул ноги и приблизился, как гадюка. — Я открою тебе один секрет, — сказал он. Он поднял два костлявых пальца. — Для управления подобным местом необходимы две вещи. Монета и проницательность. Я слышал, что тебе, как всегда, не хватает первого. И теперь я вижу, что тебе не хватает второго, — Он скорчил сочувственную гримасу, словно все это его огорчило, и сказал: — Ты потерял хватку, — и снова откинулся на спинку кресла, как прежде. — Очень жаль. Ты уже назначил преемника?       Вандер улыбнулся.       — Расскажи мне кое-что, — сказал он, наклоняясь, чтобы поднять трубку. — Насколько легко знаменитому "Глазу Зауна" поймать случайный секс в этом городе?       На этот раз он не дернулся. Не было ничего. Кроме терпеливого человека.       — Готов поспорить, что это чертовски трудно, — торжественно продолжил Вандер. — То есть, — усмехнулся он, — Временами это трудно даже для меня, а ведь я нравлюсь большинству здешних обитателей. Им часто нравится трахаться со мной, но ты... — он издал низкий свист. — Как же тебя боятся. Если мужчины мочатся при одном упоминании твоего имени, как ты собираешься затащить хоть одного в постель? Так вот, страх... — он указал трубкой на спокойное лицо Силко, делая вид, что размышляет, а затем принялся постукивать трубкой по столу, чтобы очистить ее. — Это может тебя завести. Во всяком случае, первые несколько раз. Но ведь не постоянно, правда? — он поднял глаза и встретился с ним взглядом. — Мне было бы скучно. К счастью, я всего лишь обычный человек. И обычный человек пошел бы к Бабетте. Но не ты. Ни за что. Если ты пустишь в свою постель человека из такого места, он обязательно воспользуется этим, чтобы залезть тебе в голову, верно? "Это слишком большой риск, Вандер, зачем делать такую глупость?" — выражение лица Силко дрогнуло. — Не говоря уже о том, что теперь у любого человека здесь, внизу, будет стимул убить тебя там, где он тебя трахнул, только чтобы добраться до приза, которым ты так радостно хвастаешься перед всеми нами.       Вандер вздохнул, как бы удрученный мыслью об этой борьбе. Он начал набивать трубку заново, не сводя взгляда со своего дорогого друга.       — Знаешь, мне кажется, ты давно не ебался как следует, — сказал он. — У тебя не было хорошего траха, не такого, который тебе нравится. Должно быть, это ужасно.       — Понятно, — сказал Силко в затишье. В руке, которая лежала на стуле, он начал чиркать зажигалкой, вращая ее по медленной орбите между пальцами. — Могу лишь предположить, что с тобой я, по крайней мере, чувствую, что риск, который ты только что описал, уже миновал, а? Так что, — пожал он плечами. — Почему бы и нет, — Он кивнул, словно принимая рассказ. — Надо отдать тебе должное, это убедительно. Хотя, — сказал он с тоскливым придыханием — интересно, правда ли это? — Его голос приобрел зазубренный оттенок: — Ты уже утолил жажду крови, Вандер, или хочешь еще раз?       Наживка была заброшена, но Вандер на нее не клюнул. Он даже не вник в вопрос, заданный Силко; он знал, что будет лучше. В изменившейся манере Силко, как ему показалось, прослеживалось влияние того, как они бросались словами туда-обратно, в этой внезапной суетливости и слабых попытках ответить. Как будто Вандер мог устроить настоящий конфликт, как будто он мог возникнуть из-за злости. Как будто Вандер снова причинит ему боль без его просьбы.       — Верно, — согласился Вандер, подыгрывая ему. — Ты меня ненавидишь, не прощаешь, но все равно хочешь меня трахнуть, я понимаю. Правда. Не могу представить, как тебе одиноко в этой роли, которую ты играешь. Я тебе сочувствую, — серьезно сказал он, и это было искренне, хотя нельзя было сказать, что это произвело впечатление. Он продолжил. — Но я немного удивлен, наверное. Что после всего этого ты действительно хотел только этого. Мог бы просто попросить об этом. Несколько часов назад. Месяцы назад, годы назад. Когда бы это ни было, когда все это началось. Я бы даже согласился. Ради старых времен, если не больше. А ты... ну. Возможно, сейчас у тебя было бы гораздо лучшее настроение.       Несколько секунд прошло в тишине, если не считать шипения трубки, которую продолжал раскуривать Вандер. Затем Силко наклонился и аккуратно опустил зажигалку.       — Советую подумать, — пробормотал он. — Твоя самонадеянность ослепляет тебя. Так было всегда. Однажды из-за нее тебя прикончат.       — Моя самонадеянность? — Вандер рассмеялся; он уже давно не слышал ничего настолько смешного. — Ты входишь сюда как гребаный государь, как те люди, которых мы мечтали задушить в своих постелях, и ждешь, что я прислушаюсь к подобному предупреждению? И при этом ты, блять, даже не можешь признаться мне, что единственная причина, по которой ты здесь — это горячий член? — он опустил руку на свой пах под столом. — Он прямо здесь, никуда не денется. Не хочешь подняться наверх и...       В ответ, как взорвавшаяся бомба:       — С чего ты, блять, взял...!       Он прервался, увидев, как Вандер отпрянул от него, ухмыляясь, получая удовольствие от того, что наконец-то смог повернуть нож.       — Да ладно, — сказал Вандер серьезным тоном. — Что там ты говорил про возраст?       Это было удивительное зрелище — наблюдать, как ярость из лица Силко вытекает, словно из открытого стока. Все эти разговоры о возрасте, когда он всегда мог это сделать. Даже когда они были мальчишками.       Они дрались. В настоящих, отчаянных драках, будь то с силовиками или с кем-то еще, кто ошибся, переступив через них, через Заун; им разбивали носы, отшибали внутренности и ставили синяки, они тяжело дышали и отхаркивали кровь, и каким-то образом Силко возвращался к нормальной жизни почти сразу после того, как они убегали с места происшествия. Ярость покидала его. Он так захотел. Вандер восхищался этим еще тогда. Контроль Силко. Его терпение. Как он мог упорно тянуться, тянуться и тянуться, не желая сгибаться, не говоря уже о том, чтобы сломаться. Теперь же, когда контроль пошатнулся, обнажившись, Вандер испытал такое волнение, какого не испытывал уже много лет. Какое-то блаженство. А когда Силко оттолкнулся от стола, чтобы провести рукой по волосам, Вандер вдруг вспомнил, как волосы Силко, которые он всегда держал длинными, с тех пор как они с Вандером впервые встретились, раньше выглядели намотанными на кулак.       Силко фыркнул. Он сидел, сгорбившись, сложив руки на коленях. Он смотрел в сторону.       — Как дети? — спросил он.       Это было похоже на удар по лицу.       — Что ты сказал?       — Девочки Фелиции, — он снова повернулся к Вандеру с ободряющим, открытым выражением лица, словно пытался прояснить забывчивость Вандера и не более того. 1 Самой младшей, наверное, сколько сейчас? Девять? Паудер, да? — он прищелкнул языком, как будто его перебили. — Такое глупое имя для ребенка, я говорил об этом Фел; они внизу?       — Не говори о моих гребаных детях.       Он выпалил это с резким, рычащим звуком. Вандер не хотел этого говорить. Он никогда не хотел так опускать руки, выставлять на всеобщее обозрение природу их отношений. Это была катастрофическая ошибка. Он еще некоторое время не будет знать о ее последствиях. И уж точно не знал этого сейчас, укутанный в свою защиту и кипящее презрение.       Улыбка, украсившая лицо Силко в ответ, не нуждалась в свете. Его голос был пропитан ею, подслащен ею, даже когда она скользнула по позвоночнику Вандера, как скрежет гвоздя.       — Рад тебя видеть, Вандер, — сказал он.       Он поднялся со своего места.       Это вывело Вандера из состояния ярости.       — Что? — сказал Вандер. — Это все?       Силко стоял над ним, осушая остатки вина. Откинув голову назад, Вандер впервые заметил, как высоко поднялся воротник рубашки Силко, закрывая кожу до самой челюсти. Были ли это следы? Прежде чем он успел рассмотреть все получше, Силко зашагал прочь. Неторопливой и живописной походкой, словно у него было все время в мире, чтобы добраться туда, куда он направлялся. Вандер понял, что не может вспомнить, всегда ли так двигался Силко. Да и не могло так быть. Они никогда не были в достаточной безопасности для этого.       — Ох, — Силко изящно повернулся на пятках, сцепив руки за спиной. — И последнее.       Его глаза блестели, как маяк в темноте.       — Капитуляция перед Пилтовером не обеспечит безопасность Линий, — сказал он в открытую. — И если бы ты был честен с самим собой много лет назад, то, возможно, знал бы это и тогда. Ты хочешь стать лидером для своего народа? — спросил он категорично. — Тогда ты не можешь позволить себе заниматься самообманом. Домашний пес всегда будет только прислугой, не забывай об этом.       — Как ты... — Вандер нахмурился, когда до него дошло, что все так очевидно. — Значит, это правда. Ты платишь полиции.       Лицо Силко не дрогнуло. Но он выглядел вполне удовлетворенным собой. Он был доволен — самим фактом этого, тем, что подчинил силовиков своей воле, — заметил Вандер.       — Это объясняет, как тебе удавалось многое спускать с рук, — продолжил Вандер, поднимаясь на ноги. — Должен же быть кто-то высокопоставленный, если он делится с тобой такой информацией. Кто это, шериф? Нет... она не похожа на такого человека. А они должны казаться такими, не так ли, иначе они могут донести на тебя. Не могут рисковать. Все может осложниться.       Силко склонил голову набок, молча наблюдая за приближением Вандера.       — Это тот, другой, — сказал Вандер, останавливаясь и нависая над ним. — Тот, который всегда приходит сюда, размахивая своим членом и поднимая шум. Выбивает дерьмо из детей. Не так ли?       — Ты всегда был умнее, чем кажешься, — сказал Силко. Это прозвучало почти с любовью. Он посмотрел на возвышающееся лицо Вандера, совершенно неподвижно и, казалось, бесстрашно. Еще одно зрелище, такое же старое, как и первое; оно заставило сердце Вандера, живущее в его руке, вздрогнуть и ожить вновь. — В связи с этим я бы посоветовал тебе еще раз подумать, прежде чем совершить грубую ошибку. Не все оплошности можно исправить, не в таком месте, как это. Не будь дураком.       Вандер наклонился. Их лица сблизились. Он слышал ровное, размеренное дыхание Силко. Вдох, выдох и снова вдох.       — Ты мне угрожаешь? — спросил он.       И почувствовал себя бесконечно снисходительным. Хотелось улыбнуться. Но Силко улыбнулся — как-то по-новому, странно, пугающе. Он подманил Вандера ближе, словно собираясь поцеловать, и Вандер склонился перед ним, повинуясь, словно его подталкивала невидимая рука, лежащая на спине. Силко повернул голову и заговорил ему на ухо.       — Разве ты не достаточно стар, чтобы понять разницу между угрозой и замечанием? — спросил он.       Его приоткрытый рот коснулся шеи Вандера. Затем Силко исчез, неторопливо шагая к выходу.       — До встречи, Вандер, — сказал он. — Спасибо за выпивку.       Вандер смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Он не мог с уверенностью сказать, сделала ли ночь отдыха и траура его неделю лучше или хуже.       Как всегда, он подозревал, что хуже.