Пусть наше время найдёт нас

Там, где мечтали о священной земле,

Те люди, что пропали во тьме

Идущих сквозь зыбкий песок

Ждёт вечная участь оков.

Эрвин чихнул. Вот так просто — взял и чихнул. Еще погодя секунду — кашлянул. И только потом несмело открыл глаза, смаргивая и стряхивая с лица песок. Откуда он тут взялся? Эрвин недоуменно сел и огляделся. Везде был песок — справа, слева, сзади и впереди, убегая вдаль огромными сыпучими барханами, целовался с бархатно-черным небом, усыпанным застывшими зеленовато-бирюзовыми всполохами. «Как же много песка», — озадаченно подумал Эрвин. Задумчиво провел рукой по волосам, счищая затерявшиеся в прядях песчинки. Пожевал губу и вдруг спохватился — рука-то была правая. Он пощупал ее другой рукой, левой, на пробу, чувствуя собственную плоть под тканью форменной рубашки. Рука была настоящая. Живая. Эрвин смутился. Запоздало схватился за бок, в котором, кажется, ещё недавно пульсировала отчаянно острая боль — ничего. Ни крови, ни боли, обычный бок самого обычного Эрвина. Это уже совсем сбивало с толку. Он медленно поднялся, выпрямился и подозрительно осмотрелся. Вокруг было совсем пусто, только песок и удивительное небо, расцвеченное переливчатыми пятнами. — Нравится? — вдруг сказал кто-то. Эрвин обернулся. Смерил недоверчивым взглядом маленькую девочку в простеньком платьице. Девочка в ответ смотрела пытливо, изучающе, без тени насмешки. Эрвин рассеянно кивнул. Они ещё немного помолчали, и он вдруг решился озвучить свои догадки: — Я умер? — Да, — так просто подтвердила девочка. — Ага, — рассеяно отозвался Эрвин. Постарался вспомнить. Зеленые паруса взметнувшихся плащей. Крылья свободы, реющие над павшими разведчиками. Топот лошадиных копыт и испуганное ржание. А после — крики, грохот от волны падающих камней, металлический привкус крови, забытье. Взгляд пронзительно серых глаз, чужое прикосновение к собственному запястью, вспышка. — Он тебя отпустил, — пояснила девочка. — Да, — согласился Эрвин как-то сокрушенно, ещё не понимая до конца, как ему относиться к собственной смерти, — пожалуй, это было правильно. — Ты можешь подождать его тут. — А долго? Девочка пожала плечами, вскинула руку и обвела ею песочные барханы: — Здесь время эфемерно. Год на Земле пролетает тут за секунду и наоборот, точно никто сказать не может. — Ясно, — Эрвину ничего не было ясно, но он сел на песок и обхватил колени в твердей уверенности сидеть тут пока… пока что-нибудь не случится. Он взрослый мужчина, ему почти сорок, но ему всё ещё позволительно иногда теряться в собственных мыслях. Девочка куда-то пропала. Эрвин потрогал песок, набрал его в пригоршню и принялся наблюдать за тем, как он сыпется сквозь пальцы обратно. Рядом с Эрвином на землю вдруг опустился незнакомый мужчина. Эрвин посмотрел на него, чужие глаза за стеклами строгих очков ни о чем ему не говорили. — Я Гриша, Гриша Йегер, — представился мужчина. — Ага, — кивнул Эрвин, — значит, всё из-за тебя. — Пожалуй, что так, — согласился Гриша, — ты злишься на меня? — Нет, — спокойно сказал бывший командующий Разведкорпусом, — а я должен? — А как же дневники? Я ведь утаил важную информацию и все такое, воспитал сыновей — один сделался предателем, другой живет собственными мечтами о свободе, а на самом деле оба — рабы своих желаний, — развел руками Гриша, — твой отец умер, отстаивая идею, которая в итоге оказалась правдивой. По-моему, у тебя достаточно оснований ударить меня. Эрвин рассмеялся. Сжал кулак, чувствуя грубую текстуру песчинок, щекочущую кожу, разжал, высыпал: — Мы уже умерли, не так уж это и важно. — Ясно, — раздосадовано кивнул Гриша. — А в тех дневниках что было? — все-таки спросил Эрвин. — А разве тебя это сейчас волнует? — Нет, но я хотел бы знать, в шаге от чего я умер. — Заметки о жизни за стеной, — махнул рукой Гриша, — вы все жили на острове, а за ним — море, много моря и совсем другой мир. Там тоже люди, немножко другие, но такие же жестокие и алчные. — Ясно, — кивнул Эрвин, — теперь всё понятно. — Что понятно? — не понял Гриша, но Эрвин уже поднялся с песка и медленно зашагал по бархану прочь, — ты куда? Разве ты не хочешь поговорить? Узнать про секреты человечества?… Крики Гриши растаяли далеко позади, а Эрвин всё шёл и шёл — сам не знал куда, просто хотел то ли размяться, то ли отдохнуть от Гришиной болтовни. Он действительно всё поставил на кон ради человечества, в лепешку расшибся, даже умер, а ничего так и не узнал: как-то нечестно будет прикоснуться к тайне вот так просто — неужели ему надо было всего-то помереть, чтобы всё стало явным? Это оскорбляло все усилия Эрвина, приложенные ещё в жизни для достижения недосягаемого. Так нечестно. Впрочем, всё в жизни происходит не просто так. Может, Эрвин умер в шаге от правды, потому что так было правильно, так было нужно. Кому только это нужно, Эрвин не понял, но, наверное, его собственное понимание в этом простом уравнении было лишней переменной. Может, он сам был лишней переменной. Без него всё решится. Должно же. Эрвин шёл и шёл. Пейзаж вокруг не менялся, небо же не становилось тусклее, а всё больше искрилось и переливалось новыми цветами. Почему-то в голову лезли назойливые мысли о Леви. Они оба всегда понимали, что могут умереть в любой день, по одному или же сразу вдвоём. Эрвин знал, сердцем чувствовал, что уйдёт первым, потому что Леви — это Леви, он как-нибудь выкрутится, он сильнейший. А Эрвин вечно лезет на рожон самым первым, взять хоть бы Сигансину. Может, надо было тогда позволить Леви настоять на своём и отлежаться потом с недельку другую в госпитале с переломами? Эрвин мотнул головой — это всё уже не важно. Он тут, мёртвый, то есть конкретно сейчас он цел и невредим, а где-то там лежит его обезображенный труп. И над этим трупом сидит Леви — маленький и очень одинокий. Конечно же, он не плачет, Леви так не умеет — грустить обстоятельно, с тоской. Его сердце заковано в тесную клеть из чужих жизней, которые Аккерман когда-то проводил в иной мир. Если бы он лил слёзы по всем, кого ему было жаль, не смог бы держаться так долго. Эрвин и сам не мог вспомнить, когда плакал в последний раз. Однако же какая-то эгоистичная и по-своему мелочная надежда на то, что Леви прольёт скупую слезу над его, эрвиновским, окоченевшим лицом, почему-то настойчиво кусала за сердце. Эрвин остановился, вдохнул, почему-то душу щемило холодными тисками грусти. Он действительно умер, его больше нет. А Леви есть. Сильнейший воин человечества, самые мощные крылья разведки и просто человек со своими страхами и слабостями, надежно спрятанными под семью печатями. Эрвину была дарована великая честь вскрыть эти самые печати и узнать Леви ближе, постигнуть его чувства, объять необъятное — Эрвин же такое любит. Однако, одно дело изучать тайны мира за стенами, и совсем другое — разбираться с сердцем другого человека. Ты вроде бы и не хотел тащить это бремя, но к тебе подошли, презрительно окинули взглядом, подкололи чем-то невыносимо язвительным, а потом без лишних прелюдий всучили тебе себя без остатка — и делай с этим, что хочешь. Возможно, Леви воспринял выражение «отдать свое сердце» слишком буквально. Впрочем, кажется, Леви ни о чём не жалел, говоря, что сделал свой выбор. Этот самый выбор складывался из его согласия вступить в Разведку, данного, пока Леви упирался коленями в вонючую лужу подземелья, из готовности идти за Эрвином во что бы то ни стало, из того, что он, Леви, каждый день просыпался с верой в Эрвина, с надеждой на Эрвина и с твердой мыслью о том, что Эрвин — хороший человек. И вот теперь он сделал очередной выбор и позволил Эрвину уйти. Наверное, Эрвина в жизни Леви было непозволительно много. Он слишком врос в него, привязался, а теперь отпустил — наверняка без сожалений, как делал всё и всегда, но. Дурацкое но. Как же ему теперь жить без Эрвина? Нет, ну Смит умом понимает, что Леви — взрослый мужик, а разбитое сердце, конечно, не лечится, но боль со временем притупляется. Леви справится, он всегда справляется, он же сильный. И вообще, может, мозг Эрвина уже умер и теперь отчаянно галлюцинирует, с издевкой и холодным расчетом подсовывая ему в сознание образы грустного Леви, покинутого Леви, брошенного Леви, одинокого, плачущего, раненного или, упаси Бог, мёртвого Леви. Эрвин подумал, что сам сейчас расплачется. Остановился, пнул песок — какие, к черту, слёзы? Ну умер и умер, девочка же сказала, что время эфемерно. Может, пока Эрвин тут страдает наедине с собой, Леви успел только один раз моргнуть или уже состарился и сидит на стене, смотрит на горизонт, скучает… Леви, Леви, Леви…ну сколько уже можно? Эрвин в сердцах фыркнул и пошел обратно, туда, где он по его расчетам простился с Гришей. Следов, к слову не было. То ли их успело засыпать песком от легкого ветра, то ли их вообще не существовало. Эрвин для интереса потоптался на одном месте, отошел и смерил подозрительным взглядом ровную поверхность песка — дурдом. Гриши он тоже не нашёл. На песке унылым коричневым пятном виднелась потрепанная книжка. Эрвин подошел, взял её в руки, сдул песок с обложки. Дневники Гриши Йегера. Ну и дудки! Эрвин разозлился и отбросил дурацкую книжонку в сторону. Ему-то это теперь зачем? Он был прав, отец был прав, только уже никому это не важно. Смит сел на песок, запустил пальцы в волосы, задумчиво всмотрелся в загадочные узоры на небе. Или не на небе — каким словом зовется «небо» в загробном мире? Сзади вдруг раздалось шуршание и громкое, протяжное: — Блять. Эрвин неверующе обернулся: этот голос он узнал бы из тысячи. Леви Аккерман собственной персоной сидел в куче песка и отчаянно отплевывался. Брезгливо протёр лицо, стряхивая песок с тонких пальцев, фыркнул. Зачем-то пощупал собственное лицо, нос, посмотрел на обе руки: — Какая же херь мне снится. Эрвин словно бы окаменел. Все эти навязчивые мысли о Леви вдруг испарились, когда он сидел рядом, в нескольких шагах, и, видимо, совсем не заметил своего бывшего командующего — ладно, ладно, возлюбленного, выражаясь на языке романтических оборотов. И не бывшего, а очень даже настоящего. Леви хмуро огляделся, скользнул взглядом по ссутулившейся рядом фигуре, сбивчиво моргнул. Зрачки судорожно расширились, поглощая иссиня-металлическую радужку. — Э…Эрвин? — Леви? — глупо ответил эхом Эрвин. — Ты ведь умер, да? Это сон? Или…я тоже умер? — сбивчиво проговорил Леви непривычно жалобным голосом. Непонятно только, о чем просил. То ли, чтобы Эрвин сказал, что да, вот и смерть пришла за ними двумя, можно остаться тут навсегда, спать на песке, смотреть на странное небо и костерить Гришу Йегера и всех еже с ними; то ли, чтобы это всё было сном. — Я не знаю, — признался Эрвин. — Ясно, — беспристрастно заключил Леви, видимо, взяв себя в руки. Поднялся с песка, ещё раз отряхнулся и быстро сократил расстояние между ним и Эрвином в пару шагов. Удар пришёлся четко по скуле. Если бы Эрвин был жив, то кость, наверное, обязательно бы сломалась. Но Эрвин только дёрнулся от амплитуды удара и поморщился — скорее от неожиданности. Ошарашено схватился за ударенное место, свободной рукой утопая в песке. — Леви, ты чего? — Я-то ничего, а вот ты — ублюдок, — холодно констатировал Леви, — я 4 года ждал, чтобы сообщить тебе об этом, но ты, сукин сын, хоть бы раз мне приснился. — Как — 4 года? — удивленно переспросил Эрвин, — да я же вот только… — Да, представь себе, Ханджи пришлось тянуть разведкорпус на себе, а ярмо главнокомандующего с твоих бычьих плеч ей не особо по размеру, мне же выпала участь тащить всё вслед за ней, каждый день, гребаных 4 года — без тебя, а все потому что ты, — Леви злобно дернул его за шнурок злосчастного боло, — решил, что посмотреть на цирк уродцев для тебя важнее, чем остаться живым. — Но, — слабо возразил Эрвин, пытаясь отыскать в чужих глазах искру мягкости, — ты же сам меня отпустил. Леви резко разжал хватку и отступил. Он весь словно бы затрясся в гневе, того и гляди — воспламенится и сожрет Эрвина адским пламенем, а потом вдруг сбивчиво заморгал и шмыгнул носом: — Да я ведь…— стремительно занёс ногу для пинка, но остановился, — я ведь… И упал на колени, как подкошенный. Уткнулся лбом Эрвину в солнечное сплетение и с придыханием признался: — Я скучал, как же я скучал, мать твою, ты даже не представляешь. Эрвин дрогнул. Сердце — если оно ещё оставалось в нём — пропустило удар и замерло в ожидании нежности. Мужчина поддался порыву и сделал то, чего так давно хотел — обнял своего Леви за маленькие узкие плечи. Тот, почувствовав чужие объятия, вцепился в Эрвина необыкновенно крепко, впиваясь пальцами в теплый, настоящий бок любимого человека — любимого страстно, трепетно и пронзительно. — Плевать, что это — моя изощренная иллюзия или мнимая смерть, я до чёртиков рад, что ты рядом, — вдруг признался Леви, вывернувшись из кольца чужих рук и заглядывая в лицо Эрвину снизу вверх, тоскливо, нежно и так проникновенно, что Эрвин ласково, одними кончиками пальцев провёл по его щеке, почти невесомо, но всё-таки достаточно для того, чтобы поверить в реальность сего события: — И я, Леви. Тот улыбнулся, но как-то болезненно, изломанно, словно боясь, что Эрвин сейчас растворится, рассыплется в прах, и он, Леви, снова очутится на той чёртовой крышей с зажатым в пальцах шприцом, наблюдая за тем, как жизнь медленно испаряется из родного человека. Эрвин, словно бы всё прочитав по одним лишь глазам, застеленным пеленой слёз, тихо прошептал, наклоняясь ниже: — Это правда я, я рядом, всё хорошо, — и аккуратно прижался к родным губам, потрескавшимся, обветренным, поцелованными болью. Прижался трепетно и целомудренно, без похоти и лишней животной страсти, даруя одно лишь обещание. Леви дёрнулся и прижался плотнее. Жадно вцепился пятерней за затылок Эрвина, притягивая того поближе, пытаясь урвать больше, насытиться, уверовать в то, что все ужасы и правда закончились, и они здесь только вдвоём, наедине с первородной Вечностью. Время эфемерно. Сколько длился их поцелуй, сдобренный солеными слезами горького счастья долгожданной встречи, никто вам не скажет наверняка. Но, когда он, наконец, закончился, Эрвину всё равно показалось мало. Он переплёл их пальцы вместе, и они улеглись на землю. Леви безропотно распластался на песке, с невиданной пренебрежительностью относясь к сыпучим крупицам в волосах. Ему было слишком хорошо, чтобы какая-то там грязь его волновала. — Так что всё-таки случилось? — осторожно поинтересовался Эрвин, не сводя глаз с любимого лица, — может, ты что-то помнишь? — А ты помнил? — вяло спросил Леви в ответ: говорить об обстоятельствах собственной смерти казалось слишком оскорбительным, это портило чистоту момента. — Да, — кивнул Эрвин, — помню, как скакал и как упал с лошади. А вот почему я оказался на крыше — уже нет. — Флок тебя притащил. — Хм, ясно. Они помолчали. Леви отвернулся и уставился на небо. Вытянул перед собой свободную правую руку и пошевелил пальцами: — Кажется, взорвалось громовое копьё. Зик — кретин. — Кто такой Зик? — нахмурился Эрвин, силясь припомнить какого-нибудь солдата с таким именем. — Звероподобный титан и братишка нашего ненаглядного Эрена по отцу, — фыркнул Леви, — такой же двинутый, если не хуже. — А, я видел тут Гришу, — припомнил Эрвин, — он что-то говорил про рабов желаний. — Рабы, — усмехнулся Леви, — да все эти Йегеры помешались на свободе. Ты ведь знаешь, да? — Нет. — Ты же встретился с Гришей? — Я не стал с ним говорить, — тихо произнес Эрвин, словно доверяя Леви какую-то сокровенную тайну. — Ну и дурак же ты, — так же тихо прошептал Леви в ответ, — ладно, черт с этими Йегерами. Он приподнялся на локте, придвинувшись к Эрвину поближе и сказал: — Знаешь, мне так много чего хочется тебе рассказать, но вместе с тем я хочу просто молчать и смотреть на тебя. — Ты можешь совместить: рассказывать и смотреть, — улыбнулся Эрвин. — Хитрец, — Леви расплылся в ответной улыбке, — да чего там, Ханджи командующая, воюет с бюрократией и с Эреном. Зик хочет сделать всех элдийцев бесплодными, Эрен вроде согласен с ним, а вроде и нет — я сам не понял, если честно. Одним словом — без тебя там творится полная хуйня. — Ого, — только и сказал Эрвин, на минутку задумался, но тут же отмахнулся от зарождающихся в голове идей, скользнул глазами по Леви — изучающе, довольно, — у вас новая форма? — А, да, — Леви сел, рассматривая себя, словно видел в первый раз, — Ханджи усовершенствовала, как и УПМ. Теперь оно жрет меньше газа, да и маневрировать легче, но ты бы с одной культяпкой всё равно не управился. Эрвин улыбнулся. На самом деле ему было всё равно, что сейчас говорит Леви, он слушал бы с интересом, даже если бы тот рассказывал, как пошёл отлить и нашёл по дороге большую лягушку. Но всё-таки один-единственный вопрос его мучил до сих пор: — Почему? — А? — не понял Леви, — потому что в этих штанах всё потеет и жопа в облипку. Тебе бы тоже не понравилось. Хотя насчёт жопы я не уверен, извращенец. — Нет, — мягко возразил Эрвин, — я имел ввиду, почему ты тогда выбрал не меня? Не то, чтобы я жалею, мне просто интересно. Леви вздохнул, снова лёг обратно. Прикрыл глаза. Брови сошлись над переносицей в страдальческом изгибе. Он немного помолчал, но вдруг повернулся к Эрвину и пристально посмотрел на него: — Дело в том, что я как раз таки выбирал тебя. Всегда. Эрвин сглотнул. Леви же продолжил: — Флок сказал, что притащил тебя из-за стены, ибо только дьявол может спасти человечества из Ада, и нашим дьяволом был ты. Я как-то оскорбился. Сам тебя в таком ключе не воспринимал. А тут вдруг мне Флок словно глаза открыл. Конечно, я все равно хотел всадить тебе этот чертов шприц в руку, но ты начал вырываться, бредить, вспоминать отца. И я подумал, что ты, наверное, видел в этом мире слишком много жестокого. Я хотел подарить тебе свободу, не от мнимых стен, не от тайн, не от старикашек и лживых свиней в правительстве. Тебе нужна была свобода от этого непосильного ярма, который ты взвалил на себя молча и тянул в одиночку, изредка позволяя мне помочь тебе, и, — запнулся Леви, — ты дорог мне. А когда ты кем-то дорожишь, его нужно уметь вовремя отпустить. Не знаю, кто сказал эту херню, но смысл вроде бы есть в этом какой-никакой. Вот я и отпустил. Ты слишком задержался в этом Аду. Пускай меня не поняли, кто-то даже возненавидел: Флок до сих пор при случае зыркает на меня исподтишка, но я ни о чем не жалею. — Твой очередной выбор без сожалений? — грустно улыбнулся Эрвин. — Это мой девиз по жизни, — кивнул Леви со всей серьёзностью, но в серых глазах плескалась нежность. — Спасибо, Леви. — Где-то я это уже услышал, — проворчал тот, — кажется, ты ещё потом резво ускакал под град камней бородатой обезьяны и помер. Мне не нравится этот сюжет, давай, говори что-нибудь ещё. Эрвин рассмеялся, но тут же затих, поднес их переплетенные руки к лицу и тронул губами кисть Леви — маленькую, изящную и мозолистую, её всегда было приятно целовать даже при жизни. Она казалась Эрвину кукольной, какой-то ужасно хрупкой, он одновременно и ужасался того, что оскверняет сие творение богов какими-то низменными поцелуями, и испытывал неописуемый детский восторг по тем же причинам. Поцеловал и выдохнул, тихо так, словно свечку в церкви задувал: — Я люблю тебя. — М-м, а вот это уже другое дело, — заинтересованно промычал Леви, ухмыльнувшись, — ты вообще не думал, что на земле творится хрен знает что, а мы тут, как голубки, милуемся? — Мы уже ничего не можем поделать, — рассудительно заявил Эрвин и оставил ещё один поцелуй на руке своего бывшего капитана. — Тоже верно. Леви пододвинулся совсем близко и уложил голову на грудь Эрвина. Тот приобнял его за плечи и затих. Вроде бы и не виделись 4 года, а говорить больше не хотелось. Как будто долгое ожидание грядущего убило всё желание трепаться языком. Хотелось просто чувствовать момент. Леви довольно зажмурился и выдохнул через нос. Как же хо-ро-шо. А когда он открыл глаза, то увидел её — девочку. — Эй, Эрвин, это кто? — Леви сел на песке и пихнул Эрвина в бок, не сводя прищуренного взгляда с маленькой незнакомки. — Где? — приподнялся на локте Эрвин, — а, это, — он пожал плечами, — не знаю, если честно. — Тебе нужно уйти, — вдруг сказала девочка и указала пальцем на Леви. — Куда? — нахмурился тот, — я умер, меня копьем разорвало на микрочастички, всё, конец истории. — Ничего не разорвало, — возразила девочка, — так, зацепило немножко. Поэтому нужно вернуться, твоё время ещё не пришло. Леви с разочарованным стоном упал обратно на песок: — Боже, почему меня ещё никто так любезно не отправил на тот свет, как я тебя, а, Эрвин? Я уже заебался, серьезно. Эрвин вздохнул — что тут скажешь. Погладил Леви по голове и сам удивился — зачем? Как собачку приласкал, ей Богу. — А я ещё смогу вернуться? — спросил Леви, — ну, когда уже по-настоящему помру. — Конечно, — ответила девочка, невозмутимо наблюдающая за тем, как один мужик гладит другого мужика по голове. — Ладно, — Леви решительно поднялся на ноги, — быстрей оживу, быстрей помру снова. Ты только знаешь что, Эрвин, — обернулся он, — обещай, что дождешься меня, ладно? Я и так тебе торчу башку бородатой обезьяны, а ты мне — ничего, так нечестно. — Обещаю, — кивнул Эрвин, поднявшись следом. Они неловко помялись, посмотрели на девочку, и Эрвин, наконец, спросил: — Ничего, если мы…? — Я могу отвернуться, — девочка закатила глаза и действительно отвернулась. Эрвин быстро мазнул губами по лицу Леви, как-то безрассудно рассыпая поцелуи то на лбу, то на скуле, то на аккуратно вздёрнутом носу — такие богатства вовек не собрать. Леви скривил забавную гримасу, а когда расслабился, снова стал совсем обычным: твердым и решительным. Его выдавал только предательский взгляд, полный неизмеримой тоски, когда он прощался: — Ну, увидимся что ли, Эрвин. И пропал. Эрвин постоял, задумчиво сверля глазами кучку песка в виде спиральки. Может, это порталы между их мирами? А Леви придёт отсюда же? А когда его теперь ждать? Вопросов было слишком много, а ответов — не было совсем, Эрвин вздохнул: — А больше никого тут нет? — А кого бы ты хотел удивить? — уточнила девочка. — Ну, не знаю, Майка — он ведь без вести пропал, так что, скорее всего, тоже тут, — развёл руками Эрвин, — раз уж тут у вас одни мертвецы. Если честно, хоть кого-нибудь. — Я думала, ты первым делом подумаешь о нём, — девочка махнула рукой вдаль, где на фоне далеких барханов виднелся чей-то расплывчатый силуэт. Эрвин сощурился, но ничего не разглядел. По инерции сделал пару шагов навстречу силуэту, но вдруг развернулся: — А я могу…— растерянно замолк, девочки уже не было видно. Смит плюнул с досады и пошел навстречу к загадочному незнакомцу. Приближаясь, Эрвин уже понемногу различал детали: закатанные до локтей рукава рубашки, аккуратно подстриженная бородка, сверкающая дужка очков, за стёклами которых светятся лазурью чьи-то глаза, как две капли воды похожие на глаза Эрвина. Тот остановился, опешил. Слегка приосанился, оглядел встречного человека ещё раз с головы до ног, чтобы наверняка не обознаться. — Отец? — свой же голос вдруг показался ужасно чужим, лишённым естественной твёрдости, каким-то тщедушно слабым и до одури взволнованным. Человек напротив улыбнулся – тепло, всеобъемлюще, в приглашающем жесте раскинул руки: — Эрвин. Они обнялись. У Эрвина дрожали руки, когда он держался ими за отцовские плечи. Оказывается, он перерос его на пару сантиметров и теперь мог смотреть свысока, только заслуживает ли он этого? — Прости, — сказал Эрвин, отступив на шаг назад. — Ты ни в чем не виноват, — отец погладил его по голове, — ты был всего лишь ребенком. — Я должен был догадаться держать язык за зубами, — воскликнул Эрвин, — я собственными руками отправил тебя не смерть! — он мотнул головой, скидывая с себя отцовскую ладонь. — Эрвин, — мягко улыбнулся отец, — ты всегда слишком много берёшь на себя. Ты не желал мне ничего плохого, просто хотел открыть всем глаза на правду, которой горело твоё сердце. — Ты мог бы сделать это сам! Тебя ждали еще много десятков лет, чтобы ты нашел подтверждения своей теории, наставил людей на путь истинный и смог увидеть своими глазами результат своих поисков. А по итогу ты просто умер из-за того, что твой глупый сын не мог держать язык за зубами. — Ты действительно считаешь, что я умер зря? Что ушел глупо и не оставил после себя ничего? — Конечно! — в сердцах воскликнул Эрвин, — ты мог бы сделать больше, если бы не я. — Когда ты так говоришь, то я вижу перед собой маленького мальчика, который просил оставить ему свечу на ночь, чтобы призраки не вылезли из шкафа и не съели его, — усмехнулся отец. — Хочешь сказать, я веду себя по-детски? — Говорю, что это — глупости, — отец беззаботно пожал плечами и сунул руки в карманы, — жизнь – это череда случайных событий, чья вероятность предопределена кем-то выше всего этого. Я умер, это – случайность, ты в ней не виноват. Однако же, ты пронёс это чувство вины в своём сердце через всю жизнь. Это не должно мне льстить, но я горжусь тобой, горжусь тем, как много ты сделал для человечества. Ты – моё единокровное наследие миру, и ты один стоил каждой моей минуты жизни. Эрвин растерялся. Глаза как-то странно защипало, пришлось утереть их рукавом рубашки, чтобы с удивлением разглядеть на нём пятнышки влаги. Отец снова обнял его, погладил по спине, утешительно сказал что-то вроде: — Ну-ну, большой уже мальчик, не плачь. Потом они медленно пошли по песку вдаль. Эрвин позабыл о своих душевных страданиях и принялся с воодушевлением рассказывать отцу о прожитых днях: о кадетских временах, о первой экспедиции, о капитанском назначении, о первом возглавляемом им лично отряде, обо всех потерях и крови на своих руках, о сожалениях и чувстве справедливости. А потом – о подземелье и вонючей луже, об извечном шраме на правой руке и злобном огне чужих серо-голубых глаз, о времени притираний и зарождающейся слабым пламенем дружбе, о верности и неуверенности в себе, о мужестве и чести, о потерянной руке и словах, сказанных давным-давно, запечатанных дверями его командирского кабинета, о крыше и правильном выборе. Отец остановился и с улыбкой взглянул на сына: — Этот Леви, он много для тебя значит? — Да, — просто вздохнул Эрвин. — Почему? — Потому что он один видел во мне простого человека. Ну знаешь, без звания, должности и каких-то обязанностей. Он приносил мне чай в кабинет, и мы просто разговаривали. Не то, чтобы всё началось с чая, он говорил мне всякие гадости, только придя в разведку, уже считая нас равными и не видя во мне ничего выдающегося. Наверное, тогда я и понял, что он, — Эрвин поднял глаза к сверкающему небу, — это что-то особенное. — Жаль, а у меня была надежда на внуков, — усмехнулся отец и мягко толкнул сына локтем в бок, — но я рад, что ты смог прикоснуться к счастью. — Внуки? Постой-ка, я не говорил, что… — Не отпирайся, сынок, — снова улыбнулся отец, — человека всегда выдаёт только одно – глаза, и твои выдали тебя с потрохами. Эрвин тихо рассмеялся – крыть было нечем.