Навсегда

Жизнь не заканчивается там, где заканчивается чужой путь. Только он не знает, как сделать шаг, как можно вообще начать жить, когда все, что у тебя было отобрали, сожгли и выпотрошили. Когда больше ни души, ни света, ни лжи даже не остается. Все иллюзии рухнули, все мосты – пылают пламенем, а он стоит среди них, один под этим рушащимся бетоном и опадающим металлом, скрежещущим от жара так горестно, как болит его душа сейчас. Перед глазами все еще светловолосая макушка, чужие пряди в кулаке лучшего друга, и закатанные в удовольствии глаза омеги, которого он звал своим. Только вот запах – чужой совсем – перекрытый чужим альфой, брачная метка – красная и кровоточит, потому что поставлена чужими клыками. Он даже не подает виду, только на секунду пересекается взглядом с Чонгуком и улыбается – прекрасно знает, что Тэ-Тэ ублюдку измену не простит. Не то, чтобы Шуга бежал другу рассказывать. Из вещей – чемодан шмоток и ноутбук, из воспоминаний – чужая улыбка, из важного – бутылка бурбона и адрес, один-единственный, где точно примут. Он заваливается в чужую квартиру, прекрасно знает, что вдрабадан бухой альфа, во все стороны разносящий феромон, вообще чужой омеге не нужен. Его послать должны без дороги назад, швырнуть в лицо горьких и резких слов о том, что Хосок – не половая тряпка и сбирать с пола его гордость не будет. Но его впускают, стучат по щекам, чтобы привести в себя, тонкий халат спадает с покатого плеча, и он присасывается к чужому плечу, оставляя ярки красный след. Совсем не дружеское уже, больное и покалеченное. Хосок не сопротивляется, покорно устраивается в его руках, гладит по волосам и позволяет целовать шею. Омеги чувствуют, когда у альфы разбито сердце – в их мире совсем не фигурально – от порванной связи. Поэтому не рыпается никуда, позволяя сильным рукам впиться в бока, прекрасно знает, что Юнги сейчас не способен ни на что, кроме боли и слез, кроме желания отдать ту нежность, что больше его мужу не нужна. Шуга знает, что делает больно Хоби, что тот на него давно смотрит, намекает, что Чимин – изменщик, не пытается собой заменить, но рядом крутится – влюблен давно еще. Альфа знает, что его ждут, что скажи он одно слово, и Хося перед ним сложился бы легко, подставив шею, даже если быть любовником, даже если не иметь на него прав, кроме нелепых коротких встреч. Только Юнги себе такого бы никогда не позволил, просто из уважения к омегам в целом и к Хосоку в частности. Но сейчас – другое дело. Сейчас его альфа разбит и сломлен, а у омеги, кажется, от страха за него начинается течка, чтобы перебить чужую боль и эмоции. Течка выше гона, выше разбитого сердца и любых страданий. Потому что их звери созданы оберегать гнездо и тех, кто его строит, потому что без омег они – всего лишь неотесанные волки. Шуга обнимает тонкое тело крепче, смотрит в напуганные до чертиков глаза, заправляя растрепанные полосатые прядки за уши, гладит пальцами щеку, краем подушечки задевая истерическую улыбку, такую светлую обычно, но такую неправильную сейчас. – Выгони меня, Хоби. Вопреки его словам, Чон жмется ближе, обнимает его за шею, пальцы запутывая в его длинных волосах, сталкивает их лбами. Он слышит тихий омежий вой, смотрит за тем, как ломается в его руках человек прямо сейчас, переступает через себя. Не хочет становиться просто заменой, но не может сам себе отказать, оставить в этой боли своего омегу, что вот-вот получит альфу, любимого и желанного. – Я не могу, Юнги. Я, блять, не могу от тебя отказаться. Шуга смотрит, долго и больно, в глазах находит целый океан, маленький космос, который всегда от него скрывался. Они целуются так, как будто в последний раз, сдирая друг с друга шмотки, оставляя их дорожкой на пути к чужой спальне. Просто и без затей, оставляя на телах цветастые засосы и укусы, спину Шуги расчерчивают царапины, пока Хосок стонет ему в самое ухо, обнимая ногами поясницу. Течка перекрывает его мозги, вынуждая заботиться о слабом и уязвимом омеге, который сейчас рассыплется в его руках, станет пеплом на дорогих сатиновых простынях. Юнги смотрит в яркие глаза, пропитывается насквозь счастливой улыбкой – Хосок светится, когда он зовет его прекрасным – собирает губами чужие горячие слезы. Утро выходит скверное и жалкое. Он чувствует тонкие пальцы на своем лице, открывая глаза встречает больной взгляд омеги, который знает, словно, что ждет их дальше. Только вот Шуга плевать хотел на чужие ожидания, на весь мир в целом. Пусть разбитое сердце или течка – ему никогда и ни с кем не было так хорошо. Он притягивает Хосока ближе, целует забивая на дыхание и тихий удивленный визг. – Разреши мне остаться с тобой. Хоби улыбается, светится горячим солнцем согревая его покалеченное сердце так правильно, как будто это – самое естественное в их жизнях, словно создан чтобы залатать раны Юнги. – Оставайся навсегда. Улыбка у Юнги выходит ломанная, от боли в чужих словах, от надежды слишком явной и безнадежной. Он вдыхает полной грудью неожиданно понимая, что запах его мандаринов с пряностями Хосока уже смешался, даже без вязки, без метки, как будто, так и должно было быть всегда. По глазам Хоупа понимает – тот знал с самого начала. Первая любовь – это что-то на прошлом. Он целует свою чертову омегу. Истинную и вечную, которую ему обетовала матушка природа при создании, которую он едва не потерял за собственной слепотой и, вопреки всем правилам и порядкам, просит Хоби укусить первым, разрушая связь, которая и без того была сломана вчера клыками Чонгука. Теперь он видит мир так четко, словно пелена с глаз спала. В зеркале на шее прекрасно видно, что на нем нет Чиминовой метки, которая на другой, вообще-то, стороне шеи должна быть. Заросла полностью, как будто и не было никогда, словно судьба вычеркнула из его жизни блудную омегу, заменив правильной, родной. Хосок обнимает его со спины, целуя свои царапины, а Юнги ощущает то, что, думал, больше никогда в жизни не почувствует – покой. Почти такой же внеземной, каким ощущается и сам Хоби – его горячее пряное солнце.