Хорошая подсказка

— Нет. — Agreed. Раздаётся одновременно с разных концов дивана. Энтони блестит начищенным ботинком, усиливая свет от своего костюма. Арсений имитирует поезд, уезжающий в депо-о — встаёт с места и пытается свалить, издавая пыхтящие звуки. Стас кладёт руку ему на плечо и силой усаживает обратно. Он упорно на собеседников не смотрит, отшучивается, мол, пиджак дурацкий слепит. Тут можно поспорить: что слепит, так это лысина неугомонного продюсера, а пиджак is shimmering под лампами приятным оттенком фиолетового. Вон, Арсений спокойно пялится. Энтони назвал бы его взгляд «презрительным любованием». — Я не буду встречаться с сорокой, сбежавшей из цирка, — с любованием загнул, конечно. Оставим только презрение. — Сорока так-то не лев, в цирке не perform. Шеминов прерывает нарастающее напряжение, рывком выпрыгивая из офисного кресла. Есть Венера, есть Юпитер, а Стас у них — Сатурн. Вокруг него разрастается мусорное кольцо из разного рода идей, которые здоровым людям в голову не приходят. Для неблагодарной публики (то есть непосредственно для Арсения, потому что Прайс вполне благодарен) он пытается донести свои идеи путём активной жестикуляции и чуть более внятной, чем обычно, дикции. — Да вспомни Паттинсона и Кристен Стюарт. Милохина с Медведевой. Зендею с Холландом, в конце-то концов! — Энтони и его ассистентку... — Пожалуйста, kitty, ты разбиваешь мне сердце. — Это просто joke, не напрягайся так, — Арсений после выходных особенно едкий, зарядился сучностью и отрывается. А Энтони мазохист, может. Может, с головой не всё в порядке. Фанат абьюза и поклонник гадостей. Он с Арсением вести себя спокойно не хочет, не умеет, отказывается. Растекается перед ним ажурным блинчиком по сковородке, потому что Арсений — пушистый little kitten, который просто ещё не научился играть, не выпуская когти. Хочет ли Прайс быть тем, кто его научит? Это уже другой вопрос. Шанс узнать на него ответ выпадает, когда Стас приходит к Энтони с предложением о фиктивных отношениях ради пиара. Идею разделяют — продюсер резвится молодым кабанчиком, а Прайс кивает-кивает-кивает. Да-да, они jumped the shark со своими шоу, пик популярности пройден, да-а, рейтинги идут на спад, нужно срочно активизировать фан-базу. Приличных мыслей в голове — ноль. Вариантов, как зафлиртовать Диброва до состояния, близкого к истерике, — разгаданный знак бесконечность. Шанс уломать на авантюру этого зануду — один к ста. Но Энтони знает, что Бог — очень импозантный мужчина, и он на его стороне. — Кстати, Зендея с Холландом тут причём? У них really любовь. — И у вас такая будет! — Стас всплёскивает руками. Энтони не видел Шеминова таким взбудораженным с тех пор, как на съёмках очередного пула «Оцени цену» тот насчитал в зале целых четыре человека мужского пола. — Не будет. Я в этом не участвую, — Арсений аж сценический голос теряет и без гнусавости звучит уязвлённо. Резкой смены настроения пугается даже продюсер. Воздетые к небу руки застывают в воздухе. Ему, как и Арсению, хватает пары секунд, чтобы прийти в форму. Шеминов продолжает генерировать: — Окей, как насчёт небольшой рокировки? Пусть это будет не официальное заявление об отношениях, а... как там у молодёжи?.. Факсервис. — Фан, — поправляет Энтони, поперхнувшись дымом от одноразки. — Не смешно. И правильнее говорить гей-мификация. Уважайте корни русского языка, — угрожающе вставляет Арсений, но отказываться не спешит. За это Стас и цепляется: — Ничего страшного в этом нет, мы никого не обманываем, согласен? В деле? Пофлиртуешь немножко на камеру с нашим Тони? — он сюсюкается, как с маленьким ребёнком, и Прайс, ожидающий зрелищной взбучки, чуть не выпрыгивает из штанов, когда Арсений Дибров кивает коротко и отворачивается. Потому что краснеет. — Думаю, — он прокашливается. — Это будет достаточно забавно. Стас бабочкой выпархивает из кабинета, несётся договариваться о совместных походах на гостевые шоу. Радуется: наконец-то и для Софы работа найдётся, побудет подставным папарацци — из-под стола пофоткает совсем не постановочные объятия за кулисами или посиделки рядышком на планёрке... И взгляды, взгляды, побольше взглядов! — кричит напоследок Шеминов, приглушённый закрывшейся дверью. Оказавшись в одиночестве, они наблюдают друг за другом пристально. Двух незнакомых зверей заперли в клетке. Что делать-то? Атаковать первым? — Как же быстро ты переобуваешься, — искренне удивляется Прайс, очевидно имея в виду неожиданное смирение со Стасовыми глупостями. Забывает, что Арсений любые ремарки воспринимает так, как угодно ему самому. Тот кокетливо качает ногой. — Зато ножка дышит. — Я понимаю, что в твоей молодости таких понятий не было, но, если что, фейковые отношения и фансервис — те же яйца, только в профиль. Всё равно придётся играть. Всё равно с цирковой сорокой, kitty. — О, так тебе интересно, почему я согласился? — Арсений дожидается кивка и хитро прищуривается. — Плохую или хорошую подсказку? — Чёрт, никогда не могу устоять перед bad one. — Все свои bed оставь при себе, у нас тут не факсервис, — возвращаясь в образ, Арсений приосанивается и закидывает ногу на ногу, зрительного контакта не прерывает. — Плохая подсказка открывает несколько правдивых фактов, ни один из которых не является верным ответом на вопрос, почему я согласился. А-а — Стас бывает очень убедителен, Бэ-э — надоело смотреть на его попытки в диалог, Вэ-э — ужасно опаздываю в студию на запись ГЗК. На этих словах Арсений подрывается с дивана и шмыгает в сторону выхода. Боже, храни молниеносную реакцию Энтони (ещё бы, самые быстрые пальчики на Диком Западе успевают скупать весь акционный хлам на маркетплейсах в Чёрную Пятницу). Он хватается за тонкое запястье, только бы узнать ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого: — Что было в хорошей? — А хорошую теперь надо заслужить, — Арсений подмигивает. И если Энтони сейчас умрёт прямо в этой переговорке, то он умрёт абсолютно счастливым человеком. * * * — ... и представляешь?! Он. Подмигнул. Мне. — Это был нервный тик, — отмахивается Наталья, ни на секунду не отвлекаясь от накручивания пряди на плойку. — Это был флирт, foolish ты asshole, — перегнул, получил убийственный взгляд сквозь зеркало. А ведь у неё в руках, считай, раскалённая до 170-ти градусов дубина. — Прости, я немного nervous сегодня. — Прекрати изводить себя, ты ходил на это шоу тысячу раз. Просто с другими людьми в команде. Ничего экстраординарного. — Стас думает иначе. Он уже накидал бесценных советов. Тут жмитесь, там обнимайтесь, ты упади случайно, ты подхвати его, а вот здесь за руки возьмитесь. Ему бы подростковые фильмы нулевых продюсировать или дорамы, а не нас. — Может, это и есть его мечта. Пытается закрыть свой гештальт и прикрывается «потерей рейтингов», — Энтони хмыкает неопределённо, но мысль кажется ему очень близкой к правде. Он ведь не дурак, верить Шеминову на слово, интересовался у аналитиков — и «Оцени цену», и «Кому плевать на миллион?» по-прежнему показывают блестящие результаты среди аудитории. — Какого дьявола... — Ты здесь шумишь, — шепчет Прайс и кидает быстрый взгляд на часы. Болтовня с Натальей никогда не доводит до добра — он точно опаздывает на сбор перед предстоящими съёмками. — ... я должен искать тебя по всему зданию? — заканчивает фразу Арсений, ураганом влетая в гримёрку. Наталья, видно, понимает, что тоже не на дружеские посиделки приехала и ретируется из комнаты вместе с плойкой за пять тысяч семьсот восемьдесят девять рублей. Арсений вскидывает бровь, останавливается напротив в считанных сантиметрах — добить собеседника моральным давлением. Личное пространство who? Энтони сканирует: белые тапочки, строгий pinstriped костюм, сверкающая брошь на воротнике. Замечает новые очки в тонкой золотистой оправе. Опущенные уголки губ, замазанные синяки под глазами. Под конец года усталости скапливается так много, что едва ли хоть один консилер справится. Они привыкшие, они профессионалы. Прайс понимает, но сердце от этого всё равно щемит. Что тут поделать, если своего коллегу он всегда хочет видеть счастливым, сучащим и энергичным, а не вымотанным от бесконечных съёмок. Арсений немного взвинченный, растрёпанный — правда, что ли, по всему зданию бегал в поисках? Аккуратным жестом Энтони заправляет тому отросшую чёлку за уши. — Вживаешься в роль? — невозмутимо спрашивает Арсений. Прайс хотел бы отпрыгнуть куда подальше в сексуальном страхе, да не может. У него ступор и подрагивающие кончики пальцев, которые замирают у чужого виска. Ничего такого, он человек тактильный, любит трогаться, тут ещё Арсений, блин, мягкий такой, несмотря на напускную враждебность. Явно же под блеском диоптрий прячутся мечты о парных вязаных свитерках и нежно-розовых букетах из эустомы. Так ведь? Дибров просто... смотрит. Действительно долго. Дышит глубоко. Inhale, exhale. Энтони следит за ритмом и неосознанно копирует. Они существуют где-то между дыхательной гимнастикой и треком Продиджи. Перед глазами бегущей строкой — exhale, exhale, exhale. — Перестал волноваться? — Арсений поправляет очки, съехавшие с носа. Он настолько близко, что видно небольшой красный след, оставшийся от носоупоров. — А то я слышал, ты сегодня nervous. Энтони его съест. По гримёрке разлетается резкий звук затвора. Прайс подпрыгивает на месте и озирается. Так и до сердечного приступа недалеко. Хотя приступ тут больше от слова «преступление». Преступление — прерывать такой интимный момент! Ещё пара секунд, и он бы перешёл от Продиджи к Т9. Вдох, выдох, и мы опять играем в любимых. — Забыла на беззвучный поставить, сорьки, — Софа улыбается виновато и прячет телефон. — Не обращайте внимания, мальчики. Стас слёзно умоляет вас поторопиться. — Fuck, клянусь, если однажды она вылезет из слива в моей ванной, я ни капли этому не удивлюсь. Арсений усмехается, и Энтони медленно умирает который раз за неделю. Обводите мелом, наверное. Он всё. Кончился. — Интересно, почему в попытках сфоткать нас, она окажется в твоей ванной. * * * Не было ещё в жизненном опыте Прайса случаев, когда Наталья оказывалась не права. Чудо, а не женщина. И цену себе знает, и других оценить умеет, и подскажет, где по уценке найти невероятный пиджак в пайетках. Жаль, конечно, что он гей на ундециллион процентов. В любом случае, съёмки как съёмки — ничего экстраординарного, как она и предсказывала. Арсений ведёт себя приемлемо: донимает ведущего, время от времени бьёт коленку Энтони своей и обворожительно улыбается — достаточно романтично для камер и достаточно больно, чтобы на ноге остался синяк. Прайс задумывается, не приобнять ли коллегу на радостях от победы в какой-то странной рубрике, где нужно неправильно ответить на вопрос, но боится после мотора остаться без руки. Простите, его жизнь стоит слишком дорого. По студии разлетаются благодарности, гаснут слепящие софиты, и всё идёт своим чередом. Разве что помещение новое удивляет размерами и странными формами. Съёмочная группа разбредается кто куда, теряется в полуосвещённых коридорах и запутанных переходах. Энтони может поклясться, что Стас вообще растворяется в воздухе прямо перед глазами. То, что в съёмках нет ничего экстраординарного, ещё не значит, что они не утомляют. Он невнятной субстанцией тянется к лифтам, на ходу прощаясь со всеми, до кого успевает дотянуться. В мрачном холле на 25-ом этаже Энтони мнётся один. Наблюдает за тенями, гуляющими по потолку и стенам. Жуть. Панорамные окна. Панорамные окна, оживлённая улица, вот и весь ответ. Менее дискомфортно от этого не становится. Лифт трещит где-то на пятом. Он должен быть стеклянным и беззвучным, но по воле проектировщиков грузно скрипит механизмами, и сразу воображение рисует тот самый, — советский, — из домов-свечек, где жёлтый свет и коричневые двери, а кнопки с первой по одиннадцатую выжжены или заклеены жвачкой. — Неоконструктивизм, — недовольно тянут сзади, пугая до ползущих по шее мурашек. Лифт не приезжает уже семь минут. То, что их команда, тяжело вздохнув, решает спуститься с 25-ого этажа по лестнице, перестаёт быть удивительным. Удивительным становится то, что Дибров возмущается, но остаётся рядом с Прайсом. — Я думал, ты со всеми ушёл. — Все ушли без меня, — безразлично отвечает Арсений. — С Умником заболтался. Подмигивающее прощание ведущего и недавний «нервный тик» Арсения складываются в единый пазл. Ишь ты, cut from the same cloth. Два сапога пара, привычки друг у друга перенимают. Мило. Раздражённый тон формируется прежде, чем Прайс успевает себя проконтролировать. — А, так вы friends. Стоило догадаться. — Я не знаю, почему ты опять переживаешь, но прекрати, — холодные пальцы на запястье случаются неожиданно. И оказываются очень своевременными. Энтони оставляет кольца, которые, сам того не замечая, успел раскрутить до второй космической скорости, в покое и фокусируется на касании. Лучше бы Арсений Дибров продолжал быть занозой в заднице, потому что сердце у Прайса не железное. Арсений берёт его мизинец своим настолько невесомо, что это ощущается иллюзией, очередной игрой теней или галлюцинацией, порождённой мозгом от общей усталости. Двери лифта разъезжаются со скрипом, жёлтый свет мигает несколько раз. — Плохое предчувствие. — Такое же плохое, как твой сегодняшний наряд? Или хуже? — он показательно осматривает Энтони с ног до головы. — Куда уж хуже. Возвращение к хищному настрою так сбивает с толку, что несколько секунд Энтони просто хлопает глазами. Куда улетучилась атмосфера романтической сцены в пустынном коридоре? Отвечает он нехотя, растягивая слова, потому что Арсений зыркает исподлобья и ответа явно ждёт, уже готовый накинуть побольше говна на вентилятор: — Да, у Умника твоего намного пизже костюм. Из старой коллекции и с рукавами, которые ему коротки. High fashion, куда мне. — Зато он не выглядит, как результат соития воблера с игровым автоматом. — Если бы я был игровым автоматом, kitty, тебе бы всегда выпадали три семёрки. — Оставь своё кокетство для камер, — жёстко заканчивает Арсений. Энтони оставляет. Немного странно быть клоуном, с которым взаимодействуют ради забавы и поднятия рейтингов, но Энтони just a chill guy, долго акцентировать внимание на унылых мыслях не собирается. Арсений подкидывается на его приколы, подкидывает приколов сам, постоянно находится рядом и царапается чуть более осознанно. Всё хорошо. По-другому и быть не может: они бок о бок столько лет провели, столько корпоративов пережили, что без таких перепалок уже и жизнь не представляется нормальной. Тем не менее, лёгкое чувство необычности преследует последние несколько дней. Дать ему название Энтони боится, потому что пока происходящего не понимает. Как поймёт — Арсений будет первым, кто об этом узнает. Ведь несмотря на все склоки и претензии, едва ли у Прайса есть кто-то ближе. За годы работы они и правда спаялись друг с другом крепко. На свой страх и риск он шлифует последним: — А будь я воблером, ты бы точно зацепился за мой крючок. Лифт подозрительно подпрыгивает и замедляется. Они торчат на седьмом этаже целые сутки. Прайс с усердием трёт веки. Цифра на табло не меняется. — Арс... мы, кажется, got stuck. — Чего? — свет подстёбывающе мигает в очередной раз и вырубается окончательно. — Блять-блять-блять. Ну только не сейчас, ну пожалуйста. — А что? Умник твой в машинке заждался? — Думаешь, уезжай я вместе с ним, выбрал бы торчать с тобой в холле всё это время? Идиот. — Кто? — глупый вопрос. Всё он понимает, но молчать нельзя, иначе изо рта вырвется по-детски обиженное «сам такой». Они всё-таки люди взрослые, серьёзные. Надо держать планку. Если бы у закатившихся от раздражения глаз был звук, то Энтони уверен, что оглох бы спустя пару секунд разговора с Дибровым. Вдруг, вопреки догадкам, прямо в сердце ему прилетает задумчиво: — Наверное, я. Потому что выбрал бы, — бормочет Арсений, отворачиваясь. У Энтони бабочки внутри грозятся пайетковым водопадом вылететь через рот. — Сейчас мы либо должны поговорить по душам и клишированно засосаться, либо у кого-то случится приступ клаустрофобии. — Мы не клише, — он достаёт телефон из кармана, связь предсказуемо не ловит. Очки соскальзывают совсем, их за дужку вешают на карман. Дибров устало трёт переносицу. — Таксиста предупредил, что задержусь. Он не уедет, а мне ожидание накапает, мама не горюй... — Давай я заплачу. Предложение ненавязчивое, но не из банальной вежливости сделанное. Реакция на него не заставляет себя ждать, брови Арсения летят куда-то к потолку, а тон конвертируется в сплошную желчь. — Прайс, мне на твои миллионы плевать. Терпеть не могу, когда ты начинаешь сорить деньгами. Цену им не знаешь. Давайте закажем раков, вот вам всем подарки в честь дня пьяного ёжика, посмотрите, какие часы с кукушкой я купил в офис... — Я? Не знаю цену? Энтони с обвинением не согласен. Уж на что-что, а на финансовую грамотность жаловаться не приходится. Он всегда в курсе, где позволить себе безделушку, а где подзатянуть ремни. Да и последние пару лет они достаточно крепко сидят в эфире, чтобы ни в чём себе не отказывать. Взаимно обвинять, однако, Арсения в излишней скупости он не спешит: — Арс, если я говорю, что готов заплатить, значит, я могу. Не потому что сорю деньгами. Сделать приятное близкому человеку — вот, что бесценно. Всё остальное оценить можно. Ответа он не дожидается, но напряжение рассеивается. Несмотря на то, что места в лифте предостаточно, они постепенно притягиваются друг к другу. Если отодвинутся, будет холодно и страшно. Если заговорят, рассыпется волшебство момента. На кнопку вызова диспетчера никто не реагирует, офис засыпает, и перспектива провести ночь в лифте с каждой минутой становится всё отчётливее. Глаза потихоньку привыкают к темноте, повисшее молчание прерывается шумным вздохом. Прайс ощущает чужое дыхание прямо около шеи, хотя всё это совершенно фантомно, не может Арсений стоять так близко. Не может же? — Занятный факт, — по подбородку Энтони проезжаются пушистые локоны Диброва, когда тот вскидывает голову. — Некоторые люди настолько красивые, что даже отвратительные блестящие пиджаки не делают их менее привлекательными. — Ну да, подлецу всё к лицу... Громкий цок отскакивает от стен металлической коробки и оседает на макушке. Так вот, какой он. Звук закатанных глаз. — Wait a sec. Ты на меня намекаешь?! — Арсений, судя по движению воздуха, пожимает плечами. — Ты на меня намекаешь, козёл. Kitty, на камеру, установленную в лифте, играть не обязательно. — А мне захотелось. Побыть клише. Откровенно говоря, Энтони тоже много чего хочется, и отказываться от такого рода хотелок не в его принципах. Не после ошеломляющего откровения. Какая Венера, какой Юпитер и Сатурн, когда искренность Диброва — это комета, пролетающая раз в пятьдесят тысяч лет. Темнота — друг молодёжи. Она повышает решительность и делает все происходящие события ненастоящими. Так что наказание, полученное за дальнейшие действия, будет исключительно воображаемым (и исключительно заслуженным). Энтони начинает с того, что шутливо пихает Арсения локтем и ожидаемо получает такой же тычок в ответ. Милый kitty, войдя во вкус, использует Прайса как огромную когтеточку. Остаётся только сквозь смех уворачиваться от холодных пальцев, стекающих по рёбрам. Арсений Дибров знает всё, он очень-очень умный. Особенно хорошо знает, как сильно его коллега боится щекотки. Сломленный, но не сдавшийся Энтони запрещённым приёмом дует в глаза напротив. От резкого потока воздуха лицо закрывают лапами, и он ласково спрашивает: — Спрятался? А в той части мозга, что отключена до востребования, возникает скомканная заметка: это же Арс, он на такие милости плюётся ядом. Но либо в темноте коротит обоих, либо кое-кто продолжает играть перед лифтовой камерой. Установку на фансервис никто не отменял. Пусть даже теперь она и выглядит как затянувшаяся прелюдия к факсервису. Арсений ладони от лица не убирает, зыркает между пальцев, и зрачки у него блестят действительно по-кошачьи. Запыхавшийся Энтони чувствует себя большим клубком, который сейчас будут мутузить. Но темнота благословляет на глупости. Он подкрадывается вплотную медленно, kitty застывает. Хочется верить, что бабочки морфо внутри Арсения тоже долбят об рёбра, пытаются столкнуться с пайеточными бабочками Энтони. Верить хочется, но думать об этом страшно. Думать вообще плохо. Прайс твёрдо решает никогда больше не думать и наклоняется к Арсению. Он прикусывает мочку уха, запутываясь пальцами в мягких волосах, запрокидывая чужую голову. Торкается от этого до дрожащих коленок. Проводит носом вдоль скулы, задерживается там. Inhale, exhale. Арсений пахнет Байредо за тридцать восемь штук (по скидке можно найти за тридцать две) и отдушкой от умывалки, которой им стирали макияж. — Ты кто, блин, Майк Тайсон? — и, боже, если этот раздражённый шёпот не попытка отвлечь от случайного всхлипа, то Прайс не набивает корзину Маркет-Маркета тысячей товаров, просто чтобы следить за изменением цен. В своей маленькой вселенной Энтони, как лифт, застревает между возбуждением и абсолютным умиротворением. Впервые так сильно хочется Арсения забрать, вплавиться в него, вдыхать бесконечно. Ему можно? Конечно, Арсений брезгливый, подобные нежности вряд ли оценит. Но, в очередной раз ломая привычные шаблоны, он двигается ближе, ближе, выгибается изящно, кот невероятный, впечатывается полностью. Прайс кладёт вторую руку на талию, и ему разрешают, и это правильно. Эмоциональная вспышка находит выход: он слепо прислоняется губами к чужой щеке. Не целует, но изучает. Всё честно, его изучают так же — он чувствует холодные пальцы, перебирающиеся от плеч к груди, скользящие по спине. Он вообще слишком много всего чувствует. Например, противный жёлтый свет. Темнота — друг молодёжи, но друзья в этом возрасте очень уж непостоянные. Всегда уходят в самый неподходящий момент. Растрёпанный донельзя, Энтони выглядит человеком, который занял первое место на скоростном марафоне по бегу. А в руках у него приз — главная драгоценность этого мира, такая очаровательно пыхтящая и не менее растрёпанная. Он не отпустит, пока не оттолкнут. Почему-то не отталкивают. В глаза не смотрят, игнорируют, но не отталкивают. Рубашка под блестящим пиджаком наполовину расстёгнута, чужие очки диоптриями вниз валяются на полу, из динамика над кнопками звучит сонное: аварийное отключение, всё починили. Лифт оповещает о прибытии на первый этаж. — Мне нравятся такие клише, kitty. Арсений на улицу выстреливается патроном из парабеллума. Ну, не подмигнёт ему Энтони напоследок. Главное, что теперь он знает: изучать границы дозволенного — очень увлекательно, особенно когда этих границ на самом-то деле и нет. * * * — Ты сбежал, — это не должно звучать как обвинение, но именно так оно и звучит. Зима отвратительная выдалась. Застывшая грязь настроения не добавляет. Энтони выдыхает дым, шуршит пуховиком, застёгивается даже. Морозно. И гаденько так на душе, что хочется то ли расплакаться от мировой несправедливости, то ли посраться с кем-то до разорванных отношений (или голосовых связок). Идеального кандидата, чтобы выпустить пар, долго искать не приходится — человек, из-за которого ночь стала бессонной, а утро невыносимым, оказывается неподалёку. Как же Прайс ненавидит думать. У него к Арсению что? А у Арсения к нему? И дальше вообще как? Бесит, сука, бесит всё. — Не сбежал. Машина могла без меня уехать. — Yeah, у нас же, блять, один таксист на всю Москву. — Лучше вместо того, чтобы языком молоть, предложил бы подвезти меня. — Да тебе предложи, ты согласишься, что ли? — Так предложи! — Арсений, могу я give you a lift сегодня после работы? — Ебучий лифт, — разговор на повышенных тонах быстро утихает. От аристократичных матов Арсения аж настроение поднимается. — Ты — можешь. — Perfect. — Замечательно. Они отворачиваются в разные стороны. Снег кружится, летает и тает. Крупными хлопьями. Первый в году. Желание проораться сносит порывом ветра, который ещё и красиво закручивает снежинки в нестройный хоровод. Внутри становится так тепло, что Энтони снова расстёгивает куртку. Из кармана почти выпадают стики, и Арсений ловит пачку до того, как она успевает хлюпнуть в грязь. Вот умничка. — Будешь? — запоздало предлагает Прайс. — Не курю. — Зачем увязался тогда? — спрашивает и сразу по голове себе хочет настучать, потому что за дедовским бурчанием таки-и-их размеров смущение скрывается, аж самому страшно. Ладошки потеют, английский сыпется куда-то до уровня бегиннера, но внешне — кремень. Лицо кирпичом и кислый тон. Знать ответ на свой вопрос Энтони тоже не нужно. Арсений всегда сюда ходит. В перерывах между съёмками, на обеде, в ледяной дождь, в плюс сорок, в тапочках, в ботфортах. Когда самые заядлые курильщики выкидывают третий бычок и расходятся, Дибров будет стоять до последнего. Потому что Прайс курит медленно. — Наказ Стаса выполняю. Существуют некоторые сомнения, что Шеминову вот прям надо, чтобы они друг около друга вились сутками напролёт. Ещё больше сомнений, что Арсению есть хоть какое-то дело до потребностей продюсера. Да в целом и неважно: дышать воздухом, бесить своими комментариями, выполнять наказ Стаса — принимаются любые отмазки, лишь бы не прекращал. А то сейчас подумает, что это предъява и не будет больше в курилке с Энтони грызться. Тогда Прайс станет преданной собачкой, брошенной хозяином. Увеличенной версией Хатико. Он видел такую на Авито буквально вчера. Чуть больше трёх тысяч, но ехать за ней в Рязань. В Рязань — лень, ему некогда, у него важная миссия — подвозить Арса до дома, проводить с ним больше времени, узнавать вне съёмочных павильонов. То светлое и тёплое, что внутри поселилось, взращивать и поддерживать всеми силами. — Можно я тебе хвостик сделаю? — Что? — Арсений подносит пропуск к турникету и оборачивается. — Резинку купил very expensive тёмно-синюю из шёлка, думаю, тебе пойдёт. — Не борзей. — I can't, — Энтони комментирует будто всё сразу. Он боится, что на Арсения смотрит поплывше, и тот точно догадается, поймёт что-то своё, рационализирует, хмыкнет снисходительно, потому что Арсений Дибров знает всё, он очень умный. Знает даже то, до чего Прайс который год пытается доехать на хромой козе. — Ты творишь со мной невообразимые вещи, kitty. Этот порыв Арсений оставляет без комментариев. Он заходит в переговорку и втыкается в телефон: отгораживает себя ментальным куполом от любых комментариев Шеминова. Тот считает главнейшей задачей рассказать двум подопытным, какую стратегию поведения им следует выбрать на следующем интервью, как растут и без того заоблачные рейтинги, и какой он молодец, что всё это придумал. Когда от проповедей устаёт даже мёртвый паучок в углу, Прайс всем корпусом разворачивается к Диброву. Боевой настрой не теряет. — Ну пожалуйста. — Опять про свои хвосты? Отстань. — Ты и так красивый, а будешь просто incredible. Fabulous. Terrific. — Не подлизывайся. Подсаживаясь ближе, Энтони уверен в том, что делает, но никогда в жизни не назовёт своих мотивов. Его предупредительный взгляд на Диброва длится полсекунды, а, как известно, предупреждён, значит, вооружён. Прайс резким движением притягивается вплотную и языком ведёт по скуле Арсения до самого виска. Повезло, что до грима полчаса. Было бы не очень вкусно. Оно и так больше странно, чем как-либо ещё. Энтони широко улыбается. — Интересно, — на лице Арсения ни капли изумления, отвращения или ненависти. Он вытирает щёку салфетками со стола. — И что это значит? — Это я подлизываюсь, а там — просто комплимент. Стас взгляд от разворачивающейся сцены не отрывает, но предпочитает молчать в тряпочку. В конце концов, он сам их в это втянул. * * * Энтони смотрит на крошечный хвостик на Арсеньевской макушке, затянутый шёлковой резинкой, и точно знает, что это интервью ни в жизнь не включит, чтобы не впасть в сахарную кому. Он теряет нить разговора минуте на третьей, когда в десятый раз за неделю слышит вопрос, как они с Дибровым познакомились. Стас действительно позаботился о количестве совместных гостевых проектов для них с Арсением, но, как обычно, едва ли позаботился о качестве. В их знакомстве нет ровным счётом ничего удивительного — один на двоих продакшн, соседние съёмочные павильоны и общие друзья. Нечто более удивительное кроется в том, каким образом Прайс к обворожительной зубрилке в очках начал чувствовать нечто большее, чем желание выбесить. В какой момент флирт ради флирта стал флиртом ради взаимного интереса? Такой вопрос им почему-то никогда не задают. — Полагаю, она мне не нравится, — Энтони возвращается к беседе и никак не может въехать в тему. Арсений косится на него и добавляет тише. — Прайс, например, отличная фамилия. Очень говорящая. К сути вопроса он так и не подбирается, что никак не мешает ему поплыть и беззаботно ответить: — Не переживай, kitten, когда-нибудь и у тебя такая будет. Оглушительные аплодисменты аудитории заставляют поёжиться. До конца интервью Арсений безучастно хмыкает и кивает невпопад, так что тащить приходится Энтони. Наверное, это справедливо, раз первые минут тридцать Прайс занимался исключительно созерцанием милого хвостика, оставив коллегу отбиваться от вопросов уровня региональных репортажей. В любом случае ведущий и зрители остаются очарованными бархатным тембром Энтони, который, если чему и научился от Диброва, так это расплывчатым ответам на муторные вопросы. Едва покинув пределы площадки, он пытается драконить Арсения совместной поездкой на такси, предлагает покататься на лифте, играет бровями и вертится вокруг юлой, но на все нелепые дразнилки получает ноль реакции. Блеск пиджака становится тусклее, брови сила притяжения тянет всё ниже и ниже, улыбка тоже слетает с лица. Эта дорога в час пик за весь год становится самой тяжёлой. На подъезде к офису атмосфера затишья перед бурей усиливается. Арсений показательно поднимает нос кверху и на любые попытки его растормошить шикает. — Знаешь... Охрипший от длительного молчания, он кашляет и снова затихает. Знакомая переговорка в родном офисе должна быстро расслабить, график на остальную часть дня пуст, серьёзный Арсений выглядит секси. Возможно, что-то из этого Энтони непреднамеренно говорит вслух. Тот кривит губы и продолжает: — Я не хочу больше в этом участвовать. Изначально не нужно было соглашаться. — Из-за моих quirks? Это же просто шутки дурацкие, ты чего? — Прайс плюхается на диван. Скидывать уровень напряжения у него обычно получается так же хорошо, как отвечать на вопросы интервьюера: с огромными усилиями, но вполне успешно. Однако Арсений на примирительную улыбку не ведётся. — И они напрягают, — он теребит край пиджака, раздумывая над словами. — Хочешь, я перестану? — И ты напрягаешь, — говорит Арсений одновременно. Ого. Получается, Энтони дёргал за косички, а ему в то же время неустанно намекали на неприязнь, которую тот по недоразумению спутал с заинтересованностью. Обрадовался, что наконец-то во всём разобрался. Рискнул подумать, после той ситуации в лифте, может, что-то изменилось не только в нём. Оказался не прав. Видимо, изменилось всего лишь его восприятие. Бабочки снова норовят выскочить из живота, там в грудной клетке что-то всеобъемлющее и тёплое лопается. Подбираются к горлу. Энтони упорно их сглатывает и прикрывает глаза. Верит, что сможет ответить безразлично, но и тут умудряется проебаться. — Obviously. Не может цирковая ворона за пару недель закончить Гарвард. Как можно было забыть, что я не твоего полёта птичка. Арсений же выкован из металла Уру: отношения с ним построить может исключительно достойный. — Блядский боже, Прайс, ты невыносим... — Иди, наверное, играйся в фансервис с Шастумником, а? — он перебивает, стараясь на Арсения не смотреть. — Отлично. А ты можешь развлекаться с Натальей. Заодно домой её сегодня докинешь. Дибров даже за кулисами редко отступается от сценического образа, но по негласной договорённости с Энтони разговаривает обычным голосом, потому что однажды замахался выгребать из ящика купленные Прайсом Снупы и Риностопы. У него и насморка-то не бывает особо. Для диалогов тет-а-тет он оставляет только строгий тон и высокомерное лицо. Однако, когда Энтони всё-таки отрывает взгляд от стены, Арсений не выглядит ни строгим, ни высокомерным. Больше сердитым. С видом «я не договорил» он берёт себя в руки и встаёт напротив Прайса. Энтони завидует паучку в углу, которому на драмы двух переростков плевать. Возмущение никуда не девается, но интерес перевешивает, и, готовый слушать, он склоняет голову вбок. — Английский твой вонючий, прозвища нелепые, заигрывания неуместные, — раунд Оксимирона, кажется, с других слов начинался, но, если Арсений вознамерился как следует Прайса искупать в дерьме, то Бог ему судья. Может, будет достаточно забавно. Секундой позже он взрывается ещё сильнее, от чего у Энтони глаза на лоб лезут: — Меня они до ручки доводят. У тебя хиханьки-хаханьки, а я с какой-то стати начинаю воспринимать всё всерьёз. Я не могу это контролировать. Я заебался за тобой наблюдать влюблёнными глазами. Ты меня бесишь. — Ты просто восхитительная сука, Арсений, — тянет Энтони, не в силах поверить в происходящее. — Отрадно слышать. Он замолкает, только чтобы вдохнуть поглубже. «Never give up» пела Sia. Арсений, судя по всему, её позиции придерживается, не сдаётся, на взгляд ошеломлённый не ведётся и тираду во что бы то ни стало решает довести до конца, хотя звучит совсем уж отчаянно. — Не реагировать на тебя невозможно. Поддерживаю — вязну только сильнее. Энтони монолог не слушает, а впитывает каждой молекулой тела. Слова в предложения комбинируются плохо, но невидимые импульсы, называемые ментальной связью, общую суть доносят. Эмоциональные качели делают солнышко и, закончив бесноваться, мирно трепыхаются. Рвущуюся наружу улыбку скрывать становится невозможно. Да он и не скрывает. Сложно сказать, когда Арсений замечает смену атмосферы — «разборки перед дракой» трансформируются в игривый настрой и расслабленную позу. Возможно, когда покачивается и чуть не спотыкается о широко расставленные ноги Прайса. Приободряется, глядя на беззлобно ухмыляющегося Энтони, моргает часто. Грозовая туча над комнатой рассеивается. Он запинается, но предложение договаривает стойко: — Волосы на себе ночами рву и на ромашке гадаю. Цепляя Арсения за холодные ладони, Энтони как можно аккуратнее роняет его к себе на колени. Его ноги разъезжаются, приземляясь по обе стороны от Прайса. Очки тоже падают на диван. Энтони втягивает воздух, жмурится от удовольствия: чистота, ёлочки, медовый шампунь. Безмятежно спрашивает: — И что нагадал? — Всегда разное. — Любишь ромашки? — мурлыкает Энтони. Плечом, в которое утыкается чужой нос, он чувствует что-то похожее на кивок. — Закажу тебе завтра. Как символ окончания фансервиса. — Стасу скинемся на премию, — внезапно бросает Арсений, поудобнее устраиваясь сверху. Он не стесняется елозить и ластиться, поэтому поддерживать беседу Энтони приходится сквозь крепко сжатые зубы: — Хочешь обсудить это? — Позже. Целует первым Арсений. Резко вскидывает голову, сходу врезается в губы и болюче кусает за нижнюю. Коты всегда нападают неожиданно. На реакцию Энтони требуется некоторое время. Его бросает в жар от доверчивых касаний, от холодных пальцев, лезущих под рубашку, от дурманящего контраста: предвидеть такое развитие событий, когда пару минут назад они глотку друг другу хотели перегрызть, не смогла бы даже самая рисковая гадалка. Долго вести Арсению он не даёт. Откидывает на потом все оставшиеся мысли. Не думал, нечего и начинать. Тот, на удивление, уступает сразу. Прайс кладёт руку на бедро Арсения, ощущая, как сильно натягивается костюмная ткань и перекатываются под ней мышцы, когда тот проезжается на коленках взад-вперёд, чтобы прижаться вплотную. Другой рукой зарывается в волосы, расплетая мини-хвостик. Шёлковая резинка летит на пол. — Kitty, а я знаю ещё один хвост, который точно тебе пойдёт. Арсений бодает его носом и шелестит: — Но трахаться в офисе мы не будем. — Не будем, — эхом вторит Прайс. — Сегодня не будем. А так сделать можно? Он не спеша расстёгивает нижние пуговицы чёрной рубашки, намереваясь действия внимательно наблюдающего Арсения своровать, — согреться под чужой одеждой, — и добавить немного авторского. Стекает к ремню, царапает легонько кожу, усыпляет бдительность, чтобы в моменте внезапно намотать на кулак галстук и потянуть на себя, впечатываясь поцелуем, в котором от предшествующей плавности не остаётся ни следа. Арсений бьётся с ним зубами, пищит, но темп сбавить не позволяет. Само собой, никаких траханий в офисе. Энтони в штаны и не лезет, парит где-то сверху, снизу, по ощущениям — вообще везде. Свободной рукой поддевает молнию, перебирает пальцами по рёбрам, по втягивающемуся сильнее животу. Через рубашку играется языком с чужими сосками и слышит стон, выносящий из комнаты последние остатки разума. Кается, грешен. Стоящий член Арсения, ёрзающий по бёдрам, игнорировать не выходит. Тот ритмично трётся, и Энтони потакает маленьким шалостям. Звёздное небо в безоблачную ночь за городом впечатляет меньше, чем стимулирующий возбуждение Арсений. Он снова проезжается по Прайсу, скулит, бессвязно умоляет сделать что-нибудь, подставляется под поглаживания по голове. Ему надо в ворохе ощущений потеряться окончательно, он заслужил. Энтони чуть сжимает его талию, чтобы остановить и перемещает руку на ширинку. Хватает лишь накрыть член полностью и погладить быстро вдоль костюмных полосок, чтобы почувствовать, как тот пульсирует под ладонью. Арсений громко скулит, вновь зарываясь в плечо Прайса. Галстук, как поводок, косится набок. — Какой ты tender, мой хороший, — его награждают возмущённым взглядом. Арсений Дибров очень умный, он знает всё. Кроме английского. — Такой naughty tiny kitten. Ещё и hot as fuck, хоть и с вечно ледяными руками. How could I not fall in love with you? Каждое предложение Энтони сопровождает коротким чмоком, но галстук из руки не выпускает. Своеобразное извинение. В обычной ситуации Дибров наверняка счёл бы это унизительным, но Прайс более чем уверен, что его тактика «не думать» была с удовольствием позаимствована на этот период. Для коллеги по цеху ничего не жалко. Да и ему, вроде как, на коленках комфортно сидится, жаловаться не приходится. Возможно, немного липко, но с этим можно разобраться. Они пересекаются взглядами — Арсений расфокусирован полностью, приоткрывает рот, хихикает славно. Теперь-то Энтони точно его съест. Прямо за стенкой раздаются до боли знакомые голоса, от которых влюблённые переглядывания трансформируются в испуганные. Прайс как может поправляет галстук Арсения, застёгивает пуговицы и приглаживает укладку. Выходит из рук вон плохо, но придираться некогда — Дибров отскакивает на приличное расстояние, к паучку в углу. Температура в кабинете — стабильные плюс сорок. Энтони прикрывает пах первой попавшейся книгой. Ромео и Джульетта. А, нет, за такое Арсений ему бошку откусит. Это его любимая. Вообще, сидеть с книгой на паху довольно странно само по себе. Но это лучше, чем сидеть перед руководителем со стояком. У Арсения вон хоть пиджак длинный. — Ты же дверь не запер? — шипит он рассерженной кошкой. — Так она не запирается, — Энтони разводит руками, осматривая помещение на предмет чрезмерных непотребств. Ничего такого не находит, цепляет с пола резинку и стряхивает с пиджака невидимые пылинки. Поворачивается к Арсению и понимает, что главные непотребства сидят на диване, пытаясь отдышаться. — Станислав Владимирович, можно я не буду это фотографировать? Стас отмахивается от Софы, как от волоса, назойливо лезущего в глаза. Хотя откуда Стасу знать что-то про волосы. Он молча выходит из комнаты. * * * Светофор мигает жёлтым, ряд стоит. Энтони отпускает руль и устало вздыхает. Мало того, что рабочий день длился бесконечно, так ещё и креативный всерьёз на них обиделся с бухты-барахты. А романтический ужин теперь грозится перейти в романтический завтрак. Не по приятной причине совместной ночёвки, а из-за конченых московских пробок. Прайс откидывается на подголовник и отстёгивает ремень. Всё равно стоят наглухо, хоть машину бросай на обочине и пешком иди. От нечего делать он всё-таки решает чуть-чуть заняться тем, от чего так усердно отмахивался. Подумать. — Арсень? — придя к некоторому результату мыслительного анализа, Энтони поворачивается к Арсению всем корпусом и ухмыляется. Застуканный за бессовестным разглядыванием, Дибров пунцовеет. — Не зови меня так. — Арсюта? — Нет. — Kitty? — на выдохе, прямо в ухо, самым низким из существующих тембров, чтобы до сердца дошло и там навсегда осталось. Возражений не следует. — А какая всё-таки была хорошая подсказка? — Хорошая подсказка: тебе стоит немедленно меня поцеловать. Что ж, может, они найдут способ скоротать время в десятибалльных пробках.