Теплота

      Первое, что чувствует Триггер — сладость. Ягодную, почти пьянящую… Или уже. Она оседает навязчивым запахом на подкорке чувств, малиновым вкусом на языке, тёпло-оранжевым светом заката по стеклу. Сахарящим кровь знанием, дозволением, отношением.       На Земле сменяется цикл. Осень. Всё золотисто-рыжее, Солнечное, радостно-багряное. Будто не умирает ничего, не отправляется в долгий морозный сон, а наоборот, наконец-то рассветает в полную силу, живёт. Триггеру нравится думать так. Триггеру совсем не морозно.       Местные говорят — бабье лето, и спешат собрать в погожие деньки урожай. Спешат побольше насладиться уходящим теплом. Триггер видел фотографии, читал отчёты о суровости зимы в здешних краях и уже начинал готовиться, но… Не поддаться общей атмосфере не получается. Хочется хоть на световую секундочку просто оставить безумно выверенную борьбу за чем-то… недостижимо, абсурдно значимым, и остаться гореть в мгновении, как срываемая северным ветром цветная листва.       Триггер оставляет тёплую кофту на лавке позади себя, полной грудью вдыхает сладкий запах, чуть прикрывая глаза, и замирает на пороге небольшой кухоньки. Сладость здесь возведена в абсолют.       Руни здесь.       Закатывает по банкам, кажется, как раз наконденсированный из воздуха сахар. Не иначе. На полу, у неоправданно большой печки, которую они с Генералом в четыре руки белили непомерное количество времени, с каждым днём всё увеличивался ряд самых разных солений. Здесь, вдали от промышленности и потока потребности, никакой речи не идёт о компактных хотя бы пластиковых упаковках, консервантах и прочих прелестей всего того космического питания, которое пылится-не-портится огромными ящиками на их злодейских складах. Здесь вот стекло. Хрупкое, сложное, недостаточно практичное. Руни в восторге. Насобирал у местных целую книгу особых рецептов и взялся все попробовать. Даже, кажется, свои начал выводить. Для него это ведь словно химия — смешивай одно с другим в определённых пропорциях, кипяти да разливай по таким огромным пробиркам с жестяной крышкой.       Для Триггера картинка одного мира будто бы накладывается на другую. Там, на их родине или на одном из подуровней злодейского офиса, Руни в длинном халате мешает за стерильным столом опасные реактивы, от усердия и азарта слегка высунув кончик своего розового языка. Здесь Руни варит… Да вареньем это вроде и называют. Одетый в тёмную, длинную футболку Генерала, почти полностью скрывающую под собой бледные бёдра, и цветастые шерстяные носки. Любимый кардиган с большими пуговицами и крупной вязью лежит на стуле чуть поодаль — на кухне так нестерпимо тепло, жарко. Острым клычком Руни пронзает одну ягодку, пробуя на вкус. Кружащий голову сладко-лесной запах будто становится в несколько раз сильнее. В кастрюлю летит ещё горсть.       Там Триггер мечтает о том, как осмелится, как подойдёт ближе, едва-едва коснётся этих белоснежных волос, которые, наверно, отдают какой-нибудь сводящей с ума синтетической отдушкой и Руни, конечно же естественным запахом самого Руни… Здесь Триггер, осторожно касаясь всей ладонью, отводит эти волосы в сторону, слегка задевая шейные позвонки, гладя их, ловя первый слышный вздох того, что давно уже теплится ласковым огнём между ними и внизу живота. Возможно, это всё же вздохнул он сам — Триггер никак не привыкнет, что можно уже. Но Триггер не гадает, а знает: волосы Руни и в самом деле мягкие. А пахнут сотнями трав, которые сам Триггер и собирал под руководством какой-то здешней бабушки, старательно запоминая при этом в какой момент всё это нужно заливать кипятком и сколько настаивать, чтобы были самые целебные свойства. Триггер целует пряди и, кажется, ощущает на языке вкус крапивы и одуванчиков. Но сладость всё же сильнее.       Под тихий смех Руни он слизывает с его пальцев ягодный сок. Вар-рень-е в кастрюле шипит и пузырится.       Там, в лаборатории, со всех концов просвечивающейся гудящими лампами, Триггер до плавящего зноя под кожей хочет одним сильным движением снести все реактивы куда подальше и, усадив Руни на стол, поцеловать его страстно, жадно, сжигающе, пока в стороне что-то неправильно смешивается и взрывается, звеня новыми осколками. Но там Триггер лишь уточняет какой-то вопрос, может, при особо удачном раскладе, спросит о настроении Руни или о его планах на выходные. Там Триггер уйдёт, как всегда уходил.       Здесь Триггер касается пускай ещё с лёгкой, потаённой робостью, но непременно собственнически, чтобы не упустить своё законное право, касается любяще, касается так, как не словами, но одним лишь взглядом, взмахом длинных ресниц просят его.       Триггер утягивает Руни в долгий, немного кусачий, но до одури нежный, вибрирующий по коже поцелуй. Чтобы насладиться каждым этим дорогим мгновением, чтобы взять всё-всё, пока можно. Пока он сорвавшимся с усыхающей ветки разноцветным листом летит вниз, пока спасающий ветер подхватывает, кружит, кружит, кружит!..       Одной рукой придерживая Руни за тёплую щёку, гладя и тоже лаская её, Триггер тратит остатки благоразумия на то, чтобы выключить газ на плите. К вкусу ягод примешивается жжённый сахар. Кажется, кастрюлю эту уже не спасти, проще выкинуть, чем отдирать потом эту вареньевую нагорь.       Кажется, Руни давно заслышал его шаги.       Руни в его руках подставляется под все скользящие поцелуи, под все укусы, что Триггер щедро, как надо, нужно, оставляет на шее, ключицах и там, куда ещё можно оттянуть эту проклятую футболку. А тянется она далеко, и Триггер рычит, представляя, как она сидела на Генерале — слишком большая для Руни, но уже маленькая, обтягивающая каждый мускул ему. Триггер знает, видел. И он целует сильнее, до тихих, сбитых стонов, одобряющих вздохов.       Руки Руни, как и он сам, никогда без дела. Тоже лезут под футболку, сжимают, царапают, изучают. Всегда изучает, и о Космос! как же Триггера от этого ведёт. Как же ему мало: ни одно из прикосновений не утоляет жажду, а лишь распаляет сильнее. Он убирает в сторону ведро с ягодами и сажает Руни на столешницу, как и хотел. Вновь целует этот невозможный рот и чувствует на языке так ярко-ярко вкус малины… Успел же стащить, и одна Вселенная знает как. Руни довольным зверьком улыбается ему в губы, и нельзя, вне всех законов начать желать его ещё сильнее. Триггеру просто некуда.       Триггер желает.       Ведёт ладонью, наконец, осторожно огладив острую коленку, крадётся дальше, под футболку. Замирает на секунду, тихо скуля, когда Руни, продолжая своё изучение, касается ушей, массирует, давит на чувствительные проколы. Дёргает в нетерпении пряди волос, так приятно задевает ноготками кожу головы. Триггер глубоко вдыхает, собирает в единый порыв всё своё желание доставить удовольствие, показать любовь. Этого в нём так много, что захлебнуться можно, потонуть давно надо. Триггер невесомо ведёт пальцами вверх по внутренней стороне бедра. Абсолютно антинаучно, что он всё ещё в сознании, что всё ещё думает, а не действует исходя из внезапно столь требовательных, оживших инстинктов, как Древние. Триггер чувствует на кончиках пальцев скользкую влагу, хотя до самого главного, желанно-мечтаемого ещё не дошёл, и так отчаянно заламывает брови. Сокрушённо, окончательно разрушено рычит.       Опять ведь без белья. Опять предугадывал, собирался дразниться, опять он для них… Опять ведь из-за долго-сладкого томления раздражение могло по нежной коже пойти!.. А кожа у Руни нежная-нежная, тонкая такая, мягкая и порой кажущаяся совсем прозрачной. Пахнет ядерными реакциями, чем-то цитрусовым и целым космосом, домом, а сейчас ещё и дурящей голову мали-и-иной. Триггер скулит. Утыкается в ямочку меж острых ключиц. Целует-кусает-лижет-целует эту кожу. Вводит, наконец, пальцы, ловя свистящий, вибрирующий в лёгких одобряющий вздох Руни. Его цепкие руки успели как-то приспустить с Триггера штаны, и потому выдержка с каждой секундой тает, утекает вниз накалённой карамелью. Ближе. Ярче. Сильнее.       Ладони Генерала сжимают его, Триггера, запястья сильнее, чем обычно.       Перехватывают, уводят назад. Триггер замирает, чувствуя, как сердце так приторно падает где-то в груди, пропускает удар, чтобы забиться чаще-чаще-чаще, чтобы пустить по телу электрическую дрожь. Триггер понимает, что руки Руни так никуда и не исчезали с его шеи, ни на секундочку или, как сейчас кажется, ни на одно световое тысячелетие. Никогда. А потому это Генерал коварно подкрался, Генерал коварно стянул с него штаны, Генерал коварно так близко прижался.       О космос.       Как же Генерал близко прижался.       До этого незамеченная близость Генерала сейчас отпечатывается ожогом на каждой оголённой клеточке тела. Жарко, так истомно-терпко. У Триггера, кажется, ноги сводит этим болезненно-сладким осознанием, но здесь, зажатым меж двух огней, упасть некуда, не дадут. Если Триггер — летящий с иссохшей ветки лист, то его только что поймали меж жёлтых страниц чьего-то многотомного романа. Руни под ним чуть хрипло хихикает, довольный тем, что эта его интрига раскрылась и теперь, наконец, можно отдаться полностью, окончательно раствориться. Загнанно дыша, он тянется к Генералу, глядит на него так восхищённо, влюблённо-просяще. Генерал не мучает. Ласкает там, доводя до сбитых, волнующих саму душу вздохов.       Триггер наслаждается этой картиной. Наслаждается разнеженным, залюбленным Руни перед собой. Наслаждается его растрепавшимися волосами, что липнут к разгорячённой коже, его припухшими, обкусанными губами, что тот всё облизывает в нетерпении, в нестерпимой жажде ещё. Триггеру каждый звук Руни — величайшая вселенская симфония планет и звёзд. Ему не верится, всё ещё не верится, что он может видеть всё это, может чувствовать так близко, участвовать, может сам доводить Руни, его невозможного Руни, до такого!..       Триггеру не верится, что он наслаждается тем, как упирается ему в задницу своим невозможным раздвоенным членом Генерал.       Не верится, что он даже сам подаётся назад и потирается, пускай и пряча взгляд, то жмурясь, то увлечённо рассматривая маленькие, розовые и вздёрнутые соски Руни через оттянутый ворот футболки. Румянец на его щеках может посоревноваться по жару и цвету с пылающими красными гигантами, доживающими своё последнее вселенское мгновение. Триггер и сам кажется ещё чуть-чуть и всё, рассыпается на планетарную туманность, как раствор в центрифуге распадётся на составляющие в этом удовольствии.       Когда Генерал, собрав на ладони достаточно секрета Руни, его смазки, размашисто проводит ей по стволу Триггера от основания до головки, задерживаясь там, чтобы тщательнее обвести большим пальцем, чтобы слегка надавить на уретру, Триггер видит миллиарды затянутых в чёрные дыры звёзд. Триггер стонет протяжно-громко, откидывается назад, опираясь на мощную грудь Генерала, чтобы мазнуть поцелуем по его скуле, выразить признательность, любовь хотя бы так. Пока так.       Секрет Руни под сильной генеральской рукой растворяет в себе защитную плёнку, и Триггер чувствует так много, так ослепительно-ярко много! Он подаётся обратно, склоняется над таким нуждающимся в их ласке Руни, накрывает его заждавшиеся губы своими и целует-целует-целует без шанса вздохнуть или уклониться. Он, наверное, всё же сошёл с ума, взорвался в сверхновую, но пока Руни так сладко, так искренне-хитро улыбается в поцелуй — всё хорошо. Генерал, кажется, действительно лучший, гениальный командир, раз ему хватает одного рычащего выдоха, взгляда, чтобы Руни его понял, послушался. Чтобы его пальцы на члене Триггера для отвлечения сменились другими, более тонкими и изящными, пока Генерал занимается собой. Чтобы Триггер продолжал оставаться в сахарном забытьи, пока Генерал занимается им.       Восхитительный стратег.       Бывшее раздражение, недовольство в груди Триггера превращается во что-то щемяще новое, столь же разгорячённо-тёмное, совсем по-другому отчаянное.       Руни справляется со своей миссией на все баллы из бесконечности. Как может Триггер в достаточной мере отвлечься на что-то ещё, когда он поворачивает запястье так правильно, скользит с таким нужным напором, смотрит, улыбается так хорошо, так влекуще, маняще. В какой-то момент заигравшийся Руни тянет мокрые пальцы к его лицу и Триггер вылизывает их не задумываясь. Каждую подушечку, каждый суставчик не обделяет вниманием, иногда намеренно задевая, царапая острыми клыками. Смазка чуть покалывает на языке и Триггеру до нового стона нравится этот вкус.       Генералу, видимо, тоже.       Он кладёт свою незаконно, несправедливо большую ладонь Триггеру на горло, никогда, не при каких условия не сжимая, но безмолвно прося потянуться назад, к нему, и Триггер тянется. Триггер позволяет целовать себя так дико, иссушающе-голодно. Головокружительно-нежно. Позволяет попробовать призрачный вкус Руни на своём языке, позволяет съесть себя после. В уголках глаз его, кажется, собираются слёзы от этого невыносимого удовольствия. Он задыхается, когда чья-то рука наконец-то направляет его в Руни, когда он чувствует себя так ужасающе-правильным, полным, когда Генерал входит в него.       Триггер всё-таки тонет. Теряется в этой чувственности, в ощущениях, в стонах-вздохах-всхлипах, в шипящем рычании. Ему не надо больше, а только продолжать-продолжать-продолжать. Он завис в этом состоянии величайшего ликования, утешения. Это будто стоять на краю межгалактического корабля без защитного костюма. А корабль при этом несётся на сверхзвуковой к Великому Аттрактору.       Уничтожающе, но как же завораживает, влюбляет.       Руни в его руках тёплый, мягкий, влажный. Отвечающий на каждое касание, на каждый толчок. Особенно, когда Генерал одним размашистым движением бёдер прижимает их обоих к столешнице. Руни тогда стонет особенно громко, особенно требовательно, и Триггер почти вновь ревнует. Почти, ибо самого прошибает после каждого такого движения нешуточной дрожью, искрящимся электричеством.       Продержаться долго так — что-то за гранью возможного, мыслимого. Триггер переходит черту, одной ладонью трепетно-аккуратно гладя щёку Руни, зарываясь в его мягкие взмокшие волосы, а другой грубо и быстро лаская себя, доводя. Сильные руки Генерала на талии не дают упасть, крепко держат, пока Триггер дрожит и пытается отхватить побольше воздуха. Пока перед глазами рождаются не звёзды, а целые их скопления, пока на животе Руни они оседают тугими белёсыми каплями — и нет, Триггер правда гонит все низкие шуточки младшего злодейского состава о возможном смысле названия этой галактики…       Триггеру кажется, что он сошёл с ума.       Но коготки Генерала, так неожиданно по-простому приятно, осторожно и ненавязчиво гладящие его бока, возвращают его в реальность, в этот момент. На маленькой кухоньке пахнет терпкой малиной и жжёным сахаром. А Руни совсем рядом стонет просяще-требовательно, в истоме тянется сам не знает к кому, но лишь бы ближе, лишь бы ещё. Он не закончил. И Генерал — тоже.       Мягко усмехнувшись, Триггер отстраняется, отступает чуть в сторону, стараясь не обращать внимание на то болезненно-пустое ощущение внутри, на то, как всё же остывающий вечерний воздух холодит плечи.       Триггер смотрит. Смотрит, как Генерал подхватывает Руни под бёдра и отступает на несколько шагов назад, к небольшому диванчику у стены. Смотрит, как Генерал садится сам и сажает на себя Руни. Смотрит, как тот наэлектризованной дугой выгибается, слышит как в удовольствии почти кричит облегчённо. Никогда никакой сдержанности у Руни, никакой лжи. Лишь искренность нагая-нагая и порой небольшие недоговорки только за тем, чтобы, как например сегодня, получить больше, лучше.       Лёгкая усталость и остатки былой неги спадают с Триггера с новым протяжным стоном. Он тянется к ним, тянется белоснежным худым ногам Руни, который, почти буквально подпрыгивая на Генерале, поджимает пальцы от удовольствия. Триггер целует их, массирует свод стопы и икры, в блаженном восхищении ведёт ещё выше, к бёдрам, и сжимает особенно сильно. Так, чтобы Руни вскрикнул удивлённо-приятно и подался за новым прикосновением. Так, как Генерал не решается сжимать, но наверняка хочет.       Разве можно такого Руни не хотеть?       Властная рука Генерала ложится ему на волосы, ерошит их, и Триггер может поклясться, что чувствует на ней остаточный жар Руни. Триггер сам себе не верит, но ластится этому прикосновению. Чуть повернув голову, целует там, куда может дотянуться, лапает, щупает, наконец, эти завидные генеральские мускулы, пальцами следит за татуировкой, слегка надавливает на расчерченные по всему телу всполохи исчезнувшего цветка. И Генерал, наверное, впервые настолько сбивается, впервые, на памяти Триггера, вздыхает-почти-стонет так чувственно.       Триггер и сам замирает.       Триггер рвётся доставить им обоим такое же сносящее голову удовольствие с двойным усердием и старанием.