Boulevardier

Среди психологов распространено мнение, что чем сильнее физическое влечение к человеку, тем меньше он подходит для отношений.Чилтон с этим мнением был не согласен. Возможно потому, что он так долго был один, а хорошего секса у него не было ещё дольше. Он думал о Ганнибале постоянно. Прежде он избегал даже мыслей о том, чтобы быть с тем, кого он, по собственному мнению, в чём-то превосходил.Говоря о Ганнибале, он сам становился на позицию «превосходимого», и мысли эти были горько-сладкими. Он мог бы назвать этот вкус пикантным, если бы ещё не набил им оскомину на языке. У них никогда не случилось бы равноценного обмена, ибо у Ганнибала было все, к чему сам Чилтон мог только стремиться и возможно никогда не достигнуть. Чего-то, что он сам не мог уловить и найти в себе, но упорно искал и копировал у других. Будто пытался сшить себе костюм из обрезков чужих дорогих тканей, но становясь всё больше и больше похожим на клоуна в аляповатом пёстром костюме. Ему нечего было предложить. Кроме тела. И то… Иронично, он так долго «собирал и наполнял» себя, и для чего? Чтобы сбежавший пациент в один момент распотрошил его,превратив в подарочную корзину для маньяка-кумира? В этот раз он хотел не секса. Хотя признаться, не отказался,если бы предложили. Никогда не отказывался. Когда ты одинок и жаден до чужого тепла, привыкаешь пользоваться любой возможностью. А сейчас хотелось поддержки. Сочувствия. Сказать:«Знаешь, как мне было тогда страшно» и услышать в ответ: «Теперь ты в безопасности» или «Я за тебя волновался». Любую банальную слащавость подобного плана. Он был немного обижен на Ганнибала за то, что тот ни разу не пришел к нему в больницу. Конечно, и не обязан был. Их ничего не связывало. Кроме одной ночи, когда он остался в доме Ганнибала, потрясающей ночи. Ночи, которая конечно же никак не могла стать для них какой-то отправной точкой. Это не было озвучено ни одной из сторон, но лишь потому, что в этом отсутствовала необходимость, настолько всё было просто и очевидно. Но ведь мог бы всё-таки и прийти. Хотя бы по-дружески. Ему, Чилтону это было бы приятно. Человеческое тепло и забота исцеляют не хуже пилюль.Не тело, но душу-то точно.К тому же, когда ты болен и уязвим как никогда хочется, чтобы о тебе позаботились. Ему оставались лишь пилюли, и все они были горькими. Чилтон всегда бы слишком горд, чтобы делать первый шаг, может быть поэтому его «свободный» период настолько затянулся. Он принял бы шаг навстречу, без раздумий принял бы. Он напоминал уличную собаку – в нём точно так же страх уязвимости и угрюмая недоверчивость боролись с отчаянной потребностью в ласке и заботе. Покинув госпиталь, он решил бросить все силы на восстановление, запрещая себе думать о Ганнибале, но семена его патологической влюблённости были живучими, как сорная трава. Он знал, что это не любовь.Не в том её светлом, воспетом романтиками проявлении. Скорее одержимость, древнегреческая Мания – Эрос в комбинации с чем-то ещё. В его случае, с преобладанием Эроса. И если в работе чужой психики он мог ошибаться, то свою собственную знал хорошо. Подари одинокому необласканному человеку одну ночь – и он будет привязан к тебе навеки. Почти как поговорка про удочку. Накорми человека ужином – он будет сыт весь вечер. Трахни на том же столе и… В общем, не думать о Ганнибале не выходило. И когда он обнаружил в почтовом ящике письмо – сердце предательски подскочило. Оно трепыхалось раненой птицей и когда он собирался, выбирая костюм с особой, неприсущей ему в настолько выраженной форме, тщательностью. А на пороге дома Ганнибала грохот казался оглушительным. Слушая шаги в холле, он был готов начать молится, хотя и считал себя атеистом. Когда откроется дверь, он должен будет шагнуть в дом, и этот шаг казался шагом на эшафот. Он вытирал о брюки внезапно и так предательски вспотевшие ладони. Готовясь к встрече, словно старшеклассник к первому свиданию, Чилтон сам не понимал, чего он ждёт. Признаний, предложений? Он не был настолько глуп. Повторения бурной ночи? Ближе к правде, но это успокоило бы только тело, оставив душу в том же предвкушении чего–то несбыточного. Но все надежды рухнули, когда он понял, что они будут не одни. Он готов был поклясться, что Ганнибалу доставил удовольствие его растерянный вид в момент, когда он это осознал. Уилл Грэм тоже был здесь. Можно было догадаться и раньше - тёрпкий и резкий запах его лосьона ещё витал на пороге, и он бы заметил это, не будь так взволнован. Характер профессии предполагал навык сохранения нейтрального выражения лица в любых ситуациях, но от природы Чилтону досталось лицо-«зеркало», по которому даже профан мог легко понять, о чём он думает. Про гения уровня Ганнибала и вовсе нечего говорить. От Чилтона не укрылась лёгкая насмешка во взгляде Ганнибала, когда его цепкий взгляд столкнулся с его немым вопросом: «А что он здесь делает?» – Здравствуй, Фредерик. Надеюсь, ты не против компании? – О нет, я всегда за, – кисло выдавил Чилтон, вяло отвечая на рукопожатие Уилла. Крепкая мозолистая ладонь сжала его собственную, быстро, как-то фиктивно. Не проявление дружеских чувств, но дань многовековой традиции. Убедить человека, что в твоих руках нет оружия. На самом деле, Уилл ему нравился. Интересовал. Интриговал. Исключительно в профессиональном плане. В любой другой ситуации Чилтон был бы рад остаться с ним наедине. Но сейчас он предпочёл бы, чтобы его здесь не было. Усаживаясь напротив Уилла, Чилтон досадовал, что потратил так много времени на подготовку. Он нервничал, так как не переживал перед защитой докторской, тщательно подбирая и репетируя слова, которые собирался произнести, и не менее тщательно удаляя лишние волосы, чему уже давно не уделял такого пристального внимания. Совсем не обязательно брить всё и везде если ты одинок и изменений не предвидится или если ты в устойчивых здоровых отношениях. К сожалению, Чилтон находился в первой категории. Он с трудом сдерживался, чтобы не спросить: «Зачем ты вообще меня позвал?». Это было бы невежливо. И выдало бы его с головой. Горечь разочарования перебивала вкус еды, как всегда бесподобной, и он вяло ковырялся в тарелке, не особенно слушая, о чём эти двое говорили, рассеянно отвечая на заданные ему скорее из вежливости вопросы. «Да-да, я слышал об этом», «Очень интересно». Он повторил это немыслимое количество раз за вечер, блуждая глазами по профилю Ганнибала, пытаясь отгадать, что он замышлял.       Не улучшал настроения и тот факт, что они ужинали за тем же столом, что некоторое время назад так пронзительно скрипел ножками по полу, царапая паркет (чёрт, он и теперь нервно сглатывал, опуская глаза в пол и замечая эти царапины возле носка туфли), за чьи края цеплялись его влажные пальцы, и позвонки так болезненно упирались в плоскость. Заливая разочарование, он, пренебрегая едой, особенно налегал на вино, и опьянел быстрее своих компаньонов. Поэтому момента, когда он оказался в другой комнате, он толком не помнил. Помнил удобный диван, на котором оказался зажат между двумя горячими телами,слегка раскачивающийся потолок над головой и приятное ощущение тепла чужой кожи сквозь ткань брюк. Это ощущалось комфортно, безопасно и в то же время заставляло дыхание предательски сбиваться. Он явно упустил момент, когда вполне формальная беседа успела набрать такие обороты. Чужая рука приобнимала его за плечи, дыхание обжигало шею. Они всё ещё говорили о чём-то, совершенно невинном, но он не был дураком и чувствовал во всём происходящем сексуальный подтекст. Весьма остро чувствовал. Поведение этих двоих сбивало с толку, потому что их беседа текла так размеренно и голоса оставались ровными, но напряжение нарастало, а он боялся сделать что–то первым, испортить момент и выглядеть глупо. Только не перед ними. Он нервно ёрзал, зажатый между ними, стараясь контролировать дыхание, чтобы оно не было слишком тяжёлым. Бокал с вином в его пальцах опасно накренился, и уверенная рука Ганнибала забрала его, поставив на пол. Ладонь Уилла легла на его бедро, сжимая, и усиливая ощущения тепла. Чилтон никогда не мог предположить, что позволит Грэму трогать себя подобным образом, не мог предположить, что это будет настолько приятно, и что он ничего не предпримет, чтобы этому воспрепятствовать. Он никогда не думал об этом человеке, как о чём–то большем, нежели интригующий полный загадок разум. Чем выше ползла эта настойчивая наглая рука, тем быстрее таяла его гордость. К чёрту гордость,стыд,к чёрту обиду и здравый смысл, просто продолжай трогать меня так как сейчас, и пусть этот момент никогда не заканчивается. – Не обязательно было меня напаивать, если вы хотели сделать это втроём, – хмыкнул он, когда Ганнибал притянул его к себе для поцелуя. – Я просто предложил тебе вина, Фредерик, – в голосе Ганнибала слышалась укоризна, но на была притворной, как и улыбка, – остальное ты сделал сам. – Ладно, –покладисто выдохнул Чилтон в его губы, он не собирался ни спорить, ни отказываться, в его интересы это совсем не входило. Особенно когда губы Ганнибала уверенно накрывали его собственные, а руки Уилла расстегивали пуговицы его рубашки, настойчивые, изучающие. «Я так хочу вас…обоих» пьяно шептал он в поцелуй. Он непроизвольно напрягся,ожидая боли,когда чужая ладонь скользнула по свежему шраму на животе, но ничего не произошло. У самого Уилла было достаточно шрамов, и он знал, как с ними обращаться. Он торопливо выбирался из рубашки, не желая ждать, когда её с него снимут. Он не смог сдержать разочарованный стон, когда внезапно ослабевшие руки запутались в рукавах. Слышал, как ударилась об пол сорванная пуговица, но это его совсем не волновало. Кровь гулко грохотала в ушах, хотя по ощущениям вся должна была быть сконцентрирована в совершенно другом месте, намного ниже, там, где сжимала и гладила уже ставшая знакомой твёрдая рука, расправившаяся с пряжкой ремня так быстро, что он не успел этого заметить. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Позволяя им слиться в один организм, состоящий из губ и рук, и делать с ним всё, что они захотят. Две пары губ, две пары рук, отсутствие стыдливости, вызванное опьянением. Ганнибал целовал его долго и напористо, лишая кислорода, но это было приятно. Щетина Уилла, колющая шею, его жадный рот, оставляющий то поцелуи, то укусы там и тут. Продолжая целовать Ганнибала, он выгнул шею, давай Уиллу лучший доступ. Задним умом Чилтон подумал, что к утру на его шее не останется живого места, но сейчас, когда всё его тело было сплошной эрогенной зоной, это не имело абсолютно никакого значения. Само понятие «завтра» стало нереальным и отдалённым. Его собственные руки блуждали где-то в чужих волосах, хватались за чужие плечи. Губы распахивались, хватая воздух, и натыкались на чужие губы. В прошлый раз Ганнибал сводил его с ума прелюдией, сейчас мучителей было двое, при том, что возбуждение от удвоенной стимуляции нарастало прямо пропорционально. Он был опасно близок к тому, чтобы кончить, как подросток прямо в белье, хотя его члену уделялось минимальное внимание, когда это самое белье наконец-то с него сняли. Было что-то такое, подобное ощущению падения в глубокую пропасть, от того, что они полностью одеты, а он абсолютно голый, распахнутый перед ними, как морской моллюск открывший створки раковины. Беззащитный, уязвимый. Добровольно-уязвимый. И ощущение собственной уязвимости и их власти заставляло насыщенную вином кровь вскипать в жилах. Как бы он не стремился к авторитетности в жизни, лишаться контроля в постели всегда было его любимой частью. Если бы его губы не были заняты Лектером, он давно бы уже просил или умолял, наконец трахнуть его, прекрасно помня, какой усмешкой встретил эту просьбу в прошлый раз Ганнибал. Он всегда был жаден до прикосновений, всегда желал больше, чем получал. Однако, нужды просить и не было, все невербальные сигналы были истолкованы правильно. Ганнибал сдвинулся так, чтобы он смог лечь. Уилл тоже переместился, и только сейчас Чилтон отметил, насколько синхронно и слаженно эти двое двигаются. Им даже не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Так вот в чём дело! Жесты и взгляды, запах лосьона... Он не хотел сейчас думать о том, что такого могло быть в Грэме, чего не было у него, и почему, как всегда, ему предпочли кого-то другого, об этом можно будет подумать завтра, когда он будет возвращаться домой с похмельем и приятной ломотой во всех мышцах. Сейчас всё было слишком хорошо, чтобы об этом задумываться, и хотя это внезапное открытие и отозвалось дёргающей болью в его душе, он предпочёл не зацикливаться на этом. Он ещё успеет почувствовать себя несчастным, но это будет потом, в неосязаемом абстрактом будущем. Он вернулся в реальность, когда осознал, что Уилл уже оказался между его разведённых ног, и на мгновение он почувствовал укол сожаления, потому что хотелось, чтобы это был Ганнибал, но это ощущение прошло так же быстро, как и появилось, когда Грэм по-хозяйски притянул его к себе ближе, накрыл своим телом, кожа к коже, и он почувствовал, как пружины дивана прогибаются под их двойным весом, сконцентрированном в одной точке. Уилл оказался неожиданно тяжёлым и твёрдым, мускулистым, но губы у него намного мягче, чем у Лектера. И целовался он куда более бережно, несмотря на возбуждение и колючую бороду. Уилл не высмеивал его нетерпение, скорее разделял его. Чилтон скользнул руками под его расстёгнутую рубашку, ощупывая бугры мышц, изучая расположение шрамов. Не забывая настойчиво двигать бедрами, тереться, размазывая смазку о чужую рубашку. Перенеся вес на одну руку, Грэм быстро расправился с ремнем собственных брюк. Обильно выделившийся предэякулят заменил смазку, он не был ни слишком нежен ни слишком груб, проталкиваясь внутрь. Чёрт, да», – простонал он, подаваясь навстречу. Он всегда считал это самым приятным моментом. Уилл не собирался давать ему насладиться этим ощущением, сразу задав быстрый темп. Пружины пронзительно скрипели, и этот звук вперемешку с влажными шлепками и его собственными стонами эхом отражался от стен. На какое-то время Чилтон успел забыть, что они не одни. Сексуальный темперамент Уилла был ближе к его собственному, куда ближе, чем того хотел бы Ганнибал. Грэм точно так же демонстрировал нетерпение, не любил оттягивать момент, не видел смысла и красоты в долгих томительных прелюдиях, хотя в его случае, первопричина была другой. Лектер напоминал сытого кота, лениво мучающего трепещущую добычу. Уилл же ценил удовольствие сильнее его предвкушения. Когда головка члена Ганнибала ткнулась в его губы, он сразу же открыл рот. Он никогда не был очень хорош в этом деле, компенсируя недостаток опыта усердием. К тому же, чёрт возьми, это же сам Ганнибал. Чилтон очень хотел доставить ему удовольствие, и собственное возбуждение переполняло его от мысли, что Лектеру хорошо, потому что он отсасывает ему. Хотя здесь больше подходило слово ублажать. Поэтому он старался. Задерживал дыхание и расслаблял горло, подавляя рвотный рефлекс и смаргивая выступающие слёзы. Рука Ганнибала придерживала его голову, облегчая нагрузку на шею, но не давая отстраниться, если это было необходимо. Он чувствовал, как расходятся кольца трахеи, когда Ганнибал загонял член глубоко в горло. Осознание того, что эти двое извлекают все доступные удовольствия из возможностей его тела сводило с ума, поводило к пику с каждым резким толчком. Всегда подавляемая часть его натуры наконец-то получила возможность вырваться на свободу. Ему и правда доставляло удовольствие то, каким образом им сейчас пользовались. Это было грязно, унизительно, но при этом являлось именно тем, чего он, запрещая себе в этом признаваться, всегда желал. Оргазм закрыл его сокрушительной волной, вспышкой света, цунами, сметающим все на своем пути. На его напряженном животе образовались вязкие потёки. Движения Уилла становились резче, нахмуренные брови, волосы, прилипшие к влажному от пота лбу. Несмотря на то, что эта картина была размытой из-за скопившихся на ресницах слёз, Чилтон подумал, что Уилл, на самом деле, довольно красивый. Горячие капли упали ему на грудь. Немного попало на лицо и волосы. Глядя прямо в глаза Ганнибала, он собрал пальцами белую жидкость со своей груди и отправил в рот. Терпкий и горький вкус обжёг раздражённое горло. С последними резкими толчками Уилл кончил глубоко внутрь. Сжатые губы, нахмуренные брови. Низкий гортанный стон. Крупные блестящие капли пота, стекающие по шее. Ганнибал занял его место, и когда он вошёл, задница Чилтона хлюпнула, и это был самый развратный, чертовски блядский звук из всех, что он мог себе представить. – Ох бляяядь, – простонал Чилтон, чувствуя, как его член снова твердеет. В постели Ганнибал казался намного деликатнее Уилла, но в каждом его движении ощущалось то, чему больше всего подходило слово «овладеть». Он подводил его к краю так же галантно и постепенно, как проникал в его мысли. В момент, когда его тело выгибалось от удовольствия, в момент, когда больше всего нужен был воздух, ладонь Ганнибала накрыла его горло, доверчиво подставленное, пальцы удобно устроились в ложбинке под нижней челюстью, перекрывая доступ кислорода в мозг постепенно, почти незаметно, как угарный газ. Это было приятно вначале, ощущения стали острее, а когда воздуха стало критически не хватать, он уже не мог ничего сделать, провалившись во тьму раньше, чем успел испытать страх. Сквозь чёрную пелену гипоксии он не видел, как рука Уилла твёрдо легла на запястье Ганнибала, не видел взгляда, безмолвно говорящего «стоп». Для него это навсегда останется лишь ярким оргазмом. Ярчайшим в жизни, точнее. Для Уилла – актом милосердия. Уколом досады для Ганнибала, но не удивлением. Он нашёл утешение в лице Уилла, представив его мальчишкой, просящим отца оставить очередную найденную им на улице бродяжку. Лектер не знал милосердия,отрицал его как концепцию,но этому взгляду прощалось многое. Он разжал хватку, позволив Чилтону с хрипом и кашлем втянуть воздух. Весьма смутно Чилтон помнил и момент, когда его проводили в кровать. Помнил сильные руки, поддерживающие его, и ощущения уюта, когда засыпал между двумя горячими телами.Он не знал, что должен был стать «подарком» для Уилла, их первым совместным убийством. Что в паре сантиметров для его мягкой плоти был приготовлен охотничий нож с резной костяной рукояткой, и Уиллу было достаточно лишь протянуть руку, но он этого не сделал.Что Ганнибал заранее знал, какое блюдо и из каких его частей подаст к столу следующим вечером. Нежное мясо в маринаде из вина и похоти, натуральный афродизиак. Ганнибал называл его человеком, которому уготовлена роль жертвы. Он видел это в том, как быстро Чилтон заводился от доминирования над собой, с какой готовностью и безотчётностью подставлял шею и уязвимые места. Видел это в неосознанных движениях и повадках. В том, как фанатично Чилтон в него, Ганнибала был влюблён. «Он сам стремится к тому, что его разрушает». Уилл отвечал, что первый, кого они убьют вместе должен быть равен им по силам. Раз уж Ганнибал настаивал на необходимости совместного лишения кого-то жизни в качестве метафоры обмена кольцами.И неудачливый безответно влюблённый распутный психиатр, отдавшийся им так самозабвенно, будто от этого зависела его жизнь, конечно же, не являлся достойным соперником. Он не мог отключить свою эмпатию, поэтому чувствовал одиночество и жажду любви как своё собственное. Он принимал Ганнибала с его своеобразной моралью, но в его собственном мировоззрении похоть и одиночество не являлись достаточной причиной для убийства. Ганнибал презирал Чилтона за то, как легко он поддавался на банальные провокации. Он находил это забавным, но в тоже время простым до примитивности. Но Уилл внезапно обнаружил, что после головоломок Лектера такая простота может быть приятной и расслабляющей. Человек, который не притворяется и не лжёт. Как ступить в прохладный ручей после того, как долго идёшь босиком по сухим камням. Ночью, когда беспокойно мечущийся во сне Чилтон уткнулся лбом в его грудь, Уилл не стал отказывать себе в удовольствии снова запустить пальцы в его волосы, удивительно мягкие. И улыбнувшись, подумал, что был бы не против продолжать делать это и впредь. И раз уж он имеет достаточно власти над Ганнибалом, чтобы вносить коррективы в его планы, ей обязательно следует воспользоваться. В конце концов этот дом достаточно просторный, чтобы вместить ещё одну беспризорную душу.