самоконтроль

      в полупустом баре на окраине города было весело, вполне себе так. илья сейчас, честно, даже под угрозой расстрела, не вспомнит, какой был повод, но он явно был, раз они здесь, так что переживать об алкоголизме друзей было пустейшей тратой времени. цветастые фонари с центра всего движа долетали до випки, долгожданная суббота грела горло случайным посетителям сего веселья, а яцкевич хлебал безалкогольные коктейли один за другим, как всегда беря на себя ответственность так называемого трезвого друга. его это устраивало всегда, устраивает и сейчас, ему даже приятно это доверие к нему, а пьяные друзья не вызывают внутри ничего, кроме тёплой радости. гориллыч о чем-то лениво переговаривался с саней, их уже въебало до степени растекшейся безвольный лужицы, кореш с парадевичем дрались на подушках по каким-то своим правилам, до первого пера, а куертов сидел в сторонке, видимо, заказывал себе вертолёт до дома. илья наблюдал за всем этим балаганом со стороны, будто какая-то невидимка, это кольнуло особой стороной того одиночества, которое появляется только в компании, но быстро сошло на нет. просто в парня прилетела подушка, случайной злодейкой-судьбой выпущенная из чужих рук.        — хэдшот!        прошел еще час такого скромного веселья, они успели объединиться в одну группку, рассевшись вокруг стола с напитками и сейчас все вместе обсуждали что-то, что не всегда доходило до мозга ильи. он был сейчас занят решением более глубокой и волнующей задачи, а именно: с каких хуев саша так далеко? не подумайте неправильно, яцкевич и близко не педик, и в жизни бы не стал волноваться о такой мелочи, то ли яркий свет так действует, то ли чужое опьянение работает на всех в комнате, но парень вдруг заметил, что ермолаев его.. м-м, ну, да, сторонится. саня уже изрядно пьян, это видно, но его стадия толстого тюленя на льдине прошла и переросла в нечто, что хотелось назвать нервозностью напополам со страхом. его руки постоянно нервно дергались, а взгляд расфокусированно бегал из стороны в сторону, останавливаясь сразу на всем и ни на чем одновременно. не то, чтобы илья отмечал такие мелочи, что вы, упаси бог, просто такой фрама - это что-то очень странное, почти подозрительное. вскоре это переросло в худший вариант своего прогресса, яцкевича полноценно стали избегать. стоило ему плюхнуться где-то рядом с ермолаевым с новой порцией фруктового фреша, так тот сразу ретировался к бару, пребывая там в одиночестве некоторое время, молча рассматривая цветастые ряды бутылок, а потом снова возвращался, усаживаясь как можно дальше. если же илья решался составить компанию у барной стойки, взяв, так сказать, всю инициативу в свои руки, и завести хоть какой-нибудь, дай бог если связанный, диалог, саня точно также уносился прочь, выдумывая (а иногда и нет) какую-то смешную причину. в общем и целом, это было обидно и неприятно. а еще непонятно. яцкевич не успел уловить тот момент, когда находиться с сашей ему стало комфортно, настолько комфортно, что это переросло в какую-то больную и не совсем нормальную необходимость. осознание того, что ты настолько привязан к человеку, что любое его дистанцирование бьет по тебе так сильно, что ладони начинают чесаться, долбануло так нещадно и беспробудно, что парню показалось, будто он на секунду потерял равновесие. черт, а ведь он даже не пьян. потерявши - плачем, или как там говорилось? это проблема, решает для себя илья, проблемы он любил вообще-то игнорировать, пока его стыдливо не тыкали в них носом, но сейчас в эту проблему ему не ткнет никто, кроме него самого, а поэтому надо было срочно придумывать хоть какое-то решение. и, скажем честно, пьяное дыхание друзей, надоедливая именно сейчас музыка и непонятные кислотные вспышки света этому не особо способствовали. ладно, может это и не самое умное, что парень мог придумать сейчас, но время по-странному настойчиво давило на него, а оттого он решил подойти к решению под чуть другим углом. теперь вопрос был не «почему мне нужно находится рядом с сашей?», а что-то типо «почему этот пидор вздумал меня избегать?», ну, может, чуть по-ласковее. в общем и целом, яцкевич пошел по пути наименьшего сопротивления настолько, насколько это было возможно. выловить ермолаева у бара, тихонько подкравшись из-за спины, не было большой проблемой, намного сложнее было удержать его там. здесь илюша полагался на великого и всемогущего бога импровизации, хоть они и никогда не были в дружеских или хотя бы приятельских отношениях, жизнь вынуждала поработать совместно, парень не стал сопротивляться. он заводит какой-то ленивый разговор, улыбается привычно солнечно, спрашивая про очередной коктейль в руке собеседника, а тот молчит, взгляд уводит куда-то далеко за близкий горизонт, по ощущениям даже не дышит в сторону другу, да и на вопрос не отвечает, пьяным мозгом отметая его в списочек риторических. неплохой ход. но у ильи все же было преимущество, он был трезвый, и когда ермолаев снова рванулся в сторону друзей, парень чудесами аэробики и координации сумел перехватить его за запястье. чужое тепло обожгло ладонь, контакт был налажен.        — саш, что происходит? — удар подлый, целился в живот, попал прямиком в мозжечок.        — а что происходит?        — а ты типо не понимаешь? — яцкевич осознает, что вопросом на вопрос отвечать некрасиво, но это уже третье вопросительное предложение в их первом и единственном диалоге за сегодня, так что азарт сделать все это еще более абсурдным не отпускал. саша напряжен, а илья пускается автостопом по чужим глазам, они сияют привычно туманно, зрачки шириной с вселенную и напряженная струнка внутри, так и манит порваться в любую секунду.        — я пьяный, я мало что понимаю. — задумчиво бурчит в ответ ермолаев, уклоняется от ответа, это явно видно по нему, всегда ледяные эмоции тают от градуса, неудивительно.        — врешь ты все. — яцкевич не злится, это ему не к лицу, не видит в этом особого смысла сейчас, но саша почему-то искажает все чужие реакции в своей голове, и становится еще более взволнованным, каким-то уязвленным. он за одно невообразимо ловкое для пьяного движение крепко перехватывает чужую ладонь и за какую-то жалкую секунду оказывается прямо напротив, излишне близко, илье отступать некуда, сзади стойка бара, на которую только жопой забираться, но это в другом, более утопичном варианте развития событий. в настоящем же его буквально обволакивает чужое дыхания с тянущимся привкусом спирта и одичавшие в мгновенье, распахнутые глаза:       — илюш..  этот мудак знает, куда целиться, кожа краснеет, собственная ладонь в неустанной хватке почти по-настоящему горит, точно так же, как и щеки, парень вздыхает единожды, свистяще и глубоко, замирает в объятьях, словно в цепком капкане и молча ждёт.        — ну выпил. ну убейте.  нет, все-таки саша полноценный мудак. он уносится прочь, пользуясь чужим замешательством, оставив напоследок лишь вспышку яркой улыбки и искорку злодейства, секундно мелькнувшую в воздухе. яцкевич обречённо вздыхает вслед, прикрывая лицо ладонью, стараясь стереть все постыдные следы его красных остывающих щек. решение проблемы явно затягивалось.        но илюша не сдастся, это не в его стиле, он умный и до ебанутого настойчивый, и если гора так упорно не желает идти к нему, он, так уж и быть, сам пойдет к ней. время приближалось к утру, в воздухе пахло застоявшимся ленивым весельем, ягодными настойками, льющимися в чужие глотки беспрерывным потоком, грязными басами и, на удивление, ясным и вдумчивым (оттого немного подлым) планом. справедливость затерялась где-то в глубине голубых радужек, наглый вор оставил после себя только чувство недостающего, чего-то такого, что очень беспардонно выдернули прямиком из сосудов, подложив на его место лишь уязвленность вперемешку с противным липким одиночеством. илья с таким не мирился, он четко был уверен в том, что принадлежащее ему должно оставаться у него, вор будет наказан, публично казнен и справедливость восторжествует цветастыми салютами. для этого почему-то приходилось пристально следить за количеством употребленной жидкости вора и дверью туалета. издержки профессии, ничего личного.        дверь туалета в конце концов хлопает, впуская внутрь единственного нужного человека и яцкевич сжимается весь, словно взведенный курок, все внутри готово вот-вот разорваться от предвкушения (непонятно еще чего именно), а сам он высчитывает каждую секунду, лишь бы не передержать, лишь бы не ошибиться со временем.        — илюх, все в порядке? — парадевич как-то резко телепортируется прямо за спину, пугает не на шутку, но сам слишком быстро понимает это и в примирительном жесте поднимает руки, — выглядишь напряжённо.  илья театрально хватается за сердце, протяжно облегченно выдыхает и мысленно ругается на собственную серьезность по такой незначительной глупости, курок сорвался в совсем ненужный момент.        — да, сань, я просто.. — яцкевичу даже стыдно, он чувствует, что ему нужно оправдаться за то, что он вместо того, чтобы весело проводить время вместе с остальными, как последний идиот караулит дверь туалета. кстати о ней. сколько времени прошло? минута? три? черт-черт-черт.        — извини, извини пожалуйста.. — спешно тараторит яцкевич, машет руками, как тряпичная кукла, внутри все трясется, все трескается, словно кто-то нечаянно наступил на мартовский лед, в голове разгорается паника, не успеет, не решит, не решится. саша в ответ только улыбается своим этим обезоруживающим образом, глазки щурит хитро, похож на растрепанного котёнка, и кивает:        — удачи, илюш.  илюша успевает только стыдливо улыбнуться в ответ, в следующую же секунду дверь туалета хлопает второй раз.        саша еще здесь, гипнотизирует взглядом включенный кран, устало облокотившись на белоснежный бок потрепанной раковины, расслаблен в крайнем своем абсолюте, не ожидает, что его короткую медитацию прервут таким наглым растрепанным ураганом. яцкевич облегченно выдыхает, слишком громко, чтобы этого нельзя было не заметить и слишком тихо, для того, чтобы мозг мог осознать, что вообще издал подобный звук.        — ну, теперь ты никуда не денешься.. — почти пропевает илюша, искренне довольный тем, что его план удался, что ермолаев не ожидал подобного хода, и на пьяную голову явно ничего хорошего не придумает. все козыри были выложены секундно, красиво и пафосно, и яцкевич не помнит, когда он в последний раз чувствовал себя таким удовлетворенным. саня застывает на мгновенье, да, он такого едва ли ожидал, в его глазах непонимание, страх загнанного в угол, ужас пойманного на месте преступления, шестеренки с ржавым визгом начинают вращаться, каждая тянет в свою сторону, все ломается, но как-то ярко загорается вывеска «волка кормят ноги». и да, ермолаев сбегает. он рыпается с места, но, на удивление ильи, который уже собрался до последней капли крови защищать дверь, словно клятый рубикон, скрывается за дверью хлипкой кабинки и.. и тишина. господи, ну неужели люди настолько сильно не хотят заводить разговоры, что предпочитают торчать у параши несколько лишних минут? яцкевичу хочется засмеяться в голос от абсурдности всего этого гребанного цирка, но он даже не может пошевелиться, его словно прошибает током и беспощадно парализует. пьяный саня намного более сообразительный и оригинальный, чем он думал.        — ты серьезно? — дорога появляется под ногами идущего, ровно как злость, которая разгорается от произнесенной фразы, параллельно тому, как парень начинает анализировать все происходящее, — тебе так тяжело поговорить со мной?  илье срочно нужно ударить что-то, это ощущение висит мигающей лампочкой где-то на подкорке, не мешает, но игнорировать не получается, он лишь вздыхает протяжно, настойчиво отталкивая все посторонние мысли и мерно строит план дальнейших действий. лучше бы парень стерпел, ну вот зачем ему создавать для себя лишние проблемы, зачем так настойчиво и непроходимо-уперто думать об их решении, когда никому из них двоих это, в принципе, было не особо-то и нужно, не красный код точно. он злится на себя, отпускает ситуацию, пускай глупый мозг потом плачет над глупостью принятых действий, теперь ему абсолютно все равно, непоколебимо плевать, теперь надежда только эффект неожиданности и абсурд, а поэтому илья пулей кидается в соседнюю кабинку, запрыгивает на бочок унитаза и беспардонно влезает в чужое личное пространство.        — ну и хули? — привлечение внимания, ибо саша как-то искренне напряжен, для его пьяного мозга все происходящее не такой уж и большой абсурд, скорее как кино, в котором он насильный участник. яцкевич в таком положении, во всей этой ситуации выглядит уморительно-уязвленно, оседлал толчок, аки белого коня, ну не рыцарский ли поступок? ермолаев голову вверх поднимает, даже не улыбается, только хлопает удивлённо своими чистыми глазками, да брови хмурит.        — а если я бы ссал тут?        — тогда бы уже решали что с этим делать.  саня выбирает не продолжать этот невероятно содержательный, серьезный, а главное - непосредственно относящийся к теме, диалог и лишь лениво пожимает плечами. а потом, просто-напросто, выходит из кабинки. ну, как выходит, практически пулей вылетает.        — блять. — озвучивает панически мелькнувшую мысль илья и ему хочется, наверное, убиться от собственной тупости, от собственной настойчивости в гребанный абсурд, и его желание как-то легко исполняется. спрыгивая с толчка надо бы под ноги смотреть, лучше, конечно, вообще не забираться на него с ногами, но работаем с теми картами, что у нас имеются. так вот, следить за ногами, а если быть утопистом, еще бы от неловкости своей как-нибудь избавиться, но ничто из этого не имеет особого значения, когда ты уже летишь навстречу любвеобильному гладкому кафелю, которого, тряпкой не три - только крови и подавай.  саша слышит как усиленно громко бьется сердце в его грудной клетке, а потом да, он слышит звук упавшего мешка с картошкой. и, боже, он очень надеется, что ему просто показалось, что яцкевич не настолько долбаеб, чтобы с размаху сигать с гребанного толчка, зная о своих габаритах, и, что самое главное, о своей врожденной нелепости и неуклюжести. но он оборачивается и все его надежды рассыпаются в пыль, улетая на альбом к многострадальному известному рэперу. илюша очень картинно, следуя всем клише, валяется лицом вниз на блестящем, словно живительная водка, полу, его потряхивает как-то странно, может это, конечно, так у сани в глазах двоится, но.. нет, блять точно не двоится. илья плачет. все сирены врубаются одновременно, вопят, визжат противным писком где-то в глубине черепной коробочки, заставляют действовать незамедлительно, и ермолаев не может, не хочет сопротивляться этому, подскакивает мгновенно, вцепляясь в чужое тело, переворачивает. бешенные глаза успокаиваются на единую лишь секунду, хотя бы жив, хотя бы в сознании, а еще яцкевич, сука такая, хохочет тихонько, сдерживая смех где-то в глубине глотки. смеется, а кровь из носа активно прочерчивает себе дорожки вниз, обрамляя щеки и круглый подбородок, резко выделяется на фоне широкой улыбки, будто выполняя задачу о немедленном контрасте всей этой ситуации.        — сука, фрама, ты конч последний.        — а ты идиот! нахуй пугать-то так?!  саша ненадолго срывается на крик, но, быстро обрисовав то, как они выглядят со стороны, тоже сбавляет внутренние обороты и усмехается. иван грозный убивает собственного сына, картина в цвете. сюр чистой воды, илья, видимо, слишком сильно ударился головой, оттого так комфортно ощущается лежание на холодном полу с противным вкусом сладкого коктейля и соленой крови во рту. да, тут уже явно задействована какая-нибудь болезненная эйфория, парень даже не сомневается, но сопротивляться, или, не дай бог, решать что-то у него уже нет сил, так что он вверяет себя в руки судьбы и слабо улыбается, прикрывая глаза.        — нахуя бегал весь вечер от меня? — не особо внятно мычит яцкевич, ощущая, как чужая рука осторожно утирает кровь с его подбородка, — чтоб щас сопли мне подтирать?  саня усмехается на это коротко и задумчиво, шутка до него едва ли доходит, он пьян в абсолютный свой ноль, сам рискует завалиться сейчас рядышком и греть пузо под электрическим светом, но что-то его от этого удерживает.        — правду хочешь?        — и ничего кроме.  ермолаев вздыхает вымученно и по-особенному чувственно, замолкает с каким-то мрачным отчаянием, так, что у ильи вся его эйфория улетучивается в сладкое небытие, кровь понемногу останавливалась.        — я пьяный же, илюх.       — да, я это заметил.        — не язви, — мычит саня своим этим поучительным тоном, старшой нашелся, тоже мне, — тебе же неприятно с пьяными людьми находиться, я подумал, что не хочу обузой на тебе висеть, настроение портить.  поезд ехал, колёса терлися, блять. яцкевичу это послышалось, или ему прямо сейчас прошибли мозги этим гениальнейшим умозаключением? он уходит в транс, в метафизическое пространство без места и времени, в простонародье именующееся емким и лаконичным «ахуй», широко раскрытыми глазами сверлит потолок и пытается осознать.        — ты сейчас серьезно? — в голос добавляется абсолютно праведная злость, в основном на тупость всей ситуации.        — ты попросил правду. — отстраненно пожимают плечами в ответ, а у ильи, кажется, начинает дергаться глаз.        — блять, фрама, ты просто идиот. — обессилено стонет яцкевич, от невыносимости всего этого прикрывая глаза ладонью, еще больше информации он сейчас не выдержит, спина начинает жалобно поскуливать, сокращая все мышцы невпопад, ноги затекают, а голова кружится по-тихоньку, все-таки возраст уже не тот, чтобы разлеживаться так спокойно на кафеле, да и потеря крови дала о себе знать. все вокруг ощущается мутно и нечетко, даже звуки доходят медленно, словно записанные на дырявую пленку, которую еще и намотали криворукие работники. но вставать все же не хочется, хотя бы потому что чужие руки планомерно продолжают гладить скулы и подбородок, хотя вряд ли там осталась хоть капля крови.        — ты мой друг, — с каким-то болезненным уколом выдавливает из себя илья, — мне все равно, сколько литров водки в тебе, ты всегда остаешься близким для меня человеком.  саню аж передергивает, он кренится в бок, организм явно желает его уронить, но мозг не позволяет, и тот лишь застывает как напуганный суслик, хмуря брови и сосредотачиваясь лишь на чужих словах. ему требуется еще несколько минут, чтобы их проанализировать.        — я зря бегал получается?        — получается.        — нужны извинения?        — ну, хотелось бы.  илья врет нагло, ему самому уже стыдно, все же ермолаев не со зла это делал, можно даже сказать, с благими намерениями, а он, как последний еблан, построил в голове наихудший вариант развития событий, еще и доебывал без перерыва, спасибо, дружище, блять. но все это самокопание как-то отходит на второй план, когда чужая хватка на собственном подбородке становится чуть настойчивее, на какую-то жалкую унцию, но обжигает как первородный огонь, что снизошел людям. дыхание собеседника перемещается ниже, прямиком на чужие губы, и это растягивается в блядское слоу-мо, так невероятно жестоко и сладко одновременно, что хочется захныкать от контраста чувств. и в третий, кажется, раз, яцкевич чувствует на своих губах резкий привкус алкоголя, саша его целует, и это не сон, не влажная фантазия глубокой ночью, не галлюцинация и не параллельная вселенная, и саша правда его целует, боже, блять. илья понятия не имеет, что делать, он на автомате приоткрывает рот, запуская вкус водки глубже по глотке, он обволакивает небо вместе с чужим юрким языком, остается несмываемым чувством на языке собственном, прилипает ко всем внутренностям и теперь уже не кажется таким противным. парень даже на какое-то время понимает пьющих людей, если бы весь алкоголь попадал к нему в рот исключительно таким способом, он прыгал бы от радости, как ребенок, перед каждой попойкой. но саша все же отстраняется, улыбается хитро и самодовольно, пьяные чертики отплясывают целую польку в глазах, смывая из мозга всякие хоть сколько-нибудь приличные намерения и мурлычет:       — сойдет за извинения?  илья усмехается, облизывается, будто сытый кот, глаза даже приоткрыть боится, блять, они что, в каком-то второсортном ромкоме? передайте режиссеру, что никто претензий не имеет, можете продолжать.        — сойдет.