Honeymoon

We both know the history of violence that surrounds you

But I’m not scared, there’s nothing to lose now that

I’ve found you

      Июль в Калифорнии жаркий, как артериальная кровь из свежей раны.       Лос-Анджелес — это новогодняя ёлка. Та, которую купили в магазине. На ней куча игрушек, шариков, снежинок. Мишуры и гирлянды — особенно гирлянды. Потому что город всегда украшают огни.       Такая новогодняя ёлка из пластика. Фальшивка. За кислотными красками, бесконечными вывесками, уродливые физиономии прячут свои грехи от посторонних глаз.       Лос-Анджелес дарит коренным своим жителям пёстрые маски с цветными перьями, специально для бесконечного маскарада. Искусственная ель никогда не завянет, гирлянды на ней гореть будут вечно. Вокруг неё будут водить хороводы, пока ноги кому-нибудь не переломают. За отдельную плату, конечно.       Этот город не принёс Бутхиллу в жизни ничего, кроме долгов, послужного списка убийств, и условное пожизненное. Радует только, что закон работает плохо. В тюрьму, при всём желании, Бутхилл не попадёт.       Он спускался к берегу Санта-Моники . Был вечер — около семи часов. Палящий зной, что стоял ещё в середине дня, оставлял свой след, и в городе было душно.       А здесь дул лёгкий ветер с океана — даже дышать на пляже было легче. Хотелось ноги опустить на прогретый солнцем бежевый песок, но тяжёлые сапоги снимать долго. Бутхилл устал, и времени у него, чтобы отдаваться секундной романтике, не было.       Даже здесь, рядом с морским бризом и природным спокойствием, вода хранит в себе море трупов.       От этого на душе у Бутхилла скребут кошки.       Он поправляет шляпу на голове, руки суёт в карманы чёрной кожаной куртки (и как только ещё не сжарился на улице?). Подходя к берегу, Бутхилл достаёт пачку сигарет с зажигалкой. Закуривает. Дым табака оседает пылью в лёгких.       Информатор сказал, что Семья напала на след. Скоро они найдут его квартиру. Это примерно седьмой адрес, который Бутхилл сменил за месяц. Находиться в бегах, и при этом быть скованным границами одного города — задачка не из лёгких. Но пока Бутхилл справляется с ней как нельзя лучше. Главное дожить до осени — и уехать отсюда. Только бы далеко и надолго.       Бутхилл надеется, что навсегда.       Хотя сейчас и Семья не его лучшие друзья. Больше нет. Не когда Бутхилл, их покладистый верный доберман, взял и сбежал.       «Собачке не понравилось, чем её кормят» — вот так теперь говорили о нём. Донельзя иронично, и от этого Бутхиллу блевать хотелось.       Он просто ненавидел сидеть на привязи.       Лёгкий ветерок поднимается с морского берега, в нос ударяет запах солёной воды. Бутхилл отгоняет ненужные мысли, втягивая воздух полной грудью.       В какой-то момент он так расслабляется, что не замечает шуршание чьих-то шагов по песку.       — Закат сегодня чудесный, неправда-ли?       Сладкий голос вырывает из пелены. Бутхилл затягивает сильнее сигарету в губах, и ничего не отвечает. Даже голову не поворачивает в сторону источника звука.       А незнакомца будто не смущает оставаться без ответа.       — Тоже пришли полюбоваться видом? Я бывал на многих пляжах, но здесь атмосфера наиболее особенная. Хотя, если говорить о моём любимом пляже, то я бы всё же отдал предпочтение берегу у моря где-нибудь в Италии. Право слово, там очень красиво. А вот, в Греции…       На середине назойливой речи Бутхилл сдаётся. Поворачивает голову, выдыхая табачный дым мужчине в лицо.       «Пусть задохнётся своей Италией».       Глаза сразу цепляются за кроваво-медные кудри и слезящиеся от дыма зелёные глаза.       Бутхиллу даже стало немного стыдно. Совсем чуть-чуть.       — И не тяжело ли вам курить такую гадость?       — Как видишь. Ну и что там, про Италию? Настолько красиво?       — Расскажу, если назовёте своё имя.       Бутхилл мешкается, делает затяжку, думая, что ему, наверное, нельзя так просто выдавать данные о себе. Не в его положении. Мужчина за своим красивым личиком может быть кем угодно.       Под длинными ресницами, в раскосых глазах, у незнакомца теплется надежда. Бутхилл всматривается в них. Никогда он не видел такого ярко-зелёного цвета. Если долго рассматривать, то можно заметить, что зрачок внутри не чёрный. Больше люминесцентно-розовый (или это из-за освещения вокруг?).       Глазки, как конфетки, думает Бутхилл. Снаружи твёрдая и полупрозрачная карамель. А внутри тягучий вкус клубники. В душе Бутхилла что-то скручивается, сжимается, он чувствует себя ребёнком перед прилавком с самыми восхитительными сладостями. Не казалась бы конфета такой привлекательно-простодушной, если бы внутри находился цианид калия.       — Бутхилл. Если тебе хоть что-то это скажет. А тебя, красавец?       — Аргенти.       Бутхилл снова выдыхает токсичный серый дым, но уже в другую сторону. Аргенти считает это одобрительным жестом. И начинает говорить.       Распевает ему об Италии, Греции, насколько вкуснейшие там блюда, какое прозрачно-кристальное море. Как отвесные скалы в леденящей Норвегии захватывают дух. Говорит и о Франции, об изысканном вине в провинции Шампань. Но всё же о Франции мало, отчего-то. Будто желая спрятать истории оттуда в потаённом ларце, что даёт Бутхиллу пищу для размышлений.       Череда последовательных мыслей наводит на умозаключение — Аргенти подозрительно сильно картавит.       Чем дольше он слушает Аргенти, тем сильнее Бутхилл находит его картавость очаровательной. Как и припухлые губы с мягкой полуулыбкой. От улыбки у Аргенти ямочки на щеках проявляются. Щёки и кончик носа милейшим образом розовые, потому что загорает Аргенти неравномерно. Волосы от влаги пушатся, липнут к лебединой шее. Аргенти жалуется на жару, вопрошая, а почему Бутхилл стоит весь «закутанный» и не мучается?       Бутхилл бесшумно смеётся и не отвечает. Вот пусть сам думает.       Даже когда Аргенти сердится на молчание, это выглядит всё также очаровывающе.       Солнце закатывается за горизонт. Краем глаза Бутхилл замечает, что со стороны моста включаются фонари. Скоро багряное небо станет чёрным.       Остаться бы в волшебном мирке, созданным сладкими историями Аргенти, чуть подольше. Но нельзя.       — Хорошего туристического отдыха, Аргенти. — Бутхилл докуривает сигарету, и погашенный окурок летит на землю под недовольный еловый взгляд. Бутхилл невольно улыбается. — Мой совет — с такими, как я, не стоит больше заводить разговор.       Шаркая ботинками, Бутхилл поворачивается спиной к Аргенти, маша молча рукой на прощание. Ещё дел полно. Нужно найти новое место, где можно переночевать пару дней. Отдать долги, найти новые. Отыскать своего информатора чтобы, так сказать, «отмыть кости здесь, перетереть чьи-то там».       Проще говоря, Бутхиллу нужно продолжить выживать. А не придаваться спокойной жизни, которой у него никогда больше не будет.       — Вы просто показались мне одиноким.       В горле засаднило, видимо, от табака. Или от Аргенти. Да чёрт его знает, что эти туристы с людьми могут сделать. Особенно такие глупые и красивые. Чрезмерно счастливые для Калифорнии. Слишком добродушные, чтобы иметь дело с такими, как Бутхилл.       Нельзя Бутхиллу вообще к таким людям прикасаться — он заразит их токсичными отходами, и будет отравлять нутро. Теперь ему точно нужно уйти. Оставить Аргенти здесь, дальше проводить время в Лос-Анджелесе, и ничего не видеть за красивыми ветринами.       Он оборачивается, чтобы посмотреть на незнакомца в последний, как он обещает себе, раз. У Аргенти в глазах что-то томное, искрящееся мелкими звёздами.       — Одиноким, да? — Бутхилл облизывает губы, старается выглядеть так, будто не испытывает чего-то тревожного. — Если хочешь, можешь согреть меня.

***

      Ружьё лежит у прикроватной тумбочки вместе со шляпой. Он удивлён, что Аргенти не задаёт лишних вопросов о том, кто Бутхилл такой. Лишь принимает, что дают, не жалуется, и сам отдаёт ещё больше. Не боится — может потому что уже всё понял? Нельзя ведь смотреть на мужчину с оружием, одетым, как очевидный преступник, и считать, что он добрее Божьей Матери.       Но ведь если понял, всё равно должен испугаться, правильно? Собственные мысли приводят Бутхилла в тупик, он прокручивает их встречу у себя в голове, снова задаёт те же вопросы, а всё равно встречается с противоречием.       Остаётся принять, что Аргенти просто странный. Бутхилл ведь тоже странный, потому что рамки морали были сломаны со временем. Нет в нём совести, она вышла из комнаты в тот момент, когда он убил первого человека. Постучалась, конечно, в окно, когда Бутхилл подумал не трогать Аргенти. И снова ушла, устало махнувши ладонью.       Едва наступает восемь вечера, а обжитая квартира Бутхилла пустует. Сегодня он не ночует дома.       Бутхилл роняет его на белоснежные простыни. Они в отеле, выбрали тот, к которому добраться быстрее всего. Никто их здесь сегодня не потревожит. Бутхилл лично позаботится, чтобы их общий секрет остался в этом номере.       Какая глупость, что Аргенти пахнет ягодами и яблочным сиропом. Слабый цветочный шлейф исходит от багровых волос, и Бутхилл ужасно звереет.       Вспоминается образ, который проскальзывал в голове раньше.       Глазки, как конфетки.       Неправда — Аргенти весь на вкус чистый сахар. Бутхилл целует его со всей жадностью, так что Аргенти не успевает набрать в грудь воздуха побольше.       Они оба в какой-то момент начинают задыхаться.       Он не умеет по-другому. Он привык брать то, что хочет. В детстве Бутхилл воровал самые вкусные сладости в магазине, с яростью уплетал их за обе щёки.       Аргенти под ним красив, когда краснеет. Ещё красивее он становится, когда постанывает от удовольствия. Похож на дорогую певчую птицу. За такой нужен особый уход, знает Бутхилл. Чтобы та продолжала петь чудесные песни, и не зачахла.       И Бутхилл заботится так, как умеет. Грубыми руками оглаживает бархатное тело. Когда он достигает живота, то вырисовывает круги кончиками пальцев. Массирует Аргенти кожу, а большими пальцами нарочисто-сильно надавливает, и ведёт вниз воображаемую линию прямо к паху, пока кусает Аргенти за обгоревшее на солнце плечо.       Аргенти подрагивает, тянется к каждому прикосновению отчаянно. Бутхилл слышит тихое «Молодец» над ухом, и понимает, что делает всё правильно.       Это воодушевляет. Бутхилл, как послушный пёс, кусает, а потом зализывает следы языком. Вырывает с губ стоны ещё более громкие, откровенные и пошлые. После каждого стона Бутхилла ведёт ещё сильнее.       Меж бёдер кожа ещё чувствительнее. От поцелуев в данной области Аргенти током пробивает позвоночник, и он выгибается, словно кошка. Бутхилл, найдя слабое место, с упоением наслаждается видом. Целует-кусает, целует-кусает. Вот так и хочет замучить, чтобы Аргенти дрожал и елозил, разметая свои красные кудри по идеально белой подушке. Они напоминают алые бусины крови на снегу.       — Ooh, chérie…       Не замечает Аргенти в затуманенном разуме, что говорит на родном языке. Бутхиллу не успевает подумать об этом. Ему сейчас плевать, откуда родом Аргенти. Есть конечная точка — сделать Аргенти приятно. Сделать ему так хорошо, чтобы тот никогда не забывал имя, которое слетает в этот момент с его губ.       Бутхилл отстраняется, чтобы приподнять стройные ноги, развести их шире. С минуту восхищаясь перед ним видом, Бутхилл целует Аргенти в острое колено. Оставляет тёплый след и на другой коленке, молча спрашивает разрешения, чтобы двигаться дальше. Может, Аргенти откажется. Иначе обратного пути уже не будет.       Аргенти бесстыдно толкается бёдрами навстречу, приказывает Бутхиллу не думать головой, а просто продолжать.       Аргенти будто нечего уже терять.       Мир вокруг них плывёт. Бутхилл прижимается всем телом и Аргенти принимает его, тянет на себя и обнимает крепко. Бессвязная речь на французском вибрацией отдаётся Бутхиллу в шею. Он двигается ритмично, в растущем возбуждении порывисто кладёт голову Аргенти на плечо. Алые пряди волос щекочут ему лоб. Аромат Аргенти смешивается с запахом едкого табака.       Впервые этой ночью Лос-Анджелес принёс Бутхиллу что-то хорошее.

Dreaming away your life

Dreaming away your life

Dreaming away your life