Я говорил - надень шапку!

Легко подхватить заразу или простуду, когда за окном такой ветер и мороз, что пробирает до костей и заставляет задуматься: "А точно ли мне надо идти на улицу?". В такую мерзотную погоду не хочется жить, а писать грустные стихи было слишком грустно. Николай наблюдал за деревьями, у которых листья давно опали и разбросались по двору, сгнив где-то в подворотне. На улице шёл одинокий мужчина, который, если мягко выразиться, был явно не в восторге от настроения природы и её поведения. Невооружённым глазом было видно, как он бормотал что-то под нос и, скорее всего, проклинал этот мир. Детская площадка была пустой, не видно было ни души, кроме мусорного пакета, который то и дело перекатывался с одного края площадки на другой. Игрушки оказались закопаны в песке — дети спрятали их в песочнице, решив позже забрать себе. Но потом эти игрушки заберёт кто-то другой, и так по кругу. — Коля, ты почему не в кровати? — Этот голос был настолько неожиданным, что Николай чуть не перекрестился. Фёдор, похоже, пришёл читать лекции. — Стоит так, словно час назад не унывал от того, как "устал я от этой болячки, стоять не могу. Принеси мне чаю, Федь! Сам не дойду и не донесу". Беловолосый, словно на автомате, плюхнулся обратно на кровать, вновь изображая больного человека. Хотя у него была обычная простуда, он страдал только от температуры, заложенного носа и головной боли. — Ой, нашлась мне мамочка! — возмущённо протянул Николай, разглядывая обкусанные пальцы. Фёдор ничего не ответил, лишь поставил на стол кружку с чаем. Его взгляд тут же остановился на стакане с водой, который оказался всё таким же полным. — Я кому говорил, чтобы воды больше пил? — В его голосе звучало недовольство, а на лице явно читалась раздражённость. — Воды нужно много пить, пока болеешь. Мне реально надо мамочкой твоей стать, чтобы за всем следить? — Да я просто забыл! — оправдывался Николай. Его тон напоминал поведение маленького ребёнка, который любит возмущаться и устраивать истерики по пустякам. Рука Гоголя потянулась к стакану, чтобы успокоить Фёдора, но тот молча сунул ему две таблетки — парацетамол и ибупрофен, как бы говоря: "И это выпей". — Почему ты так переживаешь за меня? Я не маленький, сам в силах справиться, — буркнул Николай. Он положил стакан обратно на стол и скрестил руки на груди, будто ему было наплевать на заботу. — Сам? Не смеши. Ты, скорее, умрёшь от того, что ничего не делал, или от передозировки, — сухо заметил Фёдор. Всё же, он потом заставил принять лекарства с водой, не давая другого выбора. Неожиданно он приблизился к Николаю, чтобы проверить температуру, но задержался на его глазах. Один был изумрудным — редким и до жути красивым, а второй голубым, светлым, словно летнее небо без единого облака. Настоящее загляденье. Фёдор поцеловал Николая в лоб, и тот невольно поёжился, хотя давно привык к таким проявлениям заботы. — Скоро температура спадёт, — произнёс Фёдор, ещё несколько секунд задержавшись у постели, а потом сел рядом с больным. — Говорил же: "надень шапку, заболеешь". А ты ни в какую. — Давай без нотаций, — устало перебил Николай, чуть приблизившись и глядя прямо в лицо Фёдору. — Не дыши на меня. Нам второго больного только не хватало, — проворчал Фёдор. Николая словно ветром сдуло. Фёдор хотел наругать Николая за его легкомыслие, хотел, чтобы тот носил шапку в холодное время, хотел, чтобы следил за своим здоровьем. Много чего хотел. Но перед ним был Николай. Его бесконечные шуточки, беззаботность, вечные подколы. Его ничего не могло изменить. Во время болезни Николай становился обидчивым и чувствительным к словам. Только Фёдор знал, как найти к нему правильный подход, но и он иногда ошибался, после чего приходилось выкручиваться. Однако Достоевский никогда не кричал от злости на Николая, не желал ему зла и прощал все обиды. Он смотрел на него с особой нежностью, которую не давал никому другому. Разрешал обнимать себя и гладить по голове, испытывая при этом странное чувство уюта. На шутки Николая он мог фыркнуть, но внутри искренне радовался. Он был счастлив, что рядом есть Николай. — Можно обнять тебя? — внезапно спросил Николай, наклонив голову. — Пожа-алуйста! Отказать ему Фёдор был не в силах. Улыбнувшись, он ответил: — Тебе можно всё. — Крепко обняв брюнета, Николай почувствовал родной запах. Находиться рядом с Фёдором было настоящим наслаждением. Он не оттолкнёт, не проигнорирует. Он был рядом. Помогал и дарил ту заботу, о которой никто другой даже не задумывался. Рядом с Фёдором Николай чувствовал себя как дома. Но не как дома у родителей, а как в другом доме. В доме, где тебя не ругают за разбитую тарелку или сломанную игрушку. В доме, где не заставляют работать без передышки. В доме, где тебя ждут с объятиями. В доме, где твои слова имеют значение и силу. В доме, где поцелуй — это признак привязанности и ежедневный подарок. Мягкими губами Фёдор поцеловал Николая в макушку, заставляя его почувствовать свою значимость и любовь. — Люблю тебя, — прошептал Коля, зарываясь в волосы брюнета. — И я тебя, — тихо ответил Фёдор.