You make this Christmas, red and white

      Музыка, смешиваясь с теплыми огнями гирлянды заполняет пространство вокруг, придавая их гостинной особые уют и тепло. Чан в полумраке распутывает очередные узлы, не понимая, кто спутал новую гирлянду, и грешит на маленьких эльфов в красных колпаках, в которых верил в детстве. Да, это точно делают они, иначе он не понимает, почему это происходит. Но эти проказы эльфов, кажется, единственное, что его беспокоит сегодня. Вокруг пакеты и коробки с рождественскими украшениями, которые он не удержался и купил по дороге домой; в удлинитель воткнуты для проверки несколько гирлянд, мигающих на полу и ждущих своего часа; а к тумбе прислонены несколько новых новогодних пластинок, которые он случайно заметил на витрине, уже возвращаясь домой. Но он их пока что не открывал. Как и не открывал остальные украшения, решив только проверить гирлянды. Первый попавшийся новогодний плейлист льется приятной музыкой из колонки, в ожидании, когда его заменят мелодии с пластинок.       Он так давно не готовился к Рождеству, не украшал свою комнату, а уж общие кухню и гостинную тем более. В его старой общаге этим больше любили заниматься Хенджин и Джисон, но делали они это в основном в своих комнатах. Но теперь… Чан бы сказал, что всему виной маленькое чудо, включающее рождественский джаз и выбирающее одежду в настроение праздника. Только чудо это давно уже переросло его, и маленьким сложно было того назвать. Но детская радость в блестящих глазах выдавала его с головой, когда он видел украшенные улицы и прилавки магазинов. Рождество уже завтра, а с плотным расписанием Чонин даже маленькую гирлянду не успел повесить в комнате. Чан знает, что он переживал из-за этого. Расстраивался, возвращаясь в квартиру без праздничного уюта. Он не говорил, но Чан видел, он знал. Знал, как тот любит праздники, праздничные огни и красные игрушки. Поэтому сейчас он сидит в полумраке, ругаясь и перепроверя уже, кажется, десятую гирлянду. Распутал он только семь. Оглядываясь на пакеты и коробки, он думает, что возможно немного перестарался с количеством, но дальше этой мысли он не уходит.       Входная дверь хлопает, оповещая о возвращении Чонина, который шуршит верхней одеждой и явно что-то роняет, а после ойкает, врезаясь в угол тумбы. Чан думает, что ее давно уже стоило немного переставить, нежно усмехаясь себе под нос. Чонин точно сейчас смущен, даже если его никто не видит. Он был невозможно милым в глазах Чана, кажется, во всем: в своей неуклюжести, которая не пропала с годами; в смущении от любого внимания в свою сторону, даже если Чан просто переставит его кружку подальше от края стола; в своем неумении держать себя в руках и не покупать одежду или обувь, а каждый раз с новой доставкой виновато забирать пакеты из-за двери под не таким уж и удивленным взглядом Чана. Чонин был милым, выходя утром из своей комнаты, растрепанный и с гнездом на голове, когда они оба собирались перед расписанием. Обычно Чонин сонно смеялся над гнездом похуже на голове самого Чана, заставая того врасплох своим низким и тихим с утра смехом. Каждый раз. Это происходило практически ежедневно. Практически ежедневно Чонин заставлял замедляться шестеренки в голове Чана, поворачиваясь со скрипом, пока он чувствует, как его уши краснеют просто потому что Чонин напевает себе под нос, готовя утренний кофе. Это происходило уже так давно, что Чан уже не вспомнит, какого это – не ощущать к Чонину этих чувств.       С самого их знакомства он был рядом. Мальчишкой крутился вокруг, подхватывая все шутки и идеи Чана, а взрослея, стремился всегда его выслушать, чем-то помочь, искал к нему подход. Спустя время их отношение друг к другу менялось, общение становилось теснее, а ночные разговоры, освещаемые только светом фонарей с улицы, все откровеннее и доверительнее. Чонин стал настолько значимым человеком в жизни Чана, о котором он думал в первую очередь если не всегда, то часто, что иногда стоило задуматься над этим. Но стоило подойти к разгадке, к которой вели цепочки из эмоций и чувств, как мысли прерывал Чонин из реальности, вновь перетягивающий на себя все внимание.              Вот и сейчас Чан слышит, как Чонин подпевает играющей на колонке песне, проходя мимо гостиной в спальню и заглядывая в ванную. Самый уникальный голос из всех, что когда либо слышал Чан. Он был готов слушать его часами, что, на самом деле и делал, сводя бесчисленные записи в одну. Он никогда в этом не признается. Чан поворачивает голову к большому окну, отражающее все сверкающие огоньки и замечает сквозь них снег. Белое Рождество в этом году. Чонин точно будет этому счастлив.        — Йен-а, ты не замерз? — он кричит, надеясь, что тот услышит его сквозь музыку и шум воды из ванной.              Чонин не отвечает, но начинает подпевать громче, словно пытается общаться с Чаном через строки песни. Голос приближается, и Чан начинает подпевать в ответ новой играющей песне, подхватывая веселую атмосферу с детства знакомой “Jingle Bell Rock”, раскачиваясь в стороны. В дверном проеме сначала появляется голова с широкой улыбкой и прищуренными глазами, уже громче и отчетливее подпевая словам. Он кивает отрицательно головой: “не замерз”, и продолжает так стоять. Словно ребенок, он имитирует сцену из фильма, показывая только свою голову, заставляя Чана улыбаться во время пения, все еще занятого распутыванием гирлянд. Щеки Чонина красные от холода, и Чан абсолютно не верит тому, что он не замерз.              Чонина такое пристальное внимание гирляндам, а не ему, не устраивает, так что он буквально впрыгивает в комнату, громко пропевая строчку в стиле старых певцов, выкручивая эмоции и жестикуляцию на максимум. Чан смеется, отрываясь от теплых огней в его руках, полностью отдавая свое внимание Чонину, подхватывая его веселое настроение. Тот, продолжая пародийно петь, протягивает руку в забавном жесте, предлагая Чану ухватиться за нее и подняться с пола. В веселом настроении они оба пародийно подпевают песне, неуклюже танцуя что-то, что могло бы быть похоже на медленный танец, но это больше похоже на танец детей, слишком сильно наклоняющихся из стороны в стороны, которые вытягивают сцепленные руки слишком далеко, а плечи в медленном танце явно не должны ходить ходуном от смеха. Ноги немного путаются в гирлянде, заставляя их неуклюже пропрыгать в сторону, где их нет, и протянуть последнюю строчку слишком громко и фальшиво, зеркально сведя брови к переносице. Они смеются, а после из динамиков доносится немного флиртующуя “Santa Baby”, заставляя эмоции на лице каждого с веселого смениться такими же преувеличенными, но под стать песне – флиртующими.              Вернее, Чонин надеется, что лицо его выражает флирт, а не смущение, смотря в сощуренные глаза Чана, который не отпускает его руку из своей, теперь не уводя ее слишком далеко, но все еще держит на манер вальса, а рукой на пояснице крепче его перехватывает. Взгляд его хитрый и играющий, и он держится этого образа, двигая плечами и ближе придвигая голову, двигаясь в такт музыке. Чонин молится, чтобы щеки его не предали, и подстраивается под настроение Чана и музыки, продолжая дурачится и флиртовать, утрированно танцуя и подпевая. Такой Чан, подхватывающий его настроение подурачиться, веселый и радостный, делал Чонина счастливым. В их расписании сейчас почти не было выходных, они все устали, поэтому сейчас в груди его разливалось тепло от взгляда в сощуренные от улыбки глаза. Чонин мог бы часами любоваться ямочками на щеках и красными от смеха скулами. Он часто это делает, смотря словно со стороны, пока никто не видит, но никогда в этом не признается. Мемберы тоже не признаются ему в том, что на самом деле в такие моменты его все видят.              Музыка вновь сменяется, меняя настроение, и заставляя обоих замереть в неловкости. Медленная и красивая, но что она делает среди рождественских песен? — “Perfect” на Рождество? — Чонин смущенно улыбается, надеясь разговором сгладить неловкость, ведь ни один из них не опустил рук, держась за второго. Они все еще стояли, держа друг друга, словно готовятся вальсировать по не такой уж и большой гостинной. Чонин уверен, что если они это сделают, то он обязательно споткнется и упадет.       Чан растерянно улыбается, пожимая плечами, а в глазах его явная паника, но вместе с ней Чонин видит маленький проблеск надежды. — Кажется, в клипе было что-то про Рождество? — он неловко улыбается, а после поджимает губы, но руку Чонина в своей сжимает крепче, когда вновь поднимает голову и заглядывает в глаза, — Станцуешь со мной еще один танец?              Внезапно из смешливого, румянец на щеках Чонина становится смущенным. В глазах напротив, кажется, он впервые видит столько надежды и решительности, поэтому, и только поэтому он коротко кивает: — Мне нравится эта песня, так что станцую, — и только из-за этого и надежды в глазах он соглашается. Не для того, чтобы увидеть загоревшееся счастье в глазах, не потому что не хочет выпускать горячую руку из своей, не потому что он не хочет отстраняться и возвращаться в реальность, где он окончательно запутался в своих мыслях и чувствах.              Чан всегда был рядом. Учил, помогал, поддерживал. Говорил с ним до утра в редкие выходные, лез обниматься и смеялся с неуклюжих действий. Был рядом даже когда они жили в разных общагах, а когда решали, кто с кем будет жить теперь, даже не задумываясь, посмотрел в сторону Чонина. Чонин тогда даже не задумался о том, как они будут жить под одной крышей вдвоем, а теперь каждый день пожинал эти плоды. Как только они съехались, Чонину казалось, что красный теперь естественный цвет его кожи, потому что стоило Чану появиться в поле зрения Чонина, он обязательно делал хоть что-нибудь, чтобы уши Чонина заалели, а миллион непрошенных мыслей роем захватили его голову: коснется ладонью между лопаток, проходя мимо, выйдет из душа в одном полотенце или просто улыбнется устало, возвращаясь из студии поздно ночью и ворча о том, что Чонин все еще не спит. А Чонин не мог спать в такие дни. Он не ждал Чана, ему всего лишь хотелось досмотреть фильм в общей гостинной, сюжета которого он и не вспомнит сейчас. Он точно его не ждал. И Чан точно не занимал все его мысли большую часть дня. И его смущенная улыбка точно не заставляла его также смущенно улыбаться в ответ. Он был уверен в этом.              Ровно до тех пор, пока к нежной музыке не присоединяется спокойный голос, подпевая строчкам из песни, заставляя сердце Чонина забиться сильнее, чем оно должно биться в обычной жизни. Возможно он все таки замерз, простыл и у него жар, иначе он не может объяснить, почему щеки горят, а голова начинает немного кружиться. Или все дело в том, что Чан ведет его в танце, медленно кружась среди разбросанных по полу гирлянд? Мысли вновь путаются под натиском неясных чувств, разбираться в которых было страшно. Стоит ступить немного дальше, пройти по этой цепочке всех мыслей и открыть в конце дверь, за которой таился ответ, почему Чонин перестал противиться объятиям, почему в первую очередь ищет глазами Чана, почему хочет находиться рядом как можно чаще. Он отводит взгляд в сторону, не готовый открыть эту дверь и замечает их отражение в большом окне: две стройные фигуры медленно двигаются в свете теплых огней, с каждым шагом становясь все ближе. И наверное, момент идеальный, чтобы взглянуть в глаза напротив, понять хотя бы для себя, признать, что он чувствует, но он продолжает отводить взгляд, мягко улыбаясь.              Он не может себя остановить, подпевая знакомым строчкам и на каждой фразе, откликающейся в его груди, чуть сильнее прижимать Чонина к себе. Не убегающего, не холодного, а смущенного и теплого, позволяющего придвинуть себя ближе, чем позволено друзьям. Щеки того забавно меняют оттенки красного: сначала от холода, после от смеха, а сейчас его любимый цвет – смущенный. Чан чувствует себя в безопасности, наблюдая за тем, как Чонин смотрит в сторону, потому что сам может смотреть на него, любуясь. Не тот ли это момент, чтобы признать хотя бы перед самим собой, что то, что он чувствует к Чонину отличается от всей его любви к мемберам? Что Чонин стал особенным для него. Сердце стучит громче и чаще, когда под конец песни он решается тихо пропеть, словно признаваясь: —Now I know I have met an angel in person аnd he looks perfect, no I don't deserve this. You look perfect tonight, — Чонин вскидывает голову, замечая различия в лирике, и смотрит растерянно в глаза, в которых, кажется, он видит звезды. Или это отражаются сотни огней от гирлянд? — Ты правда выглядишь идеально… — дверь с треском разлетается в щепки после этих тихих слов, открывая Чонину ответ, от которого он бегал слишком долго, чтобы это было загадкой хоть для кого-то, кроме двоих в этой комнате.              Растерянная улыбка появляется на его лице, и вот, сейчас тот самый момент, когда он может сказать хоть что-то в ответ, открыть свои чувства, только что открывшиеся перед ним самим, но он слишко долго не может подобрать слов, а песня давно сменилась на более рождественскую и веселую, прогоняя момент. Отпускать Чана не хотелось. — Поможешь мне украсить наш дом? — и Чонин хватается за это предложение, словно утопающий за соломинку, улыбаясь и мелко и часто кивая.              Фраза “наш дом” заставляет сердца обоих на секунду всколыхнуться.              Чонина приходится выпустить из своих рук, поджимая в неловкости губы и негромко угукая себе под нос, осмотреть все неразобранные пакеты и коробки. Свет также приходится включить, гирлянды все равно он уже все проверил, но он продолжает неловко стоять около выключателя, все еще находясь в своих мыслях, где прижимал Чонина к себе. Из запутанных, словно гирлянда, мыслей, его вырывает Чонин, который смотрит на эти узлы: — Почему они так сильно спутаны? — Это все эльфы… — Эльфы? — Чонин хмурится, непонимающе смотря на Чана, который абсолютно растерянный и смущенный не двигается с места. — Да, эльфы… — Чан сначала не понимает, почему Чонин так удивлен, а после до него доходит, и он смеется от глупости своих слов.              Он трясет головой и сжимает пальцами переносицу, стараясь вернуть мысли в порядок. Он рассказывают Чонину сказки про эльфов Санта-Клауса, которые в детстве ему рассказывала мама, пока разрезает скотч на самой большой коробке. — Оставь эту адскую гирлянду, я купил нам елку.              Следующий час они расправляют ветки искусственной елки и смеются, запихивая внутрь нее все еще запутанную гирлянду, распаковывают коробки с игрушками и спорят о том, можно ли вешать одинаковые шарики на соседних ветках. Чану кажется, что разницы нет, но Чонин забирает из его рук очередной шарик, касаясь горячей кожи, и почти не смущаясь этого, вешает его с другой стороны. В итоге Чан уступает и развешивает игрушки в том порядке, в котором диктует ему Чонин. И после, когда последняя игрушка повешена, а Чонин выглядит гордым и счастливым, он ничуть не жалеет о решении украсить так, как понравится Чонину. — Красиво вышло.              Чонин поворачивается на Чана, рассматривающего сверкающую елку, замирая в этом моменте, он соглашается, не сводя с него взгляда: — Да, очень красиво, — он неосознанно трет пальцами мочку уха, когда Чан на него поворачивается, краснея ушами.              Чан практически зеркалит его движение, потирая рукой шею, а после находит еще не распакованные пакеты, доставая оттуда различные украшения. Чонин присоединяется, помогая вытаскивать из одного пакета красно-белые предметы, случайно или намеренно руками касаясь рук Чана, заставляя того сбиваться в песнях, которым он не переставал тихо подпевать.              Это стало маленькой игрой на двоих, правил которой они не обсуждали. Не переступив, но словно наступив на невидимую черту после танца, они не могли не касаться друг друга, даже если в этом не было необходимости. Например, Чонин уверен, что стул, на котором он стоял, развешивая на стенах украшения, был достаточно устойчивым, чтобы он с него не упал, но против поддерживающих рук Чана на его талии он ничего не говорил. Ничего явно против не говорил и Чан, когда Чонин буквально вырывал украшения из его рук с хитрой улыбкой отходя в сторону, немного ускоряя шаг. В такие моменты Чан старался найти что-нибудь мягкое, чтобы запустить этим в Чонина, но в итоге откладывал это дело, понимая, что слишком велик риск попасть в елку. Но рождественским большим носком он все таки в него запустил, когда Чонин снова полез в его пакет, выхватывая что-то, что оставляло за собой ворох блесток. Вся черная майка Чана была усеяна ими, словно его облизал единорог. О странности сегодняшних сравнений в своей голове он решает подумать попозже, отвлекаясь на громкий вскрик Чонина. Но ведь тот самый носок лишь слегка его задел… Чонин смущенно смеется, понимая, что его спалили с поличным, и кидает бедный комок красной ткани в Чана, пытаясь отвлечь. У него получается.              Музыка продолжала заполнять собой пространство, а квартира становилась уютнее и ярче, сверкая огнями и переливаясь в их свете. Поверх негромкой музыки двое переговаривались, рассказывая, как праздновали Рождество и украшали дома с семьями, а после разговоры плавно перетекли в рассказы о детстве и родных. Они давно были знакомы с семьями друг друга, но каждому в этот момент так хотелось узнать их с другой стороны.              Оставался последний пакет неразобранных украшений, и ни один из них не решался раскрыть его, завершая этот вечер. Понимая, что Чонин стоит и ждет, когда это сделает Чан, он опускает голову и смеется тихо, показывая в улыбке зубы и зажмурив глаза. — Почему ты смеешься? — Чонину и самому ситуация кажется забавной, но это единственное, что он придумывает спросить. — Почему не раскрываешь последний пакет? — Чан улыбается, отвечая вопросом на вопрос и кивая в сторону оставшихся игрушек, взглядом показывая, что понимает, почему.              Чонин улыбается в ответ, поджимая губы, а после прикрывая ладонями глаза. Что он должен ответить? Что не хочет заканчивать этот вечер? Что этот последний пакет с игрушками словно якорь, оставляющий их в этом моменте, где они могут касаться друг друга и улыбаться смущенно. Что все это время Чонин искал нужные слова, чтобы рассказать, что чувствует, но так и не нашел, а стоит им закончить, и он никогда не сможет найти в себе сил сказать?              Чан поджимает губы в попытке скрыть улыбку, ведь вечер заканчивать он не хотел так же сильно, как и Чонин. Такой домашний, неловкий и милый Чонин заставлял его сердце сжиматься от нежности, а все их неловкие касания пробуждали в нем надежду и желание признаться. Но так тяжело было подобрать нужные слова, а вечер подходил к концу. Он вспоминает об еще одной своей покупке. И кто сказал, что они не могут откладывать завершение вечера? Только если Чан не струсит предложить, а Чонин ему не откажет.        — Я купил парочку рождественских пластинок. Откроешь?              Чувство благодарности и нежности затапливает сердце Чонина, когда он понимает, что Чан также, как и он, не хочет заканчивать этот день. Он кивает с яркой улыбкой, подходя к тумбе и разрывая пленку, открывает новую пластинку. Он оборачивается через плечо, ища взглядом Чана:        — Мне нужна помощь, — он умеет ставить пластинки, но сейчас почему-то руки дрожали, и он боялся сделать что-то не так. Хотя головой понимал, что “что-то не так” пойти здесь явно не может. Он просто хотел, чтобы Чан подошел.       И он подошел. Заглядывая через плечо сбоку и становясь слишком близко, прижимаясь немного к спине, он берет дрожащие руки Чонина в свои, помогая поставить пластинку на место и нажимая на нужные кнопки. Близко настолько, что Чонин чувствует его дыхание на своей шее. Он замирает, словно напуганный зверек, а сердце вновь начинает биться слишком быстро. Возникает огромное желание перехватить его руки в свои, но он не может пошевелиться, слыша сквозь собственный пульс, как новая музыка наполняет комнату.       Чонин не отстраняется, не морщится и не пищит на его действия. Только стоит неподвижно, и Чан видит, как уши его заливает в цвет щек, а сам он смотрит в одну точку – туда, где Чан все еще держит его за руки. Он не думал, когда подошел со спины так близко, не позволяет себе думать и сейчас, не отпуская рук Чонина, обвивая ими и своими его за талию, обнимая. Мысли наполняют его голову вместе с запахом Чонина. Стоило ли ему поцеловать Чонина, когда они танцевали? Стоило ли вскользь рассказать о том, что он чувствует, пока они путались в гирлянде, развешивая ее на елку, а после растягивая под потолком? Или стоило самому понять и рассказать гораздо раньше, когда он без явно видимой причины заходил к нему в комнату, просто чтобы увидеть в десятый раз за день? Он прикрывает глаза, с усилием заставляя свои мысли утихнуть. Хотелось слышать в своей голове лишь музыку и дыхание Чонина.       И совсем не хочется дурачиться сейчас, как обычно. Не хочется говорить милым и детским голосом, раздражая Чонина, чтобы тот начал от него убегать. Хочется стоять вот так, наслаждаясь объятиями, которые ему позволяют так редко. Кажется, он чувствует грудью, как быстро сердце Чонина колотится. Или это собственное сердце Чана сейчас пробьет его грудь? Отпускать Чонина из своих объятий не хотелось, но они не могут так стоять вечность. Он невесомо, еле заметно ведет носом от шеи до загривка, а после шепчет, боясь получить отказ: — Может, потанцуем еще немного? — не удержавшись и сжав в своих руках напоследок, он выпускает Чонина, но остается стоять достаточно близко, ожидая, когда тот ответит.       Вместо ответа Чонин тянется рукой к выключателю, щелкая им и гася потолочный свет. Он поворачивается немного неуклюже, смущенно улыбается и берет несмело Чанову руку в свою. В ответ Чан подхватывает вторую его руку, выводя в центр украшенной в красные, белые и зеленые тона комнату, сверкающую теплыми огнями. Он придвигается ближе к Чонину, укладывая его руки на свою талию, а сам сжимает несильно его плечи, начиная покачивать их из стороны в сторону. Он не отводит своего взгляда, смотря прямо в глаза Чонина, который на этот раз не отворачивается, а завороженно смотрит в ответ. Чан уверен, что он сейчас такой же красный и смущенный, как и Чонин. Но прятаться в своем смущении совсем не хотелось.       Если он отпустит талию Чана из своих рук или будет держать ее менее крепко, то Чонин уверен, дрожание его рук передастся и на все его тело, так что он на всякий случай сжимает пальцы немного сильнее, придвигаясь от этого ближе. Одна песня сменяет другую, а они и не сдвинулись с места, продолжая медленно качаться из стороны в сторону, смотря друг другу в глаза. В какой-то момент Чан начинает улыбаться, прикрывая веки и опуская голову вниз, а после вновь поднимая взгляд на Чонина. Он не совсем понимает, что его так смешит, смотря в ответ с вопросом, склоняя голову набок. — Песня, — Чан понимает его замешательство, продолжая улыбаться строчкам из песни, что он впервые так хорошо понимал сам, — Она идеально сейчас подходит.

I just want you for my own

More than you could ever know

Make my wish come true

All I want for Christmas is you

You baby

Для себя я хочу только тебя, Больше, чем ты можешь себе представить. Пусть мое желание сбудется, Все, что я хочу на Рождество – это ты. Ты, детка…       Чонин старается вслушаться в текст песни, переводом которой никогда не интересовался, но сердце заглушает слова, шум в голове не дает разобрать слов, а пропевающий лишь некоторые слова Чан только сильнее отвлекает на себя, улыбаясь красиво и нежно. Ощущение, словно он упускает что-то важное, смотря на Чана, который будто понял и принял сейчас все, что его терзало до этого. — Я не могу разобрать ни одного слова, все словно в тумане, — Чонин больше не пытается думать, сдаваясь перед самим собой.       В ответ нежная улыбка и задумчивый взгляд. Вдруг Чан ошибается, и сказав все прямо, он только напугает Чонина и все разрушит? В голову сама собой приходит их новая рождественская песня, которую, сам того не зная, он посвятил лишь одному человеку.       

One of a kind, yeah, you make mе feel alive

You're the light of the night, I just love it when you shine

Stars in the sky, yeah, they glisten in your eyes

Feeling red 'cause I'm shy, you're my angel in white

Ты — единственный в своем роде, ты заставляешь меня чувствовать себя живым Ты — свет в ночи, я люблю, когда ты сияешь Звезды на небе, да, они мерцают в твоих глазах Я краснею, потому что стесняюсь, ты — мой ангел в белом

It's all about love ,あかとしろのせかい

雪の中 手握る, we'll be making pink

Yeah, I love you, yes, I love you

時が止まるみたい

Это все о любви, красный и белый мир Мы держимся за руки, мы создаем розовый Да, я люблю тебя, да, я люблю тебя Время будто останавливается        — Помнишь слова из “Christmas Love”? — Чонин несколько раз кивает, но Чан не уверен, что тот понимает хоть слово из того, что он говорит ему сейчас, но все же продолжает, — Когда я писал лирику… В мыслях был только один человек. — И кто же? — шепотом.       Они одновременно медленно приближаются друг к другу, останавливаясь, когда между их губ остается пара миллиметров. В душе обоих паника, сердце к горлу подскакивает, а дрожат уже не только руки, но и все тело. Они встречаются взглядами, поддаваясь слегка навстречу, но каждый боится коснуться первым, неловко отстраняясь и бегая взглядом с глаз на губы и обратно.       Чан чувствует, что еще немного и сердце его выпрыгнет из груди. Рука сама тянется к лицу Чонина, в желании дотронуться. Он смотрит недолго, а когда гирлянда, медленно мигая, погружает их на пару секунд в темноту, он качается вперед, касаясь губ Чонина своими. Простое касание, которое заставляет внутри что-то взорваться, оглушая. Он отстраняется, но после Чонин уже сам тянется вперед, прижимая Чана за талию ближе к себе и утягивая его в нежный и неловкий поцелуй, сжимая руки, не в силах их сдвинуть. Чан целует в ответ, абсолютно не осознавая реальность происходящего. Губы мягкие, а от Чонина пахнет чем-то сладким. Голова пустеет, и Чан не может думать больше ни о чем. Он отстраняется немного, спустя, кажется вечность, заглядывая в глаза, в которых отражались огни гирлянды, и говорит то, что должен был сказать еще раньше, чем понял сам: — Я думаю, что влюблен в тебя. Давно и кажется, очень сильно.              Чонин не может себя заставить произнести такие важные для него слова, но улыбается, широко и со слезящимися глазами, обнимая крепко, льнет сильнее, пряча лицо в изгибе шеи, вдыхая похожий сладкий аромат, расслабляясь в ответных объятиях, ощущая, как крепкие руки обвивают его, а Чан над ухом шумно вдыхает воздух, пытаясь поверить в происходящее. Он прижимает его за шею ближе к себе, словно Чонин может исчезнуть, а спустя несколько секунд замирает, утыкаясь носом в шею Чонина. Находясь вдали от своей семьи, он осознает, что не смотря на это он дома.              Последний пакет с рождественскими украшениями так и остался стоять неразобранный.       

      Underneath the mistletoe

We're dancing in the night

Face to face, I love it when you smile, oh, woah

You make this Christmas, red and white

Под новогодним деревом Мы танцуем в ночи Лицом к лицу, я люблю, когда ты улыбаешься, о, вау Ты делаешь это Рождество красным и белым Stray Kids – Christmas Love