Подарок от смерти

Чонгук шёл осторожно, чтобы не навернуться на льду, обнажившемуся с небольшим потеплением, и не отправиться на тот свет раньше запланированного. Конечно, его тело в любом случае пострадает сильно, но он собирался позволить этому случиться только после того, как сам сделает последний шаг, а не по нелепой случайности.       Огни города с моста в эту ночь выглядели особенно прекрасно. Праздничный пожар переливался оранжевыми, красными и зелеными цветами, вывески и плакаты в один голос кричали о наступающем празднике, и миллионы людей искренне радовались и верили в то, что чудо обязательно произойдёт.       Чонгук действительно всем сердцем радовался за этих людей. Ему больше совершенно не было обидно, что этот праздник — не его, что он не является частью этого всеобщего веселья, которое само по себе можно считать маленьким чудом. Может, пару месяцев назад он действительно страдал бы из-за того, что не способен разделить это яркое и сладкое чувство, но именно сейчас он ощущал его пряный искристый вкус на языке, так сильно, как никогда раньше. Будучи далёким от этого волшебства больше, чем кто-либо, он впервые за долгое время мог проникнуться им и ощутить настоящее счастье. Такое же, какими ощущаются последние минуты прекрасного фильма — торжественное, всепоглощающее, пьянящее, оставляющее чувство, словно теперь, с этого самого момента, всё будет совершенно по-другому, и нить праздника пройдет через каждый день нового года. И Чонгук точно знал, что его фильм подходит к концу, и конец этот будет таким же — ярким, быстрым, с надеждой на то, что там, где-то далеко, всё наконец-то станет хорошо. Эта мысль наполняла его сердце лёгкостью и радостью.       Мост был украшен гирляндами, похожими на фейерверки, и праздничными плакатами. Людей и машин на улицах было не много — все сидели по домам или в ресторанах, а те немногие, кто был вынужден работать в рождественскую ночь, всё равно создавали праздник своими силами. Глядя на опустевший мост, на безлюдное шоссе и пешеходную дорогу, Чонгуку казалось, что он единственный в мире, кто сегодня не думает о будущем году или о настоящем моменте. Он давно уже был на грани — жизни и смерти, вечного и сиюминутного, счастья и отчаяния, и сегодня он наконец-то переступит эту злополучную черту, разрешит проклятую неопределённость, совершит поступок — неоднозначный, но настоящий, сильный. Наконец-то возьмёт всё в свои руки и решится — хоть на что-то в своей жизни.       Он присел на краю моста, на снег, держась за перила, достал герметичный пакет и положил в него телефон. Дома он успел снять блокировку с телефона и написать сообщения родным, которые должны были прийти им всего через пару часов после его смерти. Завещание Чонгук распечатал и оставил на столе дома. Не то чтобы он имел много имущества, но то, что было, должно было отойти строго определенным людям.       Телефон, частично защищенный, отправился в карман куртки. Чонгук снял обувь, сам не зная зачем — как будто бы так обычно делают перед тем, как покончить с жизнью. Его ноги в носках сразу же обдало холодом.       Сейчас ему будет безумно страшно — он знал это и представлял уже бесчисленное множество раз. Возможно, потом ему будет больно — возможно, невыносимо больно, — но после этого ни боли, ни страха он не будет чувствовать больше никогда.       Он перелез через ограду и встал спиной к пропасти. Было тяжело оторвать глаза от города, от этого островка жизни, кажущейся особенно прекрасной сегодня. Возможно, сложись всё немного по-другому, он бы сейчас был в теплом новогоднем свитере, обнимался с кем-нибудь, ел сладости, пил алкоголь и надеялся на то, что будущий год будет хоть капельку лучше, чем прошлый. Однако его год подошёл к концу. И не только год.       Он вытянул руки и отпустил перила.       Пара секунд блаженного и ужасающего падения оборвалась слишком резко. Чонгук распахнул глаза, словно очнувшись после забвения, и посмотрел вверх.       — Ну и что ты делаешь? — раздался голос игривый и в то же время недовольный, принадлежащий тому, кто прямо сейчас едва ли не до хруста костей сжимал запястье Чонгука и притом выглядел чрезвычайно спокойно.       Парень примерно его возраста, с черными волосами, темными глазами, бледной, особенно на фоне волос, кожей и красными губами был последней ниточкой, удерживающей его от смерти, и именно в эту секунду Чонгука одолевал ужас, которого прежде он не мог даже представить.       — Убиться в рождественскую ночь? Это ты решил такой праздник устроить спасателям и врачам? Или развлечь сотрудников морга, которые на твой труп наденут шапочку Санта-Клауса и будут вскрывать тебя, параллельно хрустя пряниками? — с издевкой спросил парень. Чонгук, охваченный пробирающим насквозь страхом, чувствуя, как под одеждой гуляет ледяной ветер, даже не думал о том, что можно ответить на это.       Молодой человек, раздосадованный тем, что его собеседник не настроен на диалог, спросил, нахмурившись:       — Мне тебя отпустить или как?       Чонгук встрепенулся и внезапно вновь приобрёл дар речи:       — Нет-нет-нет-нет-нет! Не отпускай!       — А чего так? — наклонил голову парень. — Пару секунд назад сам хотел полетать, а сейчас передумал?       — Я-я не знаю! — сказал Чонгук, свободной рукой схватившись за ту, что держала его. — Не отпускай, пожалуйста! Вытащи меня!       — Так быстро передумал умирать? — со скепсисом спросил незнакомец, приподняв бровь. — А о чем ты думал столько месяцев?       — Я идиот! — закричал Чонгук, вцепившись ногтями в холодную бледную руку. — Вытащи меня, прошу!       — Знаешь, — алые губы странного молодого человека растянулись в улыбке, не обещающей ничего хорошего. — В Рождество принято случаться разным чудесам, в которые верят люди. Хочешь, я подарю тебе твоё?       — Да, да! Пожалуйста! Помоги мне! Я не хочу умирать!       — Хорошо, — бездонные чёрные глаза прищурились.       Хватка с запястья Чонгука внезапно исчезла, а вторая рука, вцепившаяся в спасительную, была безжалостно от нее отодрана. Он вновь полетел в пасть ледяной пропасти.       Столкновение со льдом и толщей воды прозвучало звоном в ушах и такой же звенящей болью во всем теле. До жгучего холодная вода высасывала тепло из тела, тяжелеющая одежда утягивала на дно, а конечности, кажется отказывались двигаться. Чонгук мог лишь беспомощно наблюдать за удаляющейся поверхностью воды, пытаться пошевелиться через застилающую разум боль и бесконечно жалеть о том, что вообще решился на этот отчаянный шаг и что теперь у него точно — точно — нет пути назад. Теперь у него вовсе нет никакого пути.       Однако сквозь темную толщу грязной воды показалась бледная фигура, становящаяся всё ближе и ближе. На мгновение Чонгук подумал, что это смерть, однако у смерти было слишком знакомое лицо.       — И как водичка? — рассмеялся парень, перетащив беспомощное тело Чонгука, оставлявшее за собой алый след, на более плотный участок льда. — Хорошо искупался?       Изо рта Чонгука выплескивалась проглоченная вода, а тело онемело от холода и боли. Он широко раскрытыми глазами наблюдал за парнем, который позволил ему разбиться, а затем спас.       — Какой ты скучный, — цыкнул тот и закатил глаза. — Хотя ты таким и был, пока я за тобой наблюдал. А я тебя давно видел. И мыслишки твои глупые.       Чонгук почувствовал тепло в области головы, продолжая дышать через силу, хотя с каждым вдохом это становилось все тяжелее.       — Ты умрешь через пару минут, — ухмыльнулся парень. — Как и хотел. И даже труп твой найдут не раздутым и зеленым, а вполне себе приличным, хоть и чуть-чуть покоцанным. Не самый худший вариант, да?       Чонгук чувствовал, что стремительно теряет кровь. Держать глаза открытыми становилось всё труднее, и холод становился всё менее значительным препятствием, чтобы провалиться в сладкий последний сон. Однако даже на грани сознания он слышал язвительный голос и видел белое, как снег, жутковатое лицо.       — Но я тебе не позволю, — отрезал парень. — Я же обещал чудо, да? Так вот, держи свое чудо. Смотри, не подавись.       Он надкусил свое запястье, и по руке медленно потекла темная, почти черная кровь. Несколько капель этой крови упали на губы Чонгука, остальное попало в рот. Он проглотил ее вместе с водой.       Молодой человек же прикоснулся к виску Чонгука, испачканному кровью, и слизал эту кровь со своего большого пальца, расплывшись в довольной улыбке.       — А ты неплох. Не зря я следил за тобой.       Он переместился, нависнув над Чонгуком.       — Ты не против, что я тебя немножечко покусаю, пока ты не умер? Потом кровь уже не будет такой горячей.       Чонгук не мог ответить. Внутри него уже начало происходить что-то, что обещало заставить его еще тысячу раз пожалеть о том, что он не умер в эту ночь.       — Ты мне все равно не ответишь, так что плевать. Парень наклонился к шее Чонгука и прошептал, улыбаясь:       — Хорошо запомни эту ночь. Она будет сниться тебе в кошмарах, — усмехнулся он и приник губами к холодной шее. — Счастливого Рождества!