Грёбанные бабочки

Эти ебучие бабочки на запястьях его раздражают. Эти линии, которые очень медленно сереют, не оставляя ему надежду на красный цвет. Он идёт по жизни, как по длинной зебре, у которой только чёрная кожа и иногда, если он успевает, она прерывается открытой раной. В его жизни нет места белому. И эта палитра тёмных оттенков его раздражает. И только Федя, оставляющий поцелуи на тех местах, где ещё недавно были бинты, бесит его чуть меньше, чем всё остальное. Он даже позволяет видеть ему свои руки, что в целом вписывается во что-то исключительное. Во что-то редкое. Во что-то с неоновой плашкой «такого никогда не случалось, и вот опять». Федя целует его руки, целует размашистые крылья нарисованных им же бабочек. Целует, будто говорит «я так тобой горжусь». Он так гордится тем, что Юра справляется, что Юра не может показать обратного. И даже если он теряет связь со своими сенсорными или эмоциональными ощущениями, он не берёт в руки спасительное острое лезвие. Ведь если бы ему было очень нужно, он бы воспользовался и ржавым ножом или тупым лезвием с детской точилки, у которой можно выкрутить крестовой потайной винт без отвёртки. В общем, Юре пока не то, что «не надо», ему пока нельзя. Он просто представляет, что подушечка пальца, что обводит рисунки, на самом деле достаточно острая, чтобы его вспороть. По ощущениям это не близко, но он может представить, что ощущал месяц назад, пытаясь вернуть себе контроль. Федя не видит того, как сводит у него желудок, но он видит, как сводит он брови, и пальцем давит на выраженные вены. Они… целые. Они гоняют внутри него кровь. И нет там никакого избытка. Нет там никакой нужды в целительном кровопускании. А ведь во времена Гиппократа и Аристотеля, люди верили, что гемоэксфузия имеет множество плюсов. Это было популярно почти две тысячи лет. Юра, конечно, в альтернативную медицину не верит, но как же был бы он хорош в терапевтической флеботомии. В том, чтобы сделать надрез вены на локтевом сгибе. Он бы приходил на приём сам к себе. И не было бы никаких ручек, маркеров и фломастеров. — Тебе больно? — Федя приподнимает бровь. Он сам оттягивает рукав его пальто, чтобы скрыть запястье. Юра только качает в ответ головой. Юра спокоен. То есть, Юра делает вид, что он абсолютно, полностью и безоговорочно спокоен. Его мир — это безбрежное море. Все корабли, что тонут внутри, не оставляют на этой глади следов. — Всё в порядке, — говорит он в пустоту. Говорит он Феде, которому не нужно ничего доказывать. Их отношения — это какой-то кошмарный сон, только наоборот. Ему не хочется просыпаться, и это он пугает остальных, а не они — его. Юра сам не испытывает страха. Ведь если бы он его испытывал, то это был бы совсем другой разговор. А так — Юра просто показывает по привычке кожу. Федя по привычке проводит по ней пальцами, будто пытаясь понять, что это не грим, что это не вторая кожа, нанесённая поверх открытых ран. Это просто он. И он цел. Федя говорит: эти бабочки красивые. Одну из них он подписал снизу своим именем, забраковав целое место на руке, которое теперь никак нельзя поранить. И сколько бы он не говорил, что его тело — это его дело. Когда пальцы касаются лезвий — его тело принадлежит уже другим людям. Всем тем, кто готов сжимать в руках ручки и рисовать на коже. Это всё о Феде, но порой Юра думает, что этих людей могло бы быть больше, если бы он не был так закрыт, и если бы он умел просить о помощи, как Костя — нагло, со всей уверенностью в том, что им всем нужен один путь и одна цель. Костя никогда не заставляет, он почти всегда уверен, что получит отказ, но это не убавляет его пыла и усмешки. «А помоги мне». И Юра чаще всего помогает. И Федя чаще всего говорит «куда ты без меня». Куда они оба без него, если так посудить. Одна бабочка. Вторая. Юра снова морщится. Они не умирают на нём, они медленно стираются, и только в этот момент, на какие-то секунды Юра чувствует, что всё держит в своих руках. Он не режет себя час. Он не режет себя два. Он не режет себя уже месяц, потому что Федя выбирает не ручки, а перманентные маркеры. Потому что Федя целует его запястья и говорит: твои руки такие красивые. Федя бы не хотел на этих руках видеть новые раны. Он ничего не понимает. Наверное, он даже не пытается вникнуть. Он не похож на того человека, который может потерять в пространстве своё тело. Который вынужден со своими мыслями бороться голыми кулаками. У него… что-то у него есть. Юра сумасшествие чует, как кровь, и от Феди исходит этот зловонный запах желания контролировать не себя, а других. Заботиться так, чтобы это перекрывало деструктивные желания спастись. Федя не против, если Юра будет тонуть. Да, наверное, он бы позволил ему окунуться в это чувство от макушки до пят. Иначе Юра не может это объяснить. Феде больно, но недостаточно больно, чтобы позволить Юре самому решать за своё тело. В конце концов, он настолько боится терять, что предпочитает верить своему чутью больше, чем юриному опыту в самоистязаниях. Так вот. Бабочки. Они снова на нём. Свежие, чистые, яркие. Чёрные полосы, за которыми идут другие чёрные полосы. За которыми идут ещё одни чёрные полосы. И имя, которое нельзя трогать. А у Юры кожа чешется от желания её вспороть. Убить парочку бабочек на руках и втоптать в грязь те, которые расцветают у Феди внутри. Он делится с ним самыми лучшими, нежными чувствами, а Юра ощущает только вину. Тоскливую медь в венах, утяжеляющую его жизнь. Эту медь надо выпустить наружу, чтобы ходить ровнее. Дышать легче. Чтобы просто быть собой. Быть живым, а не мёртвым грузом из воды и органических веществ. Он носит лезвие в кармане, как знак того, что всё это можно прекратить. В любой момент, когда он только захочет. Эта видимость контроля ни о чём действительно его спасает. Именно это, а не грёбанные бабочки на запястьях. Они разлетаются на всё его предплечье. Это гибельное дело. Они живут на его коже и почему-то видят больше, чем некоторые люди. Ощущают весь спектр чувств от страха поймать пулю теплом и страхом её не поймать. Вот если в голову — то это спасибо. Если в колено — уже беда. Юра представляет, как, морщась, он будет пытаться спасти то тело, которое ежедневно помаленьку пытается свести в могилу. Он курит, ждёт, когда накопится та самая заветная капля никотина, которая убивает лошадей. Вот, например, Федя не курит — и Костя от насмешливого «ну, посмотрим, сколько ты протянешь» уже переходит в «не смотри так, тебе не положено курить». И не даёт даже рядом дышать этим дымом. То мог в лицо ему выпустить пару клубов, то отходит в сторону. — Это ты, Федь, правильно решил, — смягчается он. И Юру-то тянет к себе. Они-то продолжают накапливать яд. Костя… он тоже какой-то «не такой». Но Юра не уверен, что правильно его раскусил. Не уверен, что его жажда справедливости не просто попытка заживо сгореть. Это похоже на то, что испытывает сам Смирнов. Как другое ответвление одного чувства. Ему даже интересно, пробовал ли Федя его спасти этими рисунками на коже? Или Костю такое не впечатлит? Даже если добавить имя и приправить это всё мистицизмом «навредишь себе — навредишь и мне». Словно, если бабочка будет «мертва» от самого Феди тоже ничего не останется. Но это ведь не так. Юра уверен, что это так не работает. Но эта видимость того, что он всё ещё может разменять шило на мыло — красные полосы на чёрные, раны на спиртовые чернила — или наоборот, спасает его от того, что всегда припрятано в карманах. Он эти острые заначки хранит по всему дому, как другие — деньги. У них есть подушка, если они будут падать вниз, у Юры есть возможность это падение остановить, оборвав совсем другие нити. Отрезав от себя парашют. Он ведь действительно всё может прекратить. В любую секунду, в любой момент. И это приближение смерти даёт ему осознание того, что в настоящем моменте он жив. По той же концепции он зависим от адреналина. С меньшей возможностью контроля и с большим риском, но это потом окупается хорошим сном, встряской всего тела и премией, которую он может спустить в первый день. Долги Юра не отдаёт. Рубашки носит только с длинным рукавом, и всё застёгивает до последней пуговицы. Никто не должен видеть его секрет. Шрамы бы он не скрывал так, как скрывает имя и нарисованные крылья. Эти ёбаные бабочки на нём. Впитались в его кожу, врезались глицеридом, пирролидоном и смолой. Так Федя выводит на нём жизнь. Так он запрещает вредить тому, кого он… ну, наверное, ценит. Наверное, как-то любит. С натяжкой, с трудом, как крест несёт на себе эти чувства. Поначалу он говорил: купи картон, собирай из них целую бумажную цепь своих достижений. Каждый день, когда ты себе не навредил. А Юра помнит только свою улыбку и то, как эта любимая всеми жизнь втаптывала подошвой своих ботинок его расквашенное лицо в землю, заставляла плеваться кровью и благодарить за то, что она есть. Эта ёбаная жизнь. Эти ёбаные бабочки. И эти навязчивые мысли. Это всё у него есть. А вот всё остальное… Юра никогда не благодарил, никогда не любил по-настоящему. Ему кажется, он и сейчас с трудом это умеет. Просто Федя знает, как подойти и не ждёт от него чего-то большего, чем несколько разговоров о работе. И о Косте, который оставляет послевкусие чего-то горького и уставшего. Послевкусие пропавшей еды, которая, наверное, и была когда-то вкусной, но теперь этого уже не распробовать. У Феди очень интересный вкус на людей. Это сразу бросается в глаза. Федя почему-то не говорит о том, что Костя тоже прячет свои запястья. Юра замечает сам. Ему становится интересно, что Гром скрывает там? Выцветшие имена тех, кто мог его полюбить? Или всех тех, кого он уже потерял? Юра не видит на своей коже имён или каких-то других знаков. На его коже искусственные декорации, защищающие от навязчивых идей. Раньше Юра представлял, как вспарывает себе запястья, теперь он представляет, как отрезает крылья ненастоящим бабочкам. И как же сильно они его раздражают, что если бы не суеверия и имена — Юра бы перерезал каждую. Юру бесят эти ебучие бабочки. И Юра застегивает рубашку, чтобы скрыть старые шрамы и рисунки. Костя прячет своё тело в полиэстере и хлопке. Федя держит в кармане фломастеры и маркер. Они похожи на повзрослевших детей, с теми же взглядами и желаниями, только в старых телах, на которых все имена посеревшие. Юра не понимает, почему Федя не женат. Юра не понимает, почему Костя так мало говорит. Юра не понимает, как они все оказываются в одном месте. Такие похожие и не похожие друг на друга. Он не выдерживает первым. Его нервозность гораздо сильнее такта, его азарт гораздо сильнее голода, его навязчивые состояния сильнее всего человечного, что в нём есть. Он не желает никого обидеть, не желает быть кому-то настолько близким, чтобы ему доверяли. Но в глубине души, он, наверное, жаждет эту связь. Как человек без естественных имён на теле. Как человек, у которого всё искусственно. Закономерно, что он тянется к кому-то настоящему. — Что у тебя там? — Юра указывает на торчащие манжеты рубашки из-под старенькой куртки. Костя даже забывает о сигарете в своей руке. — Где? — На руках, — Юра говорит о том, о чём знает сам. Как человек, что скрывает всю свою кожу. Как человек, которого не любили и который не любил сам. Как человек, который может сжать в кармане пальто между пальцев лезвие. Они думают, что он может справляться только с огнестрельным оружием, но с холодным он знаком вдвое больше. И втрое лучше. — А, там, — Костя равнодушно сбрасывает пепел, от удивления на его лице не остаётся ничего. Теперь ему ясно, что это за разговор. — Сложно объяснить. — А ты уж па-пастарайся, — Юра улыбается. Юра всегда улыбается. — Есть теория такая, — Костя тянет сигарету в рот, — что не все имена, которые есть на коже, они именно про любовь. Они могут быть про дружбу. Про платоническое. Юра издаёт "мгм", будто улавливает мысль. На самом деле — не очень. Но он умеет быть тихим слушателем. — И, видимо, это ребёнок или… я не знаю, — Костя будто бы смущён, потому что больше нет ясных мыслей, нет больше оправданий, и он просто задирает рукав куртки, расстегивает рубашку и показывает своё запястье. — Вот. На коже ровно выведена бабочка. Та самая, которую Федя выводил на нём. Та самая, которая подбешивает Юру, но останавливает от действий. Юра смотрит на копию своей руки, пока всё вокруг не заполоняется дымом. — Вот оно что, — тянет он. Говорит так, словно всё понимает и даже не удивлён. Обычный такой голос в самое обычное утро. Они с Костей об этом после не говорят. У Юры нет никаких оснований. У Юры есть только Федя, который целует его запястья. Федя, который не говорит «я люблю», но Федя, который говорит «будь в порядке». И Юра учится быть. Учится считать эти звенья дней, в которых не происходит ничего ужасного. Он достаточно ран получает на работе, чтобы не срываться вне. И он достаточно видит в Феде значимость, чтобы ни за что не тронуть то, что подписано его именем. Интересно, а Федя видел Костю? Его тело, его руки, его шрам под глазом? Федя приглядывается к тем линиям, из которых Гром состоит? Юра вот приглядывается. Каждый раз пытается уловить лишний сантиметр кожи, когда куртка и рубашка тянутся по сгибу локтя и показывают начало запястья. Кость-трапеция. Крючковидная кость. Ладьевидная кость. Трехгранная кость. Лучевая коллатеральная связка запястья. Манжет. Куртка. Костя снова оттягивает рукав вниз. Юра это движение зеркалит, хотя ему нет никакой нужды — его пальто закрывает добрую часть ладони. Но зато он видит — бабочка с именем Феди на руке у Кости не выцветает (например, так, как стирается с его кожи). И Юре не хочется думать, что это знак про них. Это знак просто один из прочих, которые он сможет проигнорировать. Убеждает себя: всё получится. Это, как и в прошлом, просто не сжимать в руках острую бритву, закрывать глаза и дышать. И не думать, не думать, не думать. Не воображать. Находить альтернативы — снег в руке до болезненного онемения пальцев. Костя с Федей и без него, наверняка, знают, что как-то связаны между собой. А Юра так... он как рисунок на запястье — со временем сотрётся. Забудется. Исчезнет. И Федя будет целовать рисунок на запястье Кости, потому что в этом нет никакой разницы. Юра думает, что разницы нет. И Юра вовсе не хочет видеть в этом какие-то знаки. — А что у тебя? — Костя слишком неожиданно кивает в сторону его руки. Юра растерянно смотрит на пальто. За всеми этими вещами легко скрыться. Юра с улыбкой говорит, что там тоже детский сад. — Грёбанные бабочки? — усмехается Костя. Он не то шутит, не то его понимает. Юра не знает, какую эмоцию выпустить наружу, поэтому повторяет за Костей снова. — Они самые. Усмешка не выходит весёлой. Она неоднозначно повисает между ними. Они улыбаются, но им неуютно. Эти ебучие бабочки на руках. От запястья до сгиба локтя. Они вот-вот переберутся на плечи, на шею, а потом застрянут у него в трахее. Эти бабочки из живота тоже полезут наружу. И тоже застрянут. Будут биться у него крыльями в горле, пока он будет копировать чужие движения один в один. Оттянуть рукав. Сделать вид, что мёрзнешь. — Грёбанные бабочки, — выдыхает Костя. На этот раз ему смешнее. Он не закуривает повторно. Стоит, потому что хочет что-то ещё сказать, но очень сомневается в том, что это действительно нужно. — Там ведь и имя есть, — говорит он. — Не стирается. Я пробовал. — А чем пробовал? — Юра спрашивает сразу. Он, вот, пробовал соскабливать ножами. — Резать нельзя. — Почему? — Костя приподнимает бровь. У Юры холодеет за спиной: пытался? Он пытался? А Юра даже не видел. — Так это так н-не работает. — Я просто смыть пытался, оттереть, — до красной кожи, имеет в виду Костя. Если бы мог, то взял металлическую губку. Но оно всё равно остаётся на нём. Это непривычно, это будто бы припечатывает его к каждому человеку с именем… с одним конкретным именем. — А ты срезать пробовал? Юра не говорит «да, пробовал, из-за этого и появились рисунки», он живёт в обратном порядке, у него причины и следствия вывернуты наизнанку. Косте об этом не обязательно знать. Грёбанные бабочки. — У меня долгое время было чисто. Знаю просто, что резать бессмысленно. Это не чернила, это пигмент. С кровью из тела не выйдет. Со временем, может, серее станет. — Или больше, — заключает Костя. Но это его не особо тревожит сейчас. Они сбой работы меланоцитов называют любовью. Для них отсутствие клеток, которые синтезируют меланин — что-то судьбоносное, пророческое. Счастливое. Костя не выглядит, как человек, который действительно счастлив. Он прячет свои руки и даже не называет имя. Но Юра всё равно знает, какое оно, это имя. У Юры такое же — только выведено чужой рукой. Он врёт безбожно, что слишком долгое время был чист, потому что он до сих пор чище белого листа. Просто измят, просто кое-где у него рубцы. Федя обводил их пальцами. Федя всё видел.                                                                   Грёбанные бабочки на теле. Они сходятся на этой нелюбви. И Костя показывает новые рисунки, которые у него стираются со временем. Некоторые из них Юра просил выводить особенно отчётливо. — Зачем? — Федя держит в руках маркер. — Чтобы держалось дольше. Чувствую, что накрывает. Ничего Юру не накрывает. Он просто издевается над людьми и, в частности, над собой. Эти бабочки на запястьях улетают почти к плечам. — Я бы добавил цветы, — смеётся Юра. И Федя своей рукой выводит линии. Выводит поле для грёбанных бабочек, чтобы они опыляли его кожу, чтобы они на его теле чувствовали себя, как дома. Как на свободе. Чтобы они перемещались от шрама к шраму. От этих старых линий к более свежим. То, чему больше двух лет, уже побледнело почти до белой полосы. То, чему меньше года — ещё выглядит оттенками красно-коричневого. После душа шрамы, которым меньше года, сияют амарантово-пурпурным цветом. Юра отлично знает эту палитру. Федя знает её тоже, потому что после душа и наносит на его тело рисунки. Повторяет старые контуры. Добавляет новые. — Любишь рисовать? — Юру подмывает спросить, не учился ли Федя в художке. И не заставили ли его бросить искусство ради полицейской академии. Федя отвечает просто: «нет». Он не любит рисовать. Никогда, в общем-то, не любил. Если что ему и нравится делать руками, так это копаться во внутренностях любимого мотоцикла. — Ты и с людьми так, — добавляет бесцветно Юра. Он же не осуждает, ему понятна эта любовь к тому, чтобы что-то вскрыть и в чём-то покопаться. Но Федя ненадолго поджимает губы. Обиделся, думает Юра. И не ожидает, что вечер закончится привычным поцелуем в запястье. — Береги себя, — просит Федя. Юра уж старается. Но — — Ты с этим справляешься лучше, — улыбка на лице, и нездоровый блеск интереса. Юра кивает на федины руки впервые. Сейчас он готов их увидеть и понять, что всё это время был прав. — Покажи мне свои руки. Покажи себя. Покрасуйся, в конце концов. Не каждому выпадает честь встретить того самого человека, а более того, знать его близко столько лет. Доверять ему. Любить его. Будто если бы и не рисунки на коже, ничего бы не изменилось. Юра хочет увидеть себя, но не тешит надежду на это. Федя расстёгивает пуговицы и рукава засучивает до самых локтей. Показывает — вот. Показывает — смотри. Показывает кожу с посеревшими именами. Их почти и не различить. Эти буквы стёрлись, имена наслоились друг на друга. — Ого. Юра приобретает краски. Вся серость и безразличие сходит с него, как вода. Вниз, вниз, вниз. Это полёт или падение? Это просто охренеть. — И сколько тут имён? Федя смущённо говорит, что много. — Ты этих людей знаешь? — Некоторых. — Почему ты не с ними? — Юра ошеломлён. Он готов кричать о том, что Феде нужно проваливать (пусть и с собственной квартиры), мчать к этим людям и… ну, быть с ними. По-настоящему. У Юры никогда не было имён. Федино имя на нём впервые. И оно выведено искусственно. — Это долгая история, — Федя с щелчком закрывает маркер. Незнакомые люди, замечая имена на нём, не стесняются спрашивать, спал ли он со всеми этими людьми. Это не их дело, считает Федя, но для Юры пытается найти объяснение. — Просто я вижу, когда люди подходят друг другу, — говорит он, — они будто проходят через меня. Я точно знаю, кто из них сошёлся, кто из них только сойдётся. Порой я могу только подтолкнуть… порой только наблюдать. Это не мои люди, хочет сказать Федя. Он себя рядом с ними не видит. Просто он знает, что в структуре его ДНК было какое-то нарушение. Что весь этот процесс запустил ультрафиолет. И он даже в тёплую погоду старается не открывать лишние участки тела, чтобы вдруг на них не появилось новое пигментное пятно. У него проблемы в базальном слое кожи. Юра думает: ого. Он весь покрыт именами, а одинок. Он весь испещрён чужими судьбами, а выбирает его, Юру, на котором ничего, кроме шрамов, нет. Это странно. Федя странный. Хотя он больше всего создаёт впечатление чего-то стабильного, хорошего и… ну, нормального. — А свежие имена есть? — Юра протягивает руку, хочет получше взглянуть. — Они уже не такие свежие, если честно. — Покажи. — Как-нибудь потом. Юра всё равно пытается поймать его руку, но Федя перехватывает быстрее. Он целует его пальцы. Он всегда так делает, прежде чем сказать, что им пора бы отправиться спать. Для Юры всегда расправлен диван. Он не понимает, почему Федя это делает, но ему и не нужно этого понимать. Когда чувства скребут внутри, лучше всего оставаться здесь, где из острых предметов только кухонные ножи, а остальное спрятано. Когда утром Юра крошит овощи в салат, он наблюдает за движением ножа. Широкое лезвие. Ему очень сильно хочется проверить его на себе, потому что он не понимает, как вечер успел истлеть и смениться на солнце. Он не понимает, почему внутри него столько чувств, ведь если он заглядывает глубже, он не находит ничего, кроме пустоты. Он переполнен ничем. Он переполнен любопытством и вопросами, и всё для того, чтобы сравнить это со своей жизнью. Сравнить и расстроиться. Так вот. Рисунки. Костя показывает ему новые, сквозь зубы выдыхая «опять эти бабочки». Новые поверх старых. Всё на коже рано или поздно стирается. Всё, кроме имени. «Федя». И Юра улыбается, скрывая искусственно выведенное это же имя на своей коже. «Федя». В этом огромная разница. Сказывается Юре, что Федя целует его запястья, не зная, что настоящее имя на другой, чистой и не исцарапанной руке. И Юра не понимает, чем Феде интересно рисовать этих ебучих бабочек, но подставляет кожу, чтобы не сжимать лезвие в пальцах. Он просит добавлять детали, когда хочет с Костей поговорить. Гром и сам рад показать этот ужас на коже. — Твою мать, смотри… это же цветы, — о, он просто в ужасе. Ведь какой человек может выводить такие рисунки? Там любовью даже не пахнет. Костя уверен — там что-то платоническое. Он просто надеется, что этому человеку есть хотя бы пятнадцать. Что у него крыша над головой, и он просто так с ним связан, а не потому, что нуждается в его помощи. Человек, который пейзажи переносит на руку, наверное, не может ни в чём нуждаться. Может, именно так он и видит мир? Ничего в этом плохого Костя не видит. Но Юре забавно смотреть, как он сам себя загоняет в тупик этими рассуждениями о причинах. Вместо того, чтобы принять или найти, он выбирает путь наименьшего сопротивления. Он выбирает тот путь, в котором сближается с Юрой. — Своё-то покажешь? — Костя не теряет надежды. Юра смеётся. Обещает, что как-нибудь в другой раз. — Ты бы хотел его найти? — Кого? — Ну… человека. С кем связан. — Я о таком не думаю, — Юра закуривает. Если уж они стоят вместе, то им стоит занять руки чем-то отравляющим и вредным. Им стоит заглушить разговор густым дымом. — А ты хочешь найти? Могу помочь. — Как? — Костя приподнимает бровь. — Ты бы мне так лучше Анубиса помог найти. Юра не обещает ни первого, ни второго. Он сначала хочет увидеть уверенность в глазах. Он сначала хочет понять, что не останется совсем одиноким, если сведёт вместе с Костей того, чьё имя красуется на их запястьях. Юра нехороший человек. Он смотрит на копии рисунков на костиных руках, чтобы ни в коем случае их не испортить чем-то холодным и острым. Чем-то, что так и лежит в кармане его пальто. Глупо испытывать ревность, ведь Федя целует его запястья. Федя позволяет ему жить у себя. И пусть дистанция между ними всё равно остаётся тяжёлой и большой, Юра ближе к нему. Юра успевает пролезть в щели и затаится. Если бы Костя так умел, то давно бы сменил пластинку с напарника на что-то тёплое, приземлённое, дорогое. — А ты не знаешь, что на руках у Феди? — Там не только руки, — отвечает Костя. — Видел как-то. Всё тело. — Грёбанные бабочки? — улыбается Юра. Кстати, ему совсем не смешно. И он знает, что там нет никаких рисунков. Это просто Федя едва не поседел, увидев, что порезы на теле Юры можно зашивать. И взялся за маркер, а не за бинты. — Нет, там, — Костя хмурится. — Там имена. — Много? — спрашивает Юра, будто не видел сам. — Много. Но лучше у него спроси. Если там много имён, как Костя и говорит (а Юра знает, что это так), то почему же, спрашивает он, Федя до сих пор один. Если у человека такой большой потенциал, как можно оставаться одиноким? У Юры, например, всё чисто. Он об этом уже не говорит, но думает — слишком чисто. Это можно исправить, взяв в руки что-то колющее. Режущее. Горячее. Это нужно исправить. Юра, в конце концов, просто заполняет пустоту. — Или расскажи про себя, —предлагает Костя. — А ты — про него? — Ну уж нет. Про него не буду, просто увижу, что же на твоих руках. Что за бабочки. — Большие, маленькие, подписанные, — перечисляет Юра. — Один слой за другим. Если смотреть под углом, то кажется, что они летают. — И поляна. — И поляна, — усмехается Юра. Это уже его идея. Он рад тому, насколько Косте это не даёт покоя. Как ему не даёт покоя то, что Гром видел гораздо больше имён на теле Феди. Значит, он видел не только руки. — Я пойду, — Юра заканчивает с перекуром и новостями. Он выслушал главное — грёбанные бабочки никуда не исчезли. И он может двигаться дальше, гадательно наблюдая за развитием этих событий. Он ещё не знает, что произойдёт и где правда, но он испытывает хоть какой-то азарт. Он делает ставки на то, что эти двое сойдутся, если он не будет проникать во все трещины и расширять между ними пропасть. Но Юра будет. Пока что будет. К вечеру он ждёт, что Федя тоже что-нибудь ему расскажет. Что он поделится новостями. Но Федя говорит только о том, что ужасно устал. — Мне, может, уйти к себе? — предлагает Юра. И, как и всегда, это предложение не оказывается чем-то ценностным. Федя даже не берёт его во внимание. Словно Юра давно часть интерьера. Словно Юре и положено здесь быть. Как запаху ванили, лаванды, хвои, сандала и жасмина. После душа Федя тоже расслабленный. Халат на его плечах закрывает руки. Поверх майки можно было и не натягивать его, но Федя своё тело не показывает так просто. Юре приходится самому придвинуться ближе и потянуть ткань наверх. — Ты чего? — Федя приподнимает бровь. Всё предплечье теперь открыто. — Смотрю. — Зачем тебе это? — Хочу знать, какое из этих имён мне знакомы, — на самом деле он так сильно хочет увидеть своё. Даже если и посеревшее. Даже если и оставшееся на коже только контурами. Федя тянет руку обратно, но Юра цепляется так, что это становится ощутимо. — Не сбегай, — просит Смирнов. Уж если Федя остался после кровавых разводов на руках, то как он может не остаться сейчас? Он просто обязан замереть. Просто обязан показать настоящую свою жизнь. Грёбанные бабочки. Ни единого имени «Юра» на левой руке. Правую так просто Федя не отдаёт. — Какие секреты, Федь? — Не секреты. Просто не нужно это, — а потом поясняет. — Тебе не нужно. — Видел? — у Юры руки открыты. Он показывает сразу две. — Ничего нет. Не звучит «а у тебя есть всё». Почему-то даже тогда Юра не может назвать себя совсем уж одиноким, а Федю — да. Юра тянет его руку к своим губам и целует запястье. Так делал с ним Федя, теперь так делает он. Люди учат других людей словам-паразитам и странным привычкам, Федя же учит его прижиматься губами к пульсирующей вене. Учит оставлять влажный след рядом с полулунной костью. — Если бы это всё было настоящим, — Юра имеет в виду свою руку. Имеет в виду маркерное имя, которое слишком яркое для пигментации. — Это было бы твоё имя. На мне. Это было бы не искусственным. И он бы тогда не ощущал себя лжецом и вором. Лицемером, говорящим об одиночестве, когда на самом деле ему не нужно никого искать, он просто может выбрать любого. И не будет никакой ошибки. Потому что никто ему и не «предназначен». Он ровно в том месте, в котором и должен быть. Подлый, подлый Юра. Он расцеловывает всё предплечье. Подлый, подлый Юра — он стягивает халат с фединых плеч. Если присмотреться, то на его шее можно увидеть немного сероватый оттенок. Как сошедший недавно синяк. Юра целует в него, Юра втягивает эту кожу в свой рот и оставляет красное вместо серого. Вот его стиль — одни только кровоподтеки. Федя прикрывает глаза, запуская руки в его волосы. Юра прижимается к его бедру. Находит губы и целует так, как целовал бы того, чьё имя было бы нарисовано на его коже. С любовью, с языком, со сбитым дыханием. — Что это на тебя нашло? — Федя обхватывает его лицо, большие пальцы скользят по щекам. Какой же красивый. Юра в его руках красивый. — Решил проверить, могу ли я… не решишь ли ты меня оттолкнуть. Почему мы не делали этого раньше? У Феди нет ответа. Его руки опускаются ниже. Очерчивают не контуры тела, а контуры шрамов. Рисунки в конце концов. Юра больше не пустой лист, он старается об этом помнить. У него на языке вкус зубной пасты и отчаяния. Зубы, язык — они всё пускают в ход. Юра как никто другой знает, каково это — не чувствовать связь, но так отчаянно в ней нуждаться. У него онемелая душа, и он жаждет этих прикосновений, как жаждут тишины запертые в психбольницах люди. На Феде имён в несколько раз больше, чем он может сосчитать. Юра смотрит, выискивает конкретные. Он выискивает даже больше Костино имя, чем своё. — Прекрати, — просит Федя, возвращая его лицо к себе. — Я знаю, что ты делаешь. — Что же? — Ищешь имя. — Конечно ищу. Мне интересно. — Ты ищешь его имя. У Юры снова холодеет внутри. Да, он ищет. Он ведь знает, что он прав. У Кости есть имя. У Феди тоже должно быть. Это всё сделает простым и очевидным. — Если это единственное, чего ты хочешь, то я пойду спать, — Федя пытается натянуть халат обратно на плечи. Всё дело в том, что он больше не хочет это обсуждать. Не хочет делиться своей историей. Не хочет думать о Косте, не хочет думать о том, что на самом деле движет Юрой. Пока он не пытается себя вскрыть, как консервную банку, Феде уже спокойнее. Эти бабочки. Кто бы и что не говорил, но они работают. Юра отсаживается в сторону. — Я м-могу пойти с тобой? — Куда ты собрался? — Федя приподнимает бровь. Он немного раздражён, и это чувствуется кожей. — В спальню. С тобой. Я ма-магу пойти? В полумраке, где не видно имён, только грёбанные бабочки. Юра идёт туда. Юра идёт за Федей. Он носом прижимается к его шее. Он вдыхает запах желания, спокойствия и геля для душа. Федя пахнет как дом. Как грёбанный рай. Юра целует его обжигающе. Он всё своё желание и вину изливает в этом поцелуе. Всю свою тоску. Он передаёт эмоции через движение губ и движения языка. Как хорошо, что Федя ему отвечает. Что помогает избавиться ему от одежды. Выходит, что для этой близости и не нужны были имена. Хотя если бы Федя включил свет (хотя бы ночник), Юра бы смотрел на его тело, и смотрел бы, и смотрел. Столько людей. Юра понимает, почему он подходит всем им. Федя вообще не может не подойти. Сейчас кажется, что все прошлые мысли о нём были неверными. Все эти подозрения. Всё это седьмое, восьмое и пятидесятое чувство. Федя проглатывает его стоны и вдохи. — Ты мне нравишься, — он подчёркивает свои слова резким движением пальцев внутри. Юра умирает. Юра собирается заново. Он обхватывает их снизу, одной рукой два члена, чтобы ласкать одновременно, чтобы не сильно расходиться в ощущениях. Мысль взглянуть на тело никуда не уходит. И потом у Юры появляется возможность вытереть их от спермы. Он следы с кожи убирает вместе с именами. Вот здесь, сейчас, это наконец-таки происходит. Юра видит Костю, Юра видит Юру. Эти имена будто пытаются добраться друг до друга. Настойчиво. Требовательно. Эхом в его голове звучит «этого не может быть». Федя смотрит в его раскрытые глаза немного разочарованно. — Если хочешь, можешь идти на диван. Юра не хочет, но знает, что может. Знает, что это побег, знает, что это нечестно, подло и совсем не по-человечески, но он действительно уходит спать «к себе». Под тонкий плед, на диванную подушку. Под звук работающего телевизора. Он собственные мысли пытается заглушить чужими голосами. Как это понимать? А Юра не знает. Мало ли на свете людей с их именами, которые знакомы и у которых на руках отражаются рисунки. Юра ненавидит это всё. Эти ебучие бабочки на запястьях. Они его раздражают. Эмоций становится так много, что приходится сжимать кулаки. Он не справляется с этой перегрузкой. Ему нужно выпустить это наружу. Хотя бы с кровью. Хотя бы с криком. Он засыпает. Он просыпается от испуга. Его треплют за плечо и говорят, что уже пора. — Прости за вчерашнее, — извиняется Юра. Если что — ему действительно жаль. — Ты хотел увидеть имена. Довольно настойчиво. Я даже впечатлён. Чего ещё Юра может добиться через постель? Вопрос не звучит, но Юре кажется, что Федя смотрит на него именно так — гадательно, неясно, тоскливо. Хочется ему ответить, что это не было спланированно специально. Что Юра живёт так, словно сверяется с ежедневником: сегодня он должен пройтись по всем чёрным полосам. Он должен хотя бы одного человека расстроить и хотя бы одного испугать. За глаза его часто называют опасным. Юра создаёт впечатление человека, которого невозможно полюбить. Поэтому, наверное, его тело всегда — из года в год — оставалось чистым. — Ты разочарован? — Юре пора увеличивать шаг. Юре хочется закурить. Бабочки на его теле чешутся до кровоподтёков. Нельзя, Юр. Нельзя. — В тебе? В случившемся? Нет, — Федя мотает головой. Отказывается от предложенной сигареты. Он же не курит. Он же следует своим правилам. Он выстраивает свою жизнь и никогда не изменяет самому себе. Правда, со Смирновым выходит странно. Ноет где-то в груди от его имени. Маркером Федя пытался что-то вывести, думал, что это может в чём-то сработать. Своё имя он уже видел на теле одного человека. И этот человек предпочёл сделать вид, что это не про него. Мало ли у них в мире людей с одинаковыми именами. Таким раньше нарекали князей, а потом и царей. И первого епископа Ростова. А что этот Федя? Просто полицейский, а тогда ещё — никто в квадрате. — Мы поговорим потом? — надеется Юра. — Поговорим. И я повторю тебе то, что ты уже слышал. Я вижу, когда люди подходят друг другу. И порой я просто наблюдаю, как они сближаются, — у меня нет синдрома Бога, говорит Федя. Есть потребность в каком-то контроле, но разве он пытался влезть в личную жизнь Кости или Юры? Он остаётся зрителем. Он видит, когда люди будто части одной картины. Он видит, что они друг другу подходят. Федя только не видит, кто подходит ему и кому он подходит сам. А Костя считает, что всем. Что он такая универсальная деталь. А там, где есть «всем» — есть и «никому». Федя, наверное, знал, что это будет неизбежным. Он поэтому Юру и не винит. А Юре всё равно стыдно. Сбежал, хотя и не испугался. Просто не было у него никогда — кто-нибудь вообще понимает, что значит это слово? — ни-ког-да не было имён на теле, не было настоящей жизни. Он перегружался, выпускал кровь, чувствовал себя снова живым и двигался дальше… А тут Федя что-то говорит про него и Костю. — Давай потом? — предлагает Юра. Им сейчас не по пути. Или вроде того. Ну… Юре надо в другую сторону. Серьёзно. Он сходит с этой дороги. Костя просил о помощи, просил информацию. Юре надо сначала к другим людям зайти. Проветрится надо. Коробочку лезвий в кармане найти и сжать между пальцев. Нельзя, Юра, нельзя. Федя так носит с собой коробок спичек. У каждого свои механизмы преодоления. Свои привычки. Юру рады видеть только в тех местах, где есть крупный оборот наркоты. Юру рады видеть в тех местах, где всем плевать на то, кто ты, главное, что ты можешь дать. В тех местах, где никто не спросит ни про имя, ни про ебучие бабочки на теле. Если Юра может толкнуть товар, то Юре будут крепко пожимать руку. Если Юра не может толкнуть товар, то Юру больше никто не увидит. Юра пока не при делах, но они готовы ему дать шанс. — У нас заказали партию. Большую, — говорят Юре. Но, конечно, по секрету. Это что-то новое на рынке. Похоже на высранную феями пыльцу. Ты понимаешь? У Юры спрашивают, понимает ли он, что это значит. Есть кое-какие риски. Юра пока не готов ввязаться? А что тогда Юре в этом месте нужно? Он всё вынюхивает, кто и куда просит товар. Подозрительно, но Юру знают давно, поэтому никто не будет совать Юре пистолет в рот или прикладывать нож к артерии. Последнее бы ему даже понравилось. — Я хочу помочь с доставкой товара, — говорит Юра. — Если обещают большие деньги. Юре обещают большие деньги. Но обещают и то, что будет опасно. Вся нечисть города в одном месте. — Почему же нечисть? — Юра смеётся. А потому что. Юре отвечают, что там фанатики, поехавшие и нечистые люди. Весь сброд. И они в том числе. Юре не обязательно верить в богов и поклоняться Анубису, Юре обязательно просто выполнять всё в срок. Мутное это, говорит Юра. Он вроде и готов, а вроде и не готов… какое там место, говоришь? А какие суммы. Ну ради такого количества нулей… Юра позвонит вечером, пока ему нужно подготовиться (и он не про моральное состояние). Оружие лучше всегда иметь запасное. Вот Костя обрадуется. Юра не знает, с чего начать говорить, поэтому просто выпаливает адрес вместе с сигаретным дымом. Костя не дышит, пока клубы не рассеиваются. — Я точно знаю, что там будет Анубис. Юре стоит больших трудов не добавить перед именем «твой». ЕгоАнубис. Костя помешан на нём. Нет, серьёзно, он везде видит какие-то следы и связи. Согласно его личному расписанию, он должен поймать всех преступников города уже сегодня. Он перепроверяет своё расписание ежедневно, и там каждый раз это грёбанное сегодня. — За помощь спасибо, — Костя не расцветает, но взгляд горит. Это то самое, нужное ему сегодня. — Феде надо сказать, — говорит Костя. — Я сам скажу, — Юра улыбается. Ему как раз-таки нужен повод. И вот он нашёлся. Когда не о чем говорить, то лучше всего говорить о погоде или работе. Кстати, об этой погоде. Темнеет что-то быстро. Ветер ещё такой. Юра тянет улыбку, представляя, насколько вытянулось бы лицо Грома, если бы Юра попросил ответную помощь. Ну… он мог бы его согреть. — Я поищу Федю сам, — Костя не может стоять. Юра будто смотрит на своё нервное, перевозбуждённое отражение. — Подсказать, где его поискать? — Юра приподнимает бровь. Всё, чёрт возьми, в дыму. Всё. Душа, тело, его мысли. Грёбанные бабочки. Юра хочет снова на них взглянуть. — Как твоя рука? — тут же спрашивает Юра. Костя оттягивает манжет рубашки, насколько возможно. Видно не всю бабочку, а лишь её половину. Переднее крыло. Заднее крыло. И брюшко. Юра его запястье разворачивает к себе. До имени остаётся всего несколько сантиметров. Они не видят его, но оба знают — оно есть. Оно там. Под одеждой. В слоях его кожи. — Знаешь, что интересно? — Что? — Что это может быть один человек, — Юра говорит про бабочек. Про этих ёбаных бабочек и такое дорогое имя. — Это вряд ли, — Костя качает головой. — Мне другое интересно. — Что же? — Что такого на твоей руке, что тебя интересуют чужие? Юру простреливают насквозь в грудь. Это ещё одно подтверждение того, насколько близко стоит Гром. Только с такого ракурса и расстояния можно действительно задеть. Юра смеётся, отпуская руку Кости. Показывает так, что ему плевать. Не волнуют его эти чёрные линии. Пигментация кожи — это больше болезнь, чем естественное состояние. — Я покажу тебе, когда это будет веселее всего. Хочу видеть твоё лицо. — Грёбанные бабочки, — понимающе выдыхает Костя. Ему самое время уйти. Его уже не трясёт изнутри, и он слышит, как Юра советует поискать Федю рядом с архивом, но не внутри него. Не внутри. Юра ведь знает, в какое время у Феди минутный перерыв на кофе. Юра знает, в какое время он занимается дыхательной практикой: едва уловимый запах сигарет, он задерживает дыхание, кто-то снова вернулся с курилки, этот кто-то прошел мимо, время 15:26, Федя снова начинает дышать. Сегодня такой день в году, который ничем не отличается от остальных. Костя ведь и правда находит Федю возле архива. — Есть разговор, — Костя кивает на дверь. — Недолгий. Но наедине. Федя доверяет ему, даже вопросов не задаёт, отступая в укромное место. Без всяких имён и без всякого плана, он говорит, что знает, как поймать Анубиса. Он говорит, что должен поймать его за руку. — Как ты собираешься это сделать? — Федя чувствует опасность. Значит, он становится заинтересованным. В отличие от остальных, у него нет никакой жажды к адреналину. Но из-за того, что эта жажда есть у других, ему приходится быть осторожным за всех. Ответственность помноженная на страх потерять. Вот, что из себя представляет Федя с его любовь к контролю. Хотя он бы поспорил: это ведь по сути и не любовь, а банальная необходимость. Грому ведь не скажешь «будь осторожнее, береги себя». Это просто на нём не сработает. — На разведку поеду. С тобой и Юрой. Осмотрим периметр. Будем действовать по ситуации. Никто никогда не знает, насколько сильно Костя опасается услышать «я с тобой не пойду». Он давит тем, что это нужно и всё решено, потому что это эффективно. Но если бы он задавал вопросы, тогда бы Федя задумывался получше, тогда бы он исходил от того, действительно ли это всё нужно или на Костю снова «нашло». Он, видимо, не читал Евангелие от Матфея. «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». По итогу Федя всё же согласно кивает. — Только без глупостей, — говорит. — Я тебя знаю. Костя улыбается, но нагло. Рукав оттягивает вниз. Грёбанные бабочки на теле. Федя-то всё знает. Но… эти бабочки. На них смотреть тошно. Порой на коже проступают белые линии. Как затянувшиеся раны. Они быстро исчезают, но чёрт пойми, что значат. Нужно сходить к врачу. Сдать анализы. Убедиться, что это просто гипопигментация и больше ничего. Под вечер кажется, что совершенно накрывает, но, когда он видит Юру, нервно пытающегося закурить, собственные чувства кажутся невзрачными. Это Юру кроет. Он ненавидит себя. — Помочь? В ногах валяются спички. Костя выделяет из этого два простых факта: на улице сильный ветер и где-то в этой темноте затерялся Федя. Костя сначала достаёт зажигалку, а потом спрашивает: — Где он? — Если ты про Федю, то он с биноклем вон там, — Юра указывает Косте за спину. Не стоило приезжать по отдельности, тогда не было бы этого чувства, что он что-то пропустил. — А ты чего? — Я эту территорию и так знаю. И знаю, сколько там охраны, — Юра наконец-то затягивается дымом. Какое же это прекрасное чувство. Эту горечь ничем не перебить. Даже подобием ссоры. Даже теми едкими словами, которые вырвались у него из горла. Это же волнение… Федя столько о нём заботился, что он думал, что будет правильным это вернуть. Но у него же нет маркеров в кармане. Только знакомое «будь осторожен», которое почему-то в какой-то момент переросло в «не мешай нам с Костей». Он чувствует себя последним мудаком, но как ещё было отговаривать человека, привыкшего всех контролировать. Только ранить первым. Быть быстрее, чем пули в магазине. Оттолкнуть достаточно далеко, чтобы не добрался. Костя полезет туда, в самое пекло, это ведь и ежу понятно. Федя за ним. А Юра сразу за двумя. А лучше уж тоже за одним. Так прикрывать легче. Федя, в общем, периметр осматривает, пока он курит. Ну… мерзко вышло, он в курсе. Грёбаные бабочки. Чешутся сильнее, чем обычно. Хотят вырваться наружу. А Юре хочется, как никогда, наказать себя за сказанное и сделанное. — Всё в порядке? — Костя наклоняет голову. Он как пёс, который чует вместо страха чужую боль. И нападает. До кости вгрызается. Юра мотает головой. — В порядке всё, — говорит. — Но если внутрь пойдём, то нужно будет кого-то оставить здесь для подстраховки. — Да? — Костя явно этим вариантом недоволен. — Посмотрим сейчас. Решим. К Феде идёт, даже не думая о сигаретах. Юра остаётся позади. Если честно, то он всегда остаётся позади. — Как у нас дела? — Костя тянет руку, чтобы забрать бинокль. Федя неодобрительно смотрит, но бинокль передаёт. — Думаю, нам не нужно туда идти. — Нам? — Костя не меняется в лице. Только тон его голоса остаётся вопросительным. Он смотрит на заброшенное здание, в котором жизни больше, чем в заселённом доме. В его доме. — Нам, — подчёркивает Федя. И вдруг идея Юры оставить его здесь не кажется Косте плохой. Он переводит на него взгляд. Ну… он ещё немного обдумывает ответ. Хочет увидеть в Феде другую решимость. Другой контроль ситуации. Но Федя тянет их назад. И Костя опускает голову, кончиком большого пальца почесывая уголок губ. Даже неловко как-то. Нам. Им. Раздражающие местоимения. — Тебе, Федь. Тебе туда не нужно идти. А мы сходим. Осмотримся поближе. Будем оставаться на связи, — и бинокль ему возвращает с таким замахом, будто пытается ударить. Федя сжимает губы. — Кость. — Поддержка, Федь. Подмога. Она тоже нужна, — Костя говорит так, словно верит в эти слова. Однажды он спросит, задело ли это Федю, и он перечислит всю подноготную их ран. Он вывалит ему анамнез их отношений. От «ты мне нужен, но у тебя слишком много имён» до «ты мне не нужен, даже если имён стало меньше». — Идём, — Костя уходит к Юре. Сигарету из его рта вынимает и бросает на землю. Топчет ботинком, пока Федя приближается. Его видно боковым зрением. Костя голову не поворачивает. Глядишь, если на него не смотреть, то он и исчезнет. Мистер осуждение и мистер я знаю, как сделать правильно. Ничего не бывает под истинным контролем. Они все просто делают вид, что понимают эту жизнь и её знаки. Эти ебаные бабочки на теле. Юра хочет Федю потрепать по плечу и извиниться. Но Федя не хочет быть тем верным псом, которого подкармливают заботой. Словно ласка разрешит все их проблемы. Имена сближаются. Федя чувствует это на коже. Чувствует это под сердцем. Он должен быть рад, но ему тошно. Он следит за удаляющимися фигурами, рычаще в голове протягивая «Гром». — М-может, не стоило его там ас-аставлять? Чем больше Юра переживает, тем сильнее он заикается. Костя говорит, что после массовых убийств, чужие чувства должны их волновать меньше всего. Но Юру не волнует это общее, его волнует частное. Юре плевать на то самое пострадавшее большинство. Он оглядывается назад, но Федя на них не смотрит, Федя смотрит сквозь них. — Не ха-арашо вышло. — Хорошо будет, когда Анубиса поймаем. Юра поражается этому умению «я» сменить на «мы». Это трудно не заметить. Но в какой-то степени приятно — на него полагаются и ему, Юре, доверяют. Редкость. Как чистые руки. Внутри полно охраны. Но Юра думает только о «мы». Внутри полно людей. Им нужно быть тихими. Им нужно слиться с толпой. Юра думает о «них». Костя предлагает снять с охраны костюмы и устроить «шоу». Небольшое представление с масками. — Только без глупостей. Всё обговариваем, — говорит Юра. Он снимает пальто. Чувствует, какой взгляд Костя бросает на его спину, а потом и на закрытые руки. Вот был бы забавный момент, чтобы расстегнуть манжеты. Но он, конечно, не расстёгивает. Ему хватает того, что после мантии с капюшоном, он натягивает на лицо золотую маску. — Идём, — Костя ничего не обещает. Он напряжён. Он погружён в работу. Но Юра ведь знает, что это прикрытие. Что это, ну, попытка уйти от переживаний. В первую очередь за Федю. Во вторую очередь за всех остальных. В их положении думать о смерти очень даже нормально. Костя идёт в одном потоке с толпой, и Юра теряет его из виду. Это ожидаемо. «Мы поставим на весы перо, — говорят в стороне, — и посмотрим, что тяжелее — оно или ваши грехи». Кому-то предлагают всё обнулить за деньги. Нужно только вдохнуть из руки эту странную пыль. Фиолетовое облако поглощает человека. Он не становится другим, но иначе начинает смотреть на мир. Звон монет. Юра в толпе пытается отыскать Костю. Как в старые добрые времена, когда прятки были ещё интересной игрой. Юра мысленно пролистывает старое пособие по ментально-физической связи между особями одного вида. Там говорилось, что между соулмейтами существует связь. Что если правильно считывать сигналы, то можно найти своего человека даже на оживлённой местности. Даже если вы в разных точках мира. Статистика показывает, что это всё херня. Но Юра пытается понять свои чувства, пытается уловить хотя бы запах, движение или голос. Очередь к Анубису движется вперёд. Как и всегда — рука с фиолетовым порошком обещает освобождение. Вот же Юре придёт угроз, если он выживет сегодня вечером. Угроз по поводу того, что он подставил людей. Что он не позвонил, что он не приехал на встречу. Что он, в конце концов, не послал замену. Им нужны были руки. Но явно не руки в детских рисунках. Грёбанные бабочки на теле. Юра видит Костю, когда оживлённая толпа делает шаг назад и кто-то в маске врезается к него. Затеивается потасовка. Юра ударяет по голове так, что тело валится к нему в ноги, а он переступает через него и смотрит на Костю. Только на него. Красивая, но безуспешная попытка схватить: Юра даже восхищён этой самонадеянностью. Грому в лицо прилетает порошок, и лучшее в этом наркотическом эффекте только то, что он снимает маску. Юра снимает тоже, но только чтобы хорошо видеть обстановку. От первых выстрелов сбегает большая часть людей. Остаётся только охрана, за которую и приходится взяться. Взвалить на себя, пока Костя преследует свою идею-фикс. Нужно поймать. Нужно найти. Или нужно найти, а потом поймать. Мысли у Кости путаются. Он следует будто за призраком. Анубис проходит сквозь стены, которые после оказываются всего лишь дверьми. Жарко. Но зато его тело послушно, как никогда. Оно парит, оно перемещается, оно в пространстве становится главным. Всё идёт не к центру земли, вниз, а к нему. И от этой оси помещение выстраивается, крутится. Даже стены наклонятся в сторону месте с ним, когда он прячется от пуль. Юра нагоняет. Стреляет по возможности в спину. Старается до того, как его заметят. Он считает не время, а количество задевших его пуль. У него проходит не пять минут, а пять пальцев, которые не сжимаются теперь в кулак. Он терпеть не может рукопашные драки, но это то, что встречает его на пути. Это то, что раскрывает к нему свои объятия. Их отделяет несколько трупов и дверь. Сломанная рука и рассечённая переносица. Юра не уверен, но по ощущениям ему будто бы сломали ребро. Это тянет на ещё десять потраченных минут? Кто бы считал это время. Кто бы следил за Громом. За дверью Костя пытается стоять на ногах. Юра видит, какой ошалелый у него взгляд. Анубис говорит про контроль, про банды, про то, сколько всего было уже сделано. И Юре на это… ну, плевать. Он пытается понять, ранен ли Костя. Это его или чужая кровь пропитала одежду. Он стреляет, не думая о том, насколько это правильно или нет. И Гром оборачивается на него, переваривая ужас осознания и возмущения. — Что ты наделал? А что Юра сделал? — Не благодари, — отвечает. То, что Костя собака бешеная, он знает. От такого не стоит ожидать чего-то тёплого. Юра пока не готов сунуть руку в его пасть. Он буквально видит пену и злость. Приходится пройти дальше, чтобы дверь закрылась, и они оказались наедине. Юра поначалу не замечал, а сейчас каждой клеточкой чувствует, как ему больно. Мантия валится к ногам. Он только надеется, что рука не сломана. А если это всё же перелом, то хотя бы не оскольчатый. — Федя, наверное, вызвал спецов, — Юра поднимает на Костю взгляд. Тот опускается на ступеньки и обхватывает голову руками. У него на лице ещё видны фиолетовые пятна. Бедолага. — Поймать — это значит арестовать, а не убить, — Гром разочаровано качает головой. Ну, с этим чувством Юра уже знаком. К такому взгляду он уже привычен. Он проходит дальше и садится на пол рядом с огромной стопкой денег. Он не сразу понимает, какая это сумма. И что это не подделка. Просто несколько купюр падают рядом. Юра ухмыляется. Если это и есть премия за риск и компенсация за травмы, то он не против. — Знаешь, кто под маской? — Юра просто стрелял, Юра не смотрел. — Догадываюсь. Не буду проверять, — Костя сейчас глазам своим верить не хочет. Всё плывёт. Даже движения Юры похожи на танец. Костя видит, как он вертит купюры в руках. — Положи. Это не наше. Ну, это ещё как посмотреть. Юра был бы в доле, если бы выбрал не Костю. Он мог не отстреливаться с этими людьми, а сотрудничать с ними. Какие бы суммы тогда были в кармане. Просто сказка. Нет, действительно. У Юры есть все основания претендовать на долю. — Где ещё мы такие суммы увидим? Будто кто-то знает, сколько тут должно быть. Даже если мы возьмём… — Ты не возьмём, — отрезает Гром. Юра почему-то вспоминает Федю. Это едкое «тебе туда не нужно идти» От Кости. Но он тоже хорош. «Не мешай нам». А теперь этот человек осуждает его за спасение. Вместо «спасибо» — «ты что наделал». Если бы не усталость и боль, Юра отчётливее бы ощутил раздражение. — Ты не возьмёшь, — исправляет Юра. Пару купюр, упавших к его ногам, он отправляет в карман брюк. Лицо Кости стоит того, чтобы ухмыльнуться. — Не смей, Юр, — Костя поднимается на ноги. Он вооружён. И он идёт на него. И это не страшно. Нет, сосем не страшно. — Я не хочу тебя арестовывать. — Наручники сам не надену, но руки для тебя подготовлю, — Юра расстёгивает манжеты. — Ты видел, скольких я там убил? Костя не видел, но Костя догадывается. У него с математикой всё хорошо. Мозги плывут, но он считать умеет. Юра в кармане у себя схоронил сто долларов. Вот и цена вопроса. — Доставай, — Костя пистолетом указывает на штаны. Юра разводит руками. — Не могу. Готовлюсь к наручникам. Придётся выстрелить. Костя падает на колени перед ним и пистолет прижимает к бедру. Юра морщится, там нет никаких переломов, но как же болит. В моменте всё казалось не таким. Юра с лица Кости вытирает остатки порошка. Вместо фиолетового развода появляется красный. — Ты хотел кое-что увидеть, — Юра тянет рукав наверх, открывая своё запястье. Бабочки летают по коже, под которой посажены осколки, а не цветы. Косте кажется, что крылья машут ему «привет». «Я покажу тебе, когда это будет веселее всего». Сейчас — и-де-аль-но. Юра смеётся. Это лицо. Оно именно такое, каким он себе его и представлял. Грёбанные бабочки на теле. Костя поспешно начинает оттягивает вещи на своей руке. Его осеняет чудесная мысль не спускать курок и не пробовать угрожать. — Это ты, — говорит Костя. — Это твоё. Да, эти детские рисунки на коже, они принадлежат ему и Феде. Эти ебучие бабочки, затягивающие его запястья. На его сломанной, мать его, руке. Юра чувствует себя классическим злодеем. Он бы никем, а потом обидел единственного, кто его ценил. А потом спас того, кого думал, что обязан спасти, но сделал это не так, как было бы верно. И вот при этих обстоятельствах, проще всего не пытаться исправиться, а дальше играть эту роль. Герой должен победить злодея, и всё будет нормально. И всё будет в порядке. Ну, по крайней мере у Кости. — Я хочу другой жизни, — говорит Юра. Без этих сраных бабочек. Без мыслей о том, чтобы всё прекратить. — Где проще с именем и деньгами. И где не нужно одно компенсировать другим, пожалуй. Костя пальцами проводит по его руке. Юра шипит от этого физического контакта, но Гром не слышит. У него своим мысли перекрикивают все звуки. Бабочки ведь и правда летают на коже. Они с Юры перемещаются на него. Под фиолетовым порошком всё становится реальным. Юра левой рукой нащупывает пистолет. Костя машинально хватается за свой. Всё ещё смешно. — Бах, — Юра изображает, что стреляет в Костю. — Я вынес тебе мозги. — Это всё ненастоящее, да? — Костя трясёт своей рукой. Бабочки не улетают. — А ты попробуй стереть. Юра стирал пустоту, было также больно, как и сейчас. Федю никто не просил лезть в это дело и помогать. Никто не просил его спасать Юру. Это всё смешно для того, чтобы не было больно. Конечно, Костя не рад видеть эти рисунки на их телах. Не рад понимать, что в этом есть какая-то связь. Он думает, что это нарушение: какие-то повреждения эпидермиса. Бах. Бах. Юра снова и снова выносит ему мозги. — Разберёмся потом, — Костя его пистолет вытягивает из левой руки и отбрасывает в сторону. — Идти можешь? Юра кивает. Он хочет потянуться к деньгам не то, чтобы упереться на эту гору и встать, не то, чтобы схватить ещё пару купюр. — Вторую руку сломаю, — предупреждает Гром. — Ты помочь хочешь или добить? — Юра хватается за него, чтобы стоять ровно. Лицом к лицу — совсем уже другой разговор. — На тебе моя кровь. Костя лицо вытирает своё, но кровь уже засохла. Он бессмысленно трёт кожу. — Давай помогу, — Юра снова рукой проводит по лицу, и в одну сторону, и в другую. Кожу стягивает от крови. Её становится только больше. Гром недовольно уворачивается. Перехватывает за запястье. Ёбаные бабочки. — Прекрати. Косте стоит дышать глубже, чтобы насытиться той дурью, что без них пустили по воздуху. Даже он сам ощущает этот лёгкий аромат зависимости. Юре не предлагали попробовать товар заранее. Но теперь он его ощущает даже на пальцах. Костя дышит его кровью и сжимает руки. — Нам правда нужно отсюда идти, — говорит он. Чует неладное, как сторожевой пёс. Юра на всякий случай ему напоминает: твой Анубис мёртв. Все Боги мертвы, отвечает Костя. Но куда-то в сторону двери. Там и охрана давно мертва. Потому что Юра был там. Потому что в крови у него бурлил адреналин. Это Юра убил всех богов. Это Юра убил всю веру. Костя смотрит на его открытые руки и отводит взгляд. Они приваливаются к стене, чтобы перевести дыхание. Вскоре слышался шаги и голоса. Федя кричит «искать двоих». О, он ищет их. Ну, это мило. Гораздо милее обещания сломать ему руку. Костя лезет в карман к Юре, находит купюры, сминает в небольшие шарики и бросает к ногам. — Жестоко, — выдыхает Юра и цокает своим языком. Федя находит их смеющихся и уставших. Юра советует Феде прибрать к своим рукам хотя бы одну пачку зелёных. Советует ему не быть таким, как Гром. И никакая больница ему не нужна. Его хорошо слышно? Это не сломанная рука, это всё чертовы бабочки. Они вытекают из него, как он и привык. Кровь его успокаивает. Юра видит, как начинают проверять тела. Костя говорит, что на его лице чужая кровь, а чья именно — он не говорит. Федя занимается тем, что не поддаётся панике. Врачи всё же их забирают. До того, как наступает утро, Костя сам себя выписывает из палаты. Он уезжает к Феде, потому что его совсем немного ещё трясёт, но он теперь ясно мыслит. И мыль у него примерно такая: он хочет знать, что значит имя и что значат бабочки на руке. Они больше не летают по коже. Уже хорошо. Федя открывает дверь ему сразу, будто он и не спал. Как потом выясняется, он действительно не ложился. — Покажи свои руки, — Костя нервно стягивает с себя куртку. Он в старой одежде, она грязная и пахнет кровью. Домой заезжать не хотелось. Федя предлагает ему сходить в душ, но Костя повторяет свою просьбу. — Мне нужно увидеть твои руки. Знал бы Костя, как часто Федя слышал это от людей. Как часто они рассматривали его кожу в поисках своих имён или имён тех, кого они знают. Он ощущает себя экспонатом в музее. Люди любят рассматривать патологии. Костя сам его руки тянет к себе. Он знает этот излюбленный халат с растянутыми рукавами. — Ты видел когда-нибудь, чтобы на коже были рисунки? Если тело — это храм, то можно добавить побольше лепнины. Можно сделать витражные окна. Если тело — это храм, то самое важное в нём, отсечь все недостатки. Его тело находится в стадии ремонта. Костя рассматривает его запястья и тыльную сторону предплечья. А потом показывает свою руку. Грёбанные бабочки на теле. — Я видел, — говорит Федя. — Это я рисовал. Когда он видит своё имя, он ничего не говорит. Это уже не он, это уже с ними было. В том прошлом, где у Феди ещё не было посеревших имён, только яркие пигменты. Костя даже не стал искать своё имя. Он не хотел быть одним из прочих. Он этого не хотел. — У Юры такие же, — говорит Костя. — Я знаю, — повторяет Федя. — Это я рисовал. Немного обидно, когда тот, кому ты подходишь… легче подходит всем остальным. Вот, что думал Костя. Вот, что думает он сейчас: — Полностью идентичные рисунки. Федя говорит, что всё так. Он повторяет: это я рисовал. — Ты видел его руки? Федя говорит, что это он рисовал. Костя свои руки не узнаёт вот уже как месяца три. А, может, четыре. — Полгода, — говорит Федя. Это он рисовал. Жестоко. Костя снова старается не смотреть на имена, пусть их почти и не видно нормально. Он был не готов отбирать Федю у мира. Он просто тогда струсил. Да, он это понимает, пусть и вслух не признаёт. Федя хоть думал о том, что было бы, если бы его имя на Феде никогда бы не проступило? Невзаимность ранит. — Что это значит? — На Юре рисунок. Буквальный рисунок, сделанный моей рукой. На Косте пигмент. Он исчезает, когда стирается рисунок. Теперь он понимает. — А твоё имя? — Тоже маркер, — отвечает Федя. Костя кивает, наверное, это действительно так. Сложно в сумасшедшем мире чувствовать себя нормальным. — Сними это, — Костя имеет в виду халат полностью. Федя нехотя снимает, потому что лучше он сам это сделает тихо, чем Костя будет тянуть эту бедную ткань до треска. Майку на груди он оттягивает ниже. Федя себя ощущает, как на приёме у врача. — Моё имя есть? Или имя Юры? Есть и то, и то, отвечает Федя. Костя мчится на скорости двух удивлений в минуту. Он находит своё имя, которое почти наслоилось на имя Юры. Косте вовсе не нужно знать, что это повторное его имя. Что раньше оно располагалось в другом месте, пока совсем не посерело от тоски. Сейчас Федя находится на перепроизводстве меланина. Его тело — это грёбанный храм. Хотя Федя склоняется больше к тому, что это морг. Никто не читает научных трудов в области отношений. Они смотрят на свои тела и ждут какой-то магии. Они ждут, что за них уже решат, кого им можно и нужно любить. Никто не учитывает, что на перепроизводство меланина влияют гормоны. Что на все чувства влияют гормоны. Это небольшой ключ к тому пониманию любви, где не нужно ждать знака и одобрения, чтобы просто взять и остаться с кем-то. Федя об этом думает, потому что на нём слишком много имён, а на теле Юры — ни одного. Он надеялся, что маркер им больше не понадобится. К слову о Юре. Его Костя замечает не сразу. Сначала он видит ещё одну пару обуви в прихожей и ещё одну куртку. — Ему в больнице нужно быть. — Как и тебе, — Федя вздыхает. — Дал гипс наложить и согласился завтра прийти на осмотр. А тебя как отпустили? Никто Костю не отпускал. Федя это читает по его лицу. — В душ пойдёшь? — спрашивает. — Я тебе чистую одежду найду. Костя кивает. Когда приходит какое-то неясное озарение, требуется время, чтобы его понять. Сейчас Костя ловит какие-то образы и воспоминания, и не может до конца понять, чего от него хочет его же разум. Стоя под тёплым душем, он мыслит о глубоком. Любые мысли становятся метафорами, когда внезапно оказываешься на волоске от смерти, но выживаешь. Костя отделался, как говорят у них в отделе, испугом. Правда, там такой искусственный испуг, что ещё не вся химия вывелась из организма. Федя ещё не знает, кто был под маской. А он знает. Федя ещё не знает, кто стрелял. А он знает. Их межличностные отношения существуют естественно в ткани общественных отношений в каждом конкретном виде. Это их рабочие отношения. Это их дружеские отношения. Это их… любовные отношения. Вся эта структура находится на шатком фундаменте. Он знает, кто сделал выстрел, и кто был под маской. Он знает, что находится на теле Юры. Он знает, какие имена сейчас ярче всего видны на Феде. Он знает, какое имя на его руке. И чёртовы бабочки. Он почти их ненавидит. Федя и правда оставляет для него чистую одежду. Костя выходит из душа и идёт на кухню, где Федя уже достаёт для него припрятанную пачку сигарет. — Не знал, что у тебя есть такие художественные таланты, — Костя с ухмылкой показывает свою руку. Федя всё ещё чувствует себя, как на допросе. Он не собирался ничего скрывать, просто у них не было причин и возможности говорить друг с другом о личной жизни. Костя никогда не хотел знать об именах. Со всем должным уважением, Федя к его желанию прислушался. Костя закуривает, сидя за его столом. Когда в лёгких начинает жечь, он решает, что это идеальный момент, чтобы нарушить тишину. — Я понятия не имею, что мы будем делать дальше. — С чем именно? — Федя на удивление спокоен и молчалив. Обычно он так выглядит, когда задет и обижен, но сейчас Костя чувствует, что ему не так уж и больно. Он сильно устал. И он не спал до самого рассвета. Ах, да, уже светлеет. Костя выпускает их лёгких дым, подавляя болезненный кашель. — С именами. И с работой. — А что с работой? — хмурится Федя. Будто с именами ему всё понятно. — Смена руководства назревает, но об этом позднее, сначала имена, — просто Костя знает, кто стрелял, а Федя не знает. — Как ты это ощущаешь? — Как и все остальные, — Федя жмёт плечами, — никак. Ты сам-то бабочек этих на коже чувствуешь? — Костя качает в ответ головой, а Федя ему говорит «вот именно». — Эти метки просто есть. — Никогда не видел такими рисунками. — Просто не искал. — Это про нас? Это про вас? Это… про кого вообще? Федя не знает, потому что тело его говорит одно, имя на руке Кости — другое, а сам он рисует на теле Юры — третье. Он и сам не знает, какую правду хочет видеть настоящей. Другие считали, что у него много возможностей. Каждый конкретный человек ему говорил, что это здорово — иметь много имён. И каждый конкретный человек говорил, что это точно не он занимает место на чужой коже. А, значит, и точно до сердца ему не пробраться. Костя ждёт ответ, пока сигарета в его пальцах становится меньше. — Всегда был только ты, — он оставляет несчастный окурок в пепельнице. — И меня это устраивало. Возмущение просачивается в Федю во всех направлениях. Это так мелко — искажать прошлое, чтобы настоящее казалось неплохим. — Тебя устраивало собственное одиночество, Кость. А не я. — Ты был у меня. Всегда был. И сейчас есть. — Твоя теория про платоническое, — Федя хмыкает. Он столько раз это слышал. — Это не моя теория, — возражает Костя. — И с тобой мы были близки. — Пока ты не увидел имена. Костя не гордится тем, что испугался. Но прошли годы. Он смотрит на Федю с прищуром, а не юношеским любопытством. Тогда казалось, что Федю обязательно заберут или он уйдёт сам. Теперь кажется, что его прогонит только сам Костя. А Костя прогонять не хочет. — Прости, — говорит он. Феде-то его простить как нечего делать. Это похоже на вредную привычку, от которой никак не избавиться. Феде не хватает сил поставить на всём этом точку. Гордость не важнее любви. Есть вещи пострашнее потенциального одиночества. — Неясно, что теперь с Юрой. Федя приподнимает бровь. А что с Юрой? Его имя слилось с именем «Костя». У них одинаковые руки. Чёртовы бабочки на теле. Федя не устал их рисовать. — Считай, жизнь сделала тебе подарок, и ты можешь выбирать, с кем хочешь быть. Костя хмыкает. Через несколько шаркающих шагов в проёме появляется Юра. — Советую выбрать Федю, — говорит он. — Я бы так и сделал на твоём месте. Юра умеет ходить бесшумно, но он намеренно создаёт звуки вокруг себя. Он представитель стиля «я доверяю всем, и я никому не доверяю». И он садится за стол. Его бабочки под гипсом теперь не летают. Костя ведь не под наркотой, чтобы видеть весь этот бред. Если бы он спросил, что теперь стало с его рисунками, Юра бы моргнул растерянно и спросил, о каких рисунках идёт речь. Костя перегрелся и нет никаких рисунков. А потом бы снял рубашку, а него руки все в чёрных полосах, и если это сложить, то там получится целая картина. И даже если бы тогда Костя спросил, что это такое, Юра бы ответил, что ничего не видит. Ему было бы забавно наблюдать за Громом. Юра говорит: — Ты мне не нравишься. И это ложь. — Я тебе не нравлюсь. Это тоже ложь. — Всё очевидно. Манипуляция. Ложь. Ничего подобного. Костя голову поворачивает к Юре. Он начинает о нём думать, а рука начинает чесаться, будто у него пересохло всё предплечье. Нарушение гидролипидного баланса. У них проблемы в самом большом органе в теле человека. В коже. Костя хмыкает и отворачивается. — Нравишься, — возражает он. — А тебе, Федь? Тебе он нравится? А ты ему? Такой несчастный этот Юра. Он не знает, что теперь ответить, кроме того, что его руки полностью пустые. Он думает, что просто не умеет любить и не может быть любим в ответ. — Я н-не знаю, — отвечает Юра. — Но это пахнет чем-то а-апасным. Это ложь. — Это пахнет, как а-ашибка. Чем больше он волнуется, тем больше он заикается. Федя говорит «нравится», но это неправда. Руки у Юры всё ещё чистые. Там нет ничего кроме шрамов и маркера. Когда Федя впервые написал на нём своё имя это было смешно. Юра плакал от смеха, такая это была смешная шутка. А Федя приглаживал его мокрые волосы и говорил, что надеется, что Юра не пытался себя убить. Юра не пытался, если кому интересно. Ощущений было много. Эмоций было много. Он хотел высвободиться, выпустить это. И он резал слишком глубоко. — Нравитесь. И он, и ты. И я вижу, что вы могли бы быть вместе. Правда бы могли. Федя не знает, как ещё доказать это чувство. Помимо их наслоившихся имён, он просто видит, как они близки. — Я от тебя не уйду, — возражает Юра. Как бы ему не хотелось верить в то, что они с Костей связаны, он прожил достаточно с пустым телом и душой, чтобы не цепляться за намёки, не цепляться за эти пигментные пятна на коже. У Юры, может, весь мир идёт на выбор. Он, может, богаче всех прочих. Федя бы, например, за такие слова отдал многое. «Не уйду». Так не уходи, говорит он. И на Костю смотрит: — Ты тоже можешь не уходить. Если хочешь. Костя руками прикрывает лицо. Согласно языку тела, это значит стресс и тревогу. Переутомление и изоляцию. Это может быть реакцией на стрессовую ситуацию или нежелательные мысли. Так, к сведению: все мысли в голове Кости сейчас нежелательные. Важен контекст и другие невербальные сигналы. Федя смотрит на него, Юра смотрит на него. Костя видит их через зазоры между расставленных пальцев. — Сначала сон, — говорит он, — потом принятие решений. Да, и это ещё не всё. Костя добавляет, что занимает диван. И он не знает, где устроится Юра, но он предупреждает не будить его до обеда. И он уходит в гостиную, где действительно ложится спать. На диване, от которого пахнет шампунем. Вернее, от подушки, в которую он утыкается носом. — Я закурю? — на кухне спрашивает Юра. — Ты иди отдыхать. Н-не нужно над нами сидеть. — Знаю. Привычка. — Дерьмовая привычка, — Юра выпускает дым. — Иди, правда. Мы в том состоянии, что будем страдать, но будем живы. И в том состоянии, когда не сможем никуда уйти. У Юры сломана не только рука, и ему это кажется смешным. Он даже не сможет быстро одеться, чтобы сбежать. То есть, если бы ему это было нужно, он бы просто не смог. Федя поднимается из-за стола. — Я как-то сказал тебе, что ты мне нравишься, — говорит, — хочу, чтобы ты знал, что я тебе солгал. Юра тянет «вот как», стряхивая пепел. Федя обходит стол и останавливается у него за спиной. Он прижимается губами к его макушке. Он делает, как тогда,когда подумал, что спас его. Он делает это, как всегда. — Ты мне больше, чем нравишься. Юра тянет улыбку, как ножевое. Поперёк нижней части лица. Он остаётся один на один с фантомным ощущением объятий. Он докуривает сигарету и ещё недолго сидит за столом. Солнце успевает полностью подняться над горизонтом. Проходя мимо гостиной, он треплет Костю по плечу. Всё сложно ровно до того момента, пока накручиваешь себя, как клубок. Юра заставляет себя остановиться. Ему же это и распутывать не хочется, так зачем он крутит, крутит, крутит… Зачем смотрит на свои руки? — Если хочешь нормально выспаться, — говорит Юра. — Лучше иди на кровать. Юра точно знает, что Костя знает, где находится спальня. Федя спит у самого края. Или притворяется, что спит. Юра ложится к нему поближе, оставляя ещё часть кровати пустой. Он прижимается лбом к его лопаткам. Так проще. Хорошо, что не видно руки и рисунков на ней. Раздражают. Костя приходит, когда Юра почти проваливается в сон. Он ощущает его телом, он слышит его дыхание. Чувства так сильно обострены. Это похоже на сонный паралич. Мозг работает сразу в двух фазах и сна, и бодрствования. Не всё, что видят глаза, является правдой. Но это точно — Костя обнимает его со спины. Его рука находит его здоровую руку и сжимает пальцы. Юра большим гладит его запястье, как Федя обычно его целует. Эти ебучие бабочки раздражают. Юра гладит переднее крыло. — Грёбанные бабочки, — выдыхает Костя. Они самые, отвечает Юра.Они самые. Они на нём. И они его спасают.