Исправленные ошибки

Из окна веет холодом. Сейчас совсем не то время, когда стоит проветривать квартиру, но выбора, к сожалению, не остаётся. Поёживаясь от морозного воздуха и проскальзывающих внутрь снежинок, Джиншик сильнее цепляется пальцами за концы рукавов двух натянутых тёплых свитеров. Края нижней кофты забавно выпирают, да и цвет её никак не сочетается с верхней, но Хаму без разницы. Запах горелого, пропитавший кухню постепенно ускользает на улицу и напоминанием о случившемся казусе остаются только почерневшие блинчики, намертво прилипшие к сковороде. Щёки Ечана постепенно остывают, но Хам не уверен от чего: то ли стыд ускользает вместе с прогорклым запахом, то ли холод делает своё дело? Краснеть — его естественная реакция после каждой неудачной попытки залезть Джиншику в штаны. А таких было множество. Они потирались членами в кровати и путались в одеяле самым глупейшим образом; ласкали друг друга под душем и цеплялись за занавеску, крича от внезапно изменившейся температуры воды; лениво экспериментировали со смазкой и использовали так много, что оттереть беспорядок на полу салфетками было трудновыполнимым заданием. Смешно ли, будучи в отношениях год и живя вместе полгода они так и остаются девственниками-неудачниками. Джиншик закрывает окно, выдыхая от облегчения и отходя в теплоту квартиры — подальше от кухни. Ечан плетется следом, совсем забыв об ожидающей их многострадальной сковороде. Именно Ли хотел блинчиков к марафону ночного кино в выходные и, так уж получилось, что именно он же стал виновником в их смерти, почему-то решившим, что притереться к готовящемуся Джиншику сзади и утянуть его в поцелуй — лучшая из его идей. Будь плита выключенной, Хам мог бы назвать её шикарной, ведь Ечан был настойчивом и смелым — таким, каким он обычно не бывает. Отчаянно толкался бёдрами, словно спешил побыстрее закончить, обкусывал беззащитную кожу шеи нехуже вампира, зализывал укусы, вжимался пальцами в ягодицы и настойчиво терелся, вжимая Джиншика в столешницу. По телевизору на повторе третья часть Гарри Поттера, у столика на полу кожурка от мандарины, на диване наспех отброшенная тёплая красная кофта с принтом оленей. Ечан не аккуратный, когда думает о сексе. В такие моменты каждая клеточка его тела и вся существующая, бьющаяся через край нежность сконцентрирована на Джиншике и на всё остальное в мире элементарно не остаётся времени. Ушедший было румянец вновь возвращается к щекам Ли, когда он принимается осматривать и устранять беспорядок. Он не замечает или, скорее всего, предпочитает делать вид, что не замечает улыбку Хама, в очередной раз увидевшего прелестную черту его характера. Каким бы смелым не пытался казаться Ечан, его очевидное волнение всё равно рано или поздно проявлялось. — Оставь так, — просит Джиншик, отодвигая тарелку с мандаринами на другой край стола и Ечан оглядывается на него, непонимающе хмурясь. Какими бы непринуждёнными в плане уборки не были оба, беспорядок никто из них не любил. — Ты хотел расслабиться, вот и расслабляйся. Убраться всегда успеем. Глаза Ли в освещении разноцветных гирлянд загадочно темнеют, когда он смотрит на сжатые коленки Джиншика, присевшего на диван. Ечан не знает, может ли гордиться тем, что различает эмоции своего парня по тому, в какой позе тот сидит, но он знает многое: чуть расставленные ноги — обычное состояние, сжатые — чувство нервозности; небрежно, широко раздвинутые — полная расслабленность, которой никогда не наблюдается, стоит завести тему о сексе. Ли не сомневается, что Джиншик, ровно как и он сам, всеми фибрами души боится причинить боль своему партнёру. Боится потерять контроль, действовать быстрее, чем нужно, увидеть слезы на глазах и страх во взгляде. Вот только если Ечан склонен не доверять себе, то в Хаме и его аккуратности он уверен. Стоит ему опуститься на диван, как ноги Джиншика раздвигаются ровно настолько, чтобы уменьшить расстояние между их коленями. Даже через одежду прикосновение пускает ток по венам и Ечан невольно вздрагивает. Находиться в такой близости к Джиншику всегда приятно. Словно и не прошло большое количество времени с тех пор, как они начали встречаться. Их тела притягиваются к друг другу как магнитом и остаются напряжёнными при отсутствии соприкосновения. Всегда одно и тоже — один сценарий, один конец — неудовлетворение, разделённое на двоих и желание безумной силы. На экране телевизора стремительно меняются кадры, но никто из них не улавливает сути. Снег за окном не привлекает внимания, ровно как и холод, тянущий с приоткрытой двери кухни. Джиншик мажет взглядом по фантикам от конфет на захламленном столике, улавливает упавшие ёлочные игрушки на полу, но концентрируется на сцепленных между собой пальцах Ечана. На том, как он поднимает руку к лицу и проводит по носу, почесывая. На том, как Ли сползает вниз по дивану и почти заваливается на Джиншика всем телом, невольно задирая кофту и открывая обзор на подтянутый живот. У Хама чешутся руки и пылает обкусанная в порыве губа. Он не сразу замечает, какими глазами смотрит на него Ечан. Не сразу понимает, что в них мелькает тень нерешительности и отражаются его собственные тёмные мысли. Но как только в голове затихает мешанина фраз, а вперёд выдвигается всего один голос, Джиншик позволяет себе действовать. Дрожь пронзает его острой стрелой: волосы под пальцами мягкие и послушные, а губы влажные и страстно принимающие. Ечан не такой, каким был до. В нём не осталось смелости и настырности, только нежность и безграничное доверие к своему партнёру. У Джиншика пальцы на ногах поджимаются и он слабо стонет, выгибая спину и отдаваясь рукам Ечана, скользнувшим по пояснице. Тело над ним желанное и горячее и в любой другой момент Хам решил бы сдаться. В любой другой момент он разрешил бы себе откинуться спиной назад и почувствовать навалившуюся сверху приятную тяжесть. Но не тогда, когда пальцы Ечана дрожат, сжимая его талию. Не в ситуации, когда Ли всё ещё не верит в то, что у них может что-то получиться после случившейся недавно неудачи по его вине. Прерванный поцелуй заставляет Ечана издать звук нескромного разочарования, но он тут же замолкает, пораженно глядящий в глаза Джиншику снизу вверх. Волосы касаются щеки и щекочут кожу, губы нежными движениями исследуют лицо, руки направляют пальцы Ли съехать чуть ниже и дотронуться до горячих бёдер, устроившихся на его коленях. Хам гладит волосы Ечана за ушком и с удовольствием ощущает скользнувшие по ключицам зубы. Прохладный воздух обдаёт кожу, стоит Ли задействовать язык и тело Джиншика слабо дрожит, прижимаясь ближе к единственному источнику тепла. Хам такой же неопытный, как и его партнёр, но те статьи и сайты, посещаемость которых он до сих пор стыдится признать помогают не чувствовать себя абсолютно беспомощным. В конце концов у них было достаточно неудачных попыток, чтобы научиться замечать и исправлять свои же глупые ошибки. Они не единожды делали не так, как надо, перебарщивали со смелостью, терялись и не знали, куда деть руки, целовались обкусанными до крови губами. Стоит признать, что не смотря на очевидно нелепые ситуации, останавливаться при каждом удобном случае и убегать в страхе не лучший вариант, если они хотят в чем-то продвинуться. Нежно обхватив ладонью подбородок Ечана, Джиншик целует уголки его пухлых губ и не останавливается даже тогда, когда его партнёр чувственно стонет, поддаваясь навстречу невольно движущимся бёдрам. Мучительно хорошо, почти сладко. Хам прикусывает губу, сдерживая неловкий звук, ищущий выход с каждым откровенно ведущим его сознание потиранием. Одежда не мешает, скорее уж наоборот — скрашивает. Позволяет не отвлекаться и пальцами мягко поглаживать кожу шеи, опускаться вниз по груди, сдержанными движениями исследовать оголившийся живот, напрягающийся под движениями ладони Джиншика. Ечан жмурится до белых пятен перед глазами и откидывает голову назад, сдаваясь медленно ласкающим губам. Его ноги дрожат под весом Хама, но он вскидывает бёдра вверх в попытке ощутить большее трение и грубо сжимает руки на его талии, через секунду расслабляясь и извиняющее поглаживая подстрадавшее место через одежду. Ли словно не понимает, чего хочет больше: отдаться под контроль своего парня или проявить обычно свойственную ему настойчивость. Но, если честно, это не имеет для него значения — он уверен, что быть под Джиншиком так же привлекательно, как быть над ним. Рука Хама скользит под подушку — в место хранения смазки, давно не использованной, но не позабытой. Жидкости в тюбике явно меньше, чем нужно, что неудивительно, ведь в прошлый раз большая её часть разлилась по полу. Глаза Ечана большие и влажные — в них ни капли страха, только интерес и неверие. Он не сводит взгляда с задумчивого лица Джиншика и тяжело сглатывает, потянувшись рукой к его щеке. Всего секунда и пальцы ощущают горячую, почти пылающую кожу. Всего секунда и брови Хама заламываются, тюбик выпадает из обессиленных пальцев, дыхание уравнивается и сам он, словно огромный, ласковый кот склоняет голову так, чтобы полностью прижаться лицом к руке Ечана. Он дышит через рот и притрагивается губами к внутренней части ладони, своим поцелуем напоминая прикосновение бабочки. — Я тебе доверяю, — шепчет Ли, прижимаюсь носом к чужому и искренне наслаждаясь ошеломительной близостью. Джиншик шумно, словно неверяще выдыхает и неловко дёргает головой, едва находя губы Ечана. А когда находит, то вспыхивает подобно фениксу, глуша громкий стон в поцелуе и прижимаюсь к телу Ли как к спасательному кругу. Джиншик не расслабляется, но становится увереннее и развязывает завязки штанов Ечана, старательно не замечая очевидно смущающей выпуклости. Дрожащие руки у кромки трусов, прикосновение лбами, шумное дыхание рот в рот — время, которое нужно им, чтобы собраться. Слова «Я люблю тебя» повисают невидимыми ниточками и переплетаются над их головами, непроизнесенные, но очевидные для обоих. Стоит руке Хама забраться под резинку его трусов и сжать возбуждённый член, как в голове Ечана оглушительно взрывается петарда. Она лишает мыслей, возрождаясь из пепла и взрываясь снова при каждом несмелом движении руки. У Джиншика быстро затекает рука, как бы он не хотел доставить партнёру больше удовольствия. Сидя на коленях Ли и преодолевая рукой два слоя одежды можно было не ожидать чего-то другого. Ечан хватается руками за талию парня, помогая его бёдрам приподняться и зависнуть в одном положении, пока пальцы Хама старательно стягивают предельно надоевшее нижнее белье, упавшее на пол так же легко, как и штаны до этого. Ткань всё ещё висит на его щиколотках, но Ечану становится совсем не до этого, когда Джиншик легко ударяет его по груди, без слов прося опустить своё тело на его колени снова. Одежда на Хаме теперь ощущается лишней и грубо прилегает к голой коже Ечана, всё ещё безвольно позволяющего своему партнёру вертеть собой до тех пор, пока с него не слетает тоненькая майка. У Ли чувствительные соски. Джиншик понял это давно, не единожды исследуя желанное тело и даже не дважды дразня уже известные ему слабые места. Мычание Ечана впечатывается в уши, посылая по коже мурашки; язык оставляет неаккуратные, быстрые мазки; пальцы в волосах Хама то притягивают, то отдёргивают в неопределенности. Джиншик надавливает на плечи Ли, без слов прося подчиниться и через жалкую долю секунды последний чувствует теплый плед под спиной, а не твёрдую спинку дивана. Ечану не было холодно — от Хама, как от поднявшегося с ада дьяволёнка исходил жар, но теперь, смотря в затуманенные, тёмные глаза снизу вверх, он не находит в себе сил на какое-либо сопротивление. Руки Джиншика упираются в твёрдую грудь, бёдра вызывающе двигаются, елозят по нервам Ли, как по оголённым проводам. Он хочет забыть о помиловании, воспринять действия своего парня как подразнивания, и в половину силы надавить на бесстыдно активные ноги, останавливая, но ломается, стоит Хаму перехватить его руку и нежно сжать, прижимая её к животу Ечана. Губы не расползаются в улыбке и даже не кривятся в ухмылке, какими их представил Ли изначально. Губы Джиншика раскрытые в полустоне, влажные от дыхания через рот и постоянного облизывания. Они мягко прижимаются к ладони Ечана, когда Хам подносит их переплетённые пальцы к своему лицу. Они целуют, даря ласку и ощущение порхающих внутри бабочек. Ли тянется пальцами под два теплых свитера, цепляясь за края и стягивая их через голову застывшего Джиншика. Глаза Ечана потемнели от проявленной, такой открытой любви сильнее, чем от сексуальных действий — почему-то Хам не сомневался в том, что так будет. Он прячет улыбку за отросшей чёлкой, опустив голову в наблюдении за нетерпеливыми действиями Ечана, стаскивающего с него последний элемент одежды. Скрывать неуместное умиление становится почти невозможно, когда Ли вдруг останавливается, замирая в сидячем положении перед устроившимся на его коленях Джиншиком. Последний знает, что его сдерживает не вид его голого, находящегося так близко тела, а незнание того, что делать дальше. Возможно, глупо, но они оба считают себя излишне ненадежными, импульсивными и способными причинить боль. Ечан поднимает глаза, встречаясь с тёплыми глазами Хама и медленно, неуверенно придвигается, целуя родинку на его груди. Так, как он умеет только он — одним прикосновением губ показать, что любит каждую деталь на теле своего партнёра. Джиншик впутывает пальцы в волосы, приподнимая его голову и наклоняясь, чтобы оставить мокрый, развязный поцелуй в памяти Ечана настолько надолго, насколько это возможно. Парня откровенно ведёт. Спина Ли снова касается пледа, когда Хам лишь слегка давит на его грудь. Он позволяет себе полностью перенести вес на Ечана, вздрагивая от пробежавшего между ними тока, вызванного полным соприкосновением тел и впиваясь ногтями в грудь Ли, когда тот решается сдвинуться чуть в сторону от давящего на рёбро локтя. Они замирают, срываясь на громкий, общий стон, ощущая трение членов. Замолкают, смущённо краснея и всхлипывают, стоит Ечану снова чуть сдвинуться. Неудобно, но приятно до такой степени, что живот скручивает спиралью. — Поднимись, — не рискуя двигаться, сдавленно просит Ли и шипит, когда Джиншик надавливает ладонью на его грудь в попытке подняться. — Аккуратнее, — он сцепляет зубы, когда колени Хама остро впиваются в его ноги. Последний от озвученных просьб пристыженно краснеет и как можно быстрее отодвигается от измученного тела. — Всё нормально. Ечан приподнимается, утыкаясь парню в шею и оставляя утешающие поцелуи. Надежда на то, что эта попытка увенчается успехом всё ещё не разрушилась и никто из них не хотел упускать её. Ли тянется за смазкой и вкладывает её в руки Джиншика, без слов прося забыть и продолжить. Пальцы на подбородке, взгляд влюблённых глаз, поглаживание горячей, покрасневшей кожи. Хам плавится под прикосновениями и коротко кивает — больше самому себе, чем Ечану. Он сможет, они смогут — вместе, если будут прислушиваться к друг другу. — Я лягу, ладно? — спрашивает Ли и откидывается головой на подушку, получив неуверенное согласие. Ечан не отводит глаз от лица Джиншика, отмечая поплывшие, едва ли трезвые глаза, покрытые алым румянцем щеки и со всей силы сжимающие смазку пальцы. Он продолжает смотреть и тогда, когда разводит ноги в стороны и похлопывает рукой по животу, внутренее дрожа от неуверенности и показушной смелости. В тёмных глазах Джиншика нельзя увидеть зрачки — они сливаются с радужкой, выжигая тёплый карий цвет и оставляя после себя дьявольски возбуждающий взгляд. Он подползает ближе и кладёт ладонь на внутреннюю часть левого бедра, вынуждая Ечана раздвинуть ноги ещё шире. Пальцы Хама нежно поглаживают кожу живота у самого основания члена, касаются головки, чуть медленнее ведут к яйцам и ниже, стремительно приближаясь к тому, чего они оба так давно хотят. Смазка в руках мешает полностью насладиться теплотой кожи под пальцами, но откладывать её теперь — страшно. Словно они закончат попытки, как только тюбик упадёт на простыни снова. Джиншик открывает крышку и от этого звука оба яростно вспыхивают, мысленно переносясь в ранние годы, когда сканирование взглядом презервативов на полке в аптеке считалось нормой. Он жмурит глаза, отворачиваясь и заставляя себя сделать глубокий вдох, прежде чем снова взглянуть на Ечана, спрятавшего лицо за ладонью. Глаза последнего внимательные, хоть и пьяные от возбуждения, и Джиншик невольно облизывает пересохшие губы. Он не может долго смотреть в них и переводит взгляд на собственные пальцы, прижатые к горлышку тюбика. Одно короткое надавливание и он сможет потрогать Ечана там, где никогда не касался. Одно короткое надавливание и холодное содержимое оказывается на пальцах — большом и указательном. Джиншик откладывает тюбик в сторону, растирая смазку между пальцами, пока она не становится достаточно тёплой для того, чтобы разрешить себе прикоснуться и размазать. Но он не делает этого. — Посмотри на меня, — просит Ечан, встречая сомневающийся в происходящем взгляд. — Не бойся, — голос Ли тихий и ласкающий — любящий. — Прикоснись. Джиншик сглатывает и, стараясь не думать о выдуманных им худших последствиях, касается поджавшегося входа, медленным движением размазывая смазку. Касания Хама напоминают поглаживания — никаких резких, неаккуратных движений, только забота в самом чистом, невинном виде. Таким может быть только он. Ечан расслабляется в его руках, выравнивая левую ногу, начавшую дрожать из-за неудобного положения и Джиншик кладёт на неё свободную руку, придерживая и успокаивающе целуя в колено. Не забывает и мазать круги и понемногу надавливать, впуская внутрь самый кончик пальца и тут же вынимая. Ли неспокойно ёрзает и подаётся бёдрами вниз, когда Хам снова впускает в него палец. В нём нет того терпения, которое волной хлещет из Джиншика, заметившего манёвр и едва успевшего вынять. Рука последнего предупреждающе сжимается на ягодице Ечана и он невольно скулит, отворачиваясь лицом к спинке дивана. Хочет по его правилам — будет по его правилам, по крайней мере, до определённого момента. Тюбик снова в его влажной руке, содержимое снова капает и стекает по анусу, палец снова внутри — в этот раз полностью и не щадя — именно так, как этого хотел Ли. Движется внутрь и наружу, дразняще мажет по коже, увлажняется с каждым пополнением льющейся через край смазки. В желании причинить как можно меньше боли, Джиншик перебарщивает с количеством — Ечан понимает это, когда слышит попытки парня спокойно, глубоко дышать. — Снова, — шепчет Хам, по-детски хныкая и Ли тянется к его руке, утешающе переплетая пальцы. Они смотрят друг другу в глаза и осознание бьёт по затылку с бешеной силой — в этот раз всё получится, сколько бы ошибок они не сделали. Ёрзанье Ечана прекращается. Второй палец ощущается до странности по-другому, а может он просто не привык чувствовать наполненность. Смазка смягчает медленные движения пальцев внутри, но хлюпающий звук из-за её количества заставляет обоих смущённо отворачиваться друг друга. Джиншик растягивает тщательно и аккуратно, заботясь о партнёре так сильно, как никогда не заботился о себе. Раздвигает находящиеся внутри пальцы и снова соединяет, толкая их вперёд и утягивая назад. Третий идёт так же легко, как и четвёртый. Ещё немного и Ечан умоляюще заскулит — внутри и под ним неприлично мокро от смазки, анус растянут и легко принимает четыре соединённых пальца, но Джиншик продолжает играться, как будто сам не нуждается в разрядке. Поцелуй мокрый и желанный — Ли встречает его с голодом, впиваясь ногтями в плечи и утягивая Хама на себя. Последний упирается рукой по левую сторону от головы Ечана и ложится на бок, вжимаясь членом в его бок. Слишком много времени ушло на растяжку. Слишком много терпения они потеряли и теперь каждый из них уверен, что не продержится долго. Ли жмурится, когда Джиншик заполняет его и едва сдерживается, чтобы не поцеловать его, ведь Хам даже находясь внутри наполовину не забывает об аккуратности и входит так медленно, как это возможно. Джиншик берёт его руку в свою и нежно переплетает их пальцы, упирая своеобразный замок в живот Ечана, перенося почти весь свой вес на него. Первый толчок совпадает с бешеным ритмом сердца, укус припадает на левую сторону ключицы, ногти вонзаются в спину так сильно, словно кошачьи когти. Хам закусывает губу, выпрямляясь над лежащим под ним Ли, и изо всех сил сдерживается, чтобы не войти резко и глубоко, сразу же бурно кончая. Он проводит руками по раздвинутым ногам Ечана, поглаживающими движениями скользя к нуждающемуся члену, но не прикасается, совершая ещё один внезапный толчок. Ли скулит и прикрывает глаза ладонью, не в силах терпеть пронзающее от головы до пят удовольствие. В теле расцветает пышными бутонами пламя, стоит почувствовать легко скользнувшую по члену руку и Ечан кричит, забывая о стыде. Кричит, вздрагивая всем телом и сгорая от жара под ловкими пальцами, заставившими его так быстро и обильно кончить. Глаза ловят яркий свет гирлянд, а нос запах кислых мандаринов, перебивающий даже пот и секс с излишним количеством смазки. Ечан чувствует, как горячо внутри него двигается Джиншик и облизывается, находя в себе силы поддаться навстречу стрельнувшему спермой члену и принять обессиленного парня в своих объятия. Он лениво улыбается, целуя прикрытые глаза Хама и зарываясь пальцами в потные, взъерошенные вихри его волос. Впервые у них получилось дойти до конца и впервые это так было хорошо. Начать, продолжить и закончить, не смотря на несколько глупых ошибок, раньше так легко их останавливающих. Джиншик в его объятиях копошится и прикасается губами к щеке, напоминая о том, о чём так часто против своей воли задумывается Ечан. Первый раз с кем-то другим представить трудно, но не невозможно. Было бы ему так хорошо, будь это не Хам? Был бы Ечан так же расслаблен в объятиях кого-то другого? Никто в мыслях Ли не действовал так же аккуратно, заботливо и нежно, думая в первую очередь о его благополучии, а не о своём. Никому Ечан не доверился бы так же легко, как Джиншику, тянувшемуся за новой порцией расслабленных поцелуев. Никому, ни за что на свете, никогда. Его мысли не важны. Не важны, пока Хам сам тянется за лаской, напоминая большого, тёплого кота. Не важны, пока Джиншик широко улыбается, обнажая зубы. Не важны, пока Ечан отдаёт всё внимание и любовь человеку, так идеально подходящему ему. Его мысли не имеют значения, пока они есть у друг друга.