точно?

      — Дань? — Тушенцов со студии домой почти в два часа ночи заваливается. — Даня, ты спишь? — услышав громкий всхлип в ответ исходящий из ванны направляется туда, дверь открывает и не сразу понимает что перед глазами. Точнее, не понимает что делать. ‎      Представшая картина страшная во всех смыслах: его Данечка лежит в ванне, в любимой футболке, шортах, слезы вытерает ослабевшими руками, на одной из которых из пореза глубокого кровь хлещет, с уже окрававленной водой смешиваясь. ‎ ‎      — блять, Даня! — Тушенцов на рыжего налетает, руки от лица убирая. Он на колени падает, всматриваясь в когда то яркие голубые глаза, что сейчас совсем тусклые. От эмоций уголок губы дергается сильно, но шатену все равно. — Дань, ответь, слышишь? — Руслан сейчас и сам заплачет, нервы на пределе, хоть и похуже за всю жизнь видел. Но это другое. Совсем. Это — его любимый Даня, не кто-то рандомный.       ‎Шатен силы собирает и встает, разворачивается и достает из шкафчика бинт, полотенце смачивает и обратно к Дане поворачивается. Руку порезанную берет, на себя тянет, заставляя страдальца приподняться, из бинта быстро недо–жгут сворачивает и завязывает чуть выше пореза. Осторожно вытирает кровь махровой тканью, сразу же бинтуя крепко, как только может. ‎       ‎А Даня только слезы льёт, и далеко не из-за боли. Он корил себя в голове за то, что заставил любимого, близкого и родного человека волноваться за него, помогать ему. Кажется, в мыслях, коих и так было слишком много, пролетает чужое, мимолетное «ты слабый, даже умереть не смог», а за этим и «боже, да он тебя не любит, а сейчас вообще в психушку сдаст и слушать не будет», потом «какой же ты конченый» и это все добивает окончательно. Он начинает рыдать новой волной, хотя казалось что слез не осталось. На это Руслан кладет руку на его щеку, поглаживая ее осторожно, в глаза смотрит, кажется, не моргая даже. ‎ ‎      — Я тя, — Даня задыхается от сбитого дыхания, останавливается чтобы вздохнуть глубоко, но выходит рвано, голос дрожит ужасно. — лю, сильно. Прости. ‎ ‎      — Дань, я тебя тоже, — у Руслана будто все силы забирают, но он держится. — только подожди, прошу, — последнее он уже почти шепотом просит. Сдерживать эмоции уже не получается, он чувствует как по щекам слезы потекли. — ну что же ты натворил, пиздец.. Все хорошо будет, надо просто собраться, встать, Дань, давай, солнечный мой мальчик, пожалуйста, — устало в лоб целует, руку с щеки на волосы убирает, пряди рыжие перебирая. ‎       ‎У Данилы уже слезы закончились, он только носом шмыгает, трясется весь, медленно руками обвивает и лицом в плечо жмется, не думая о том, что футболку чужую пачкает, что слабость проявляет. Ни о чем вообще не думает. Все мысли за секунду исчезают, оставляя Даню только наедине с Русланом. ‎       ‎Казалось бы — прошло пару минут недо «реанимации», а усталость уже почти с ног Тушенцова сбивала, при том что он полчаса назад был энергичней почти всех живых. Ощущения будто он строителем работал не покладая рук пару дней, без перерыва, а не просто пришел домой. ‎       ‎— Все, Дань, надо в больку съездить, давай, — Тушенцов волосы ерошит, а рыжий не отвечает. — вставай, родной. ‎       ‎Ответа не последовало и через несколько секунд. ‎       ‎— Дань? — шатен за плечи немного трясет, а потом замечает что грудная клетка медленнее обычного поднимается.       ‎Страх. Тело парализует. ‎       ‎Следущий час как в тумане: звонок в скорую — бригада в квартиру заходит — машина скорой помощи — больница — говорят, что реанимация — звонок матери Дани — слезы. Много слез. И родительницы, и Руслана. Последний сидит прямо в коридоре, возле палаты где сейчас лежит его Данечка, его личный лучик солнца, светящий даже ночью, а он даже не знает что с ним. Единственное что знает — ошибся чуть-чуть когда перевязывал, но все равно спас. ‎

***

‎      Увидеть Даню Руслан смог только через неделю. Было тяжело смотреть на любимого человека: бледный, под капельницей, глаза стеклянные. Он даже не сразу заметил зашедшего Руслана, ведь в потолок смотрел. ‎ ‎      — Даня? — Кашин поворачивает голову на голос, сразу же отворачивается обратно, губы сжимает в полосочку. — как ты? и.. прости, но что это было? Я волновался. ‎       ‎Спустя пару секунд, когда Руслан сел на стул рядом с кроватью, Даня поворачивается и смотрит на него с недоверием. ‎ ‎      — Я думал что тебе не нужен стал. Просто ты игнорить меня стал, дома реже появляешься, да и на меня проблемы навалились резко. Я чувствую себя виноватым. ‎ ‎      — Ты не виноват. Я не имею права даже оправдываться, но хочу что бы ты знал, я тебя люблю. Не появлялся потому что кроме альбома подарок тебе готовил, но с ним вышла проблема, поэтому я не смогу тебе его вручить. ‎      — Понятно. ‎       ‎Повисла натянутая тишина. Они просто смотрели друг другу в глаза, оба виновато и грустно. Неловко. Руслан спустя пару минут уже начал вставать что бы уйти, но Даня протянул руку, без звука губами двигает, а после руку обратно убирает и прокрашивается. Тушенцов сел обратно. ‎       ‎— Руслан, а ты точно меня любишь? — тихо спрашивает Кашин спустя пару секунд, отводя взгляд. ‎‎      — Точно. При чем сильно-сильно, веришь? ‎ ‎Опять тишина, и опять натянутая. Немного подумав Даня кивает.       — Не причиняй себе вреда в любом виде, пожалуйста. Ты не только себе вред причиняешь, но и мне, буквально разрушаешь по кусочкам медленно. А, и еще, можешь быть уверенным что я тебе никогда не изменю. Но я не знаю чем тебе клясться, — нерешительно говорит Тушенцов, на что Даня грустно улыбается       — Верю. ‎

***

      Чудом избежав психиатрической больницы Даня вышел домой спустя месяц после того, как его положили. Они долго разговаривали на эту тему с Русланом, проговаривая все траблы и ища способы как их можно решить. Первый месяц Руслан побаивался оставлять Даню одного, а потом еще и следил за его питанием, ведь заметил что Кашин не ел ничего периодами.       Вместе они смогли пережить все, теперь и переезд. Они переехали спустя пару недель после ситуации, и теперь живут прекрасно ведь уверены, что такого больше не повторится, а если и рецидив произойдет, то они его вместе смогут пережить. По крайней мере так кажется.       Они — любят. И теперь без всяких секретов и недоговоров друг другу.