Клубника в октябре

Ночь. Октябрьская ночь невероятно хороша именно в русской деревенской глубинке, средь многочисленных, богатых и не очень поместий, вдали от городской суеты, близ леса и поля. Листья облетают с истощенных деревьев желто-рыже-алым вихрем, и тогда все березы, дубы, ясени и ивы теряют свой богатый и яркий наряд до следующей весны. Они, словно кокетливые дамы, светские красавицы, любительницы пышных балов, с избирательностью относятся к своему гардеробу, каждый год заказывая природе платье покраше, поинтереснее, поэлегантнее. Полночь. Луна только выглянула из-за облаков, словно луч света прорезал непроглядную мглу и залил своим загадочным сиянием все поместье молодого Ленского. Не было ни одного источника, который мог бы освещать безлюдную дорогу, так что запоздалому, заблудшему в мрачной ночи путнику оставалось бы надеяться лишь на себя, да на то, что окажется хоть единый, не спящий в такой поздний час помещик, али какой другой добрый человек, пусть даже и крестьянин. Кровать слегка скрипнула. Владимир уселся на мягкой постели и зевнул. Легкая сонливость немного кружила голову, но провалиться в желанную дремоту совсем не получалось, будто чего-то не хватало. Он постарался размять онемевшую кисть руки, начав вертеть ею, чуть морщась от боли. Так было на сердце неспокойно, так неоднозначно, что хоть вставай и беги, куда глаза глядят. Худая бледная ладонь с тонкими подрагивающими пальцами осторожно легла на слегка выпирающий живот, в ответ на что сразу последовало лёгкое шевеление - казалось, ребёнок чувствовал беспокойство родителя и тоже волновался. - Тише, тише, не бойся... - едва слышно прошептал поэт, и теплая улыбка, наполненная такой необычайной нежностью, тронула его розоватые губы. Взгляд проскользнул по мрачной комнате и остановился на окне - единственном источнике слабого тусклого света. Ни души на дворе, ни звука, ни шороха, одна лишь луна - бледная, задумчивая, поэтичная, словно сам Ленский. И такая тишина вокруг, что никто и ничто не смеет нарушить её: ни птица отдаленным в глуши хлопаньем крыл, ни мышь быстрыми шагами в подполе, ни сверчки своими стрекочущими полуночными песнями. Тишина... Умиротворение... Ночь... Только изредка чарующее безмолвие прерывает еле уловимое биение крошечного сердечка еще не рождённого малыша - самого родного и близкого существа молодого поэта. От одной только мысли, что там, внутри, все хорошо, волнение Ленского постепенно успокаивается, но все же остаётся одно-единственное сомнение, одно-единственное чувство, что все ещё не дает ему покоя, не дает уснуть протяжным и безмятежным сном - чего-то определенно не хватает. Онегин спит рядышком, на одной кровати с Ленским, и тихонько посапывает во сне. Казалось бы, вот у кого, а у Евгения точно нет причины пробуждаться в столь поздний час. Но всё же есть такая неведомая сила, способная вывести повесу из царства Морфея хоть в двенадцать, а то и в три часа ночи, когда даже те единицы живности, бодрствующей днем, но ещё не погруженные в сладостную дремоту, уже все уходят на ночной покой, и лишь совы да летучие мыши рыщут по лесу в поисках пропитания. Неизвестно, что же заставило Онегина отречься от блаженного отдыха: то ли чувство холода, оттого, что Владимир во сне опять перетянул все одеяло на себя, то ли отсутствие самого Ленского в его ласковых объятиях, то ли ещё что-то. Евгений, едва жмурясь, неспешно открывает глаза, простирая сонный потревоженный взор во мрачную тьму, и, заметив чуть колышущиеся, слегка потрепанные, но все же замечательные и прелестные смоляные кудри поэта, окончательно пробуждается, протирая глаза, и взволнованно спрашивает ещё не совсем отошедшим от дремоты голосом: - Дорогой, ты чего не спишь? Что случилось? Что-то болит? - Онегин с тревогой приложил свою тёплую ладонь к животу Ленского, взглянув в лицо юноше, стараясь заметить там причину бессонницы, но взор Владимира был спокоен и невозмутим. - Спасибо за заботу, но у меня ничего не болит, правда... - отвечает Ленский и чуть улыбается. Для Евгения эта слабая, но такая искренняя, едва заметная улыбка дороже всех земных благ, что ни одно сокровище мира, ни бриллианты, ни изумруды, ни сапфиры не могут сравниться с этим тёплым и родным выражением лица такого близкого и ценного для Онегина человека, как он, Владимир Ленский. - Но знаешь, мне чего-то очень-очень сильно хочется... Евгений насторожился. В последнее время у его возлюбленного было множество необычных и, мягко говоря, странных капризов. То ему хотелось малинового варенья, то ананаса, то овощного рагу, а то и всего вместе и одновременно. Конечно, это было вполне нормально, учитывая его нынешнее интересное положение, но всё равно Онегину частенько приходилось попотеть ради исполнения таких своеобразных желаний Владимира, ведь отказать он не мог - тут же бы начались обиды и слёзы, а обижать такого чудесного человека ой как не хотелось. - Чего тебе хочется, милый? - тихо спросил Евгений, продолжая осторожно поглаживать плодный животик поэта, тонкими пальцами нежно обводя его по чувствительной окружности пупка. Ленский немного поджал худые бледные ноги, а после мечтательно задумался на мгновение. - Хочется чего-то такого... Сочного и сладкого... Что напоминало бы о лете... - он многозначительно улыбнулся. - Может быть, варенья из малины? Или молочного коктейля? Чего же ты хочешь? Только скажи - я всё исполню, честное слово. Владимир кивнул, а после тихо добавил: - Знаешь, мне что-то очень захотелось клубники со сливками. Помнишь? Мы летом любили так угощаться... - юноша прижал ладонь к груди. - Так уж душа просит... Онегин чуть не потерял дар речи от изумления. Он постарался как можно мягче донести до поэта, что выполнение его желания сейчас невозможно. - Ну дорогой, пойми, ныне уже октябрь, поздняя осень, клубника нигде не рас... - но тут же осёкся, заметив потускневший и грустный взгляд любезного друга. - Знаю... - тихим шёпотом перебил его Ленский и едва сдержал накатившую на глаза слезу. Евгений не мог спокойно взирать на печаль и тоску так пламенно любимого им человека. Он слегка приподнял край его ночной рубашки, вновь приложив ладонь к теперь обнажённому, тёплому, как у щенка, округлившемуся животу, и тут же почувствовал под пальцами обиженные толчки трепыхавшегося от негодования младенца. Онегин поднял глаза на Владимира - тот всё ещё сидел, отвернувшись, и никак не отвечал на прикосновения, лишь изредка тяжело вздыхал. Евгений ласково поцеловал на прощание пузико юноши, после поднялся с постели, отчего старые пружины протяжно завыли, и начал одеваться. - Ты куда? - всполошился поэт, уже позабыв об обиде. - За клубникой... - коротко, но ясно выразился повеса, продолжая застёгивать пуговицы сюртука. - Но... Ты же сам сказал, что клубника сейчас не растёт! - едва было успел вставить Ленский, но Онегин возразил: - Знаю. Но я найду её. Где угодно, только для тебя... - проронив эти последние слова, он позвал слугу и велел срочно готовить карету. Через пару минут уже собранный экипаж выехал со двора, сопровождаемый цокотом копыт разбуженных лошадей и редкими возгласами уставшего ямщика. - Я буду ждать тебя... - тихо промолвил Владимир, пока повозка не скрылась из виду. - Столько, сколько нужно...

***

Наскоро загруженная бричка рассекала пыльную безлюдную дорогу, нарушая доселе звенящую безмолвием ночную тишину. Не сбиться с начертанного пути помогал лишь один свет луны, сиявшей ныне особенно ярко, будто сама природа желала помочь позднему путнику, отправленному в дальний маршрут порывом любви. Изредка слышалось недовольное ржание потревоженных, подгоняемых криками возницы коней, которые вместо того, чтобы мирно дремать в стойле, вынуждены тащить тяжкую карету по ухабам и рытвинам лишь потому, что близкий друг молодого барина вдруг возжелал клубники среди ночи. А Ленский остался в спальне и всё глядел в окно, провожая взглядом отдалявшуюся и постепенно исчезающую во мгле повозку, пока та окончательно не скрылась за поворотом, растворившись в потёмках, и настала тишина. Умолк топот лошадиных копыт, возгласы кучера, скрип давно не смазываемых колёс. Всё стихло. И вновь безмолвие, умиротворение, ночь. Поэт осторожно приложил ладонь к животу - внутри всё просто сводило от голода, а дитя шевелилось лишь изредка, то ли от усталости, то ли оттого, что тоже не намеревалось прерывать благоговейное молчание. Владимир аккуратно, почти беззвучно пробрался на кровать, улёгся, отчего пружины слегка взвыли, и такая неведомая тоска овладела им, что сердце болезненно сжалось в спазме. Тоска от одиночества, оттого, что Онегин не рядом, а где-то там, далеко, а он, Ленский, совсем один, ночью, когда особенно хочется заботы и ласки. Он прилёг на место, где обычно спал Евгений - всё ещё теплое, оно так и дышало им, будто каждый миллиметр был пропитан его душой, а вместе с тем и его особенным, индивидуальным ароматом, сочетающим в себе нотки дорогого парфюма, красного вина, но главное - некий дух той самой дворянской роскоши, какой обладает только самый состоятельный и богатый человек - именно у Онегина эта пышность не была пустой, бессмысленной - наоборот, в ней ощущалось что-то родное, светлое и доброе, что пробуждало в Ленском самые сокровенные и высокие чувства. Владимир прижимается к подушке любимого, будто чувствуя его присутствие, но стоит только открыть глаза, как милый образ тут же пропадает, растворяясь во мгле, и на смену ему вновь приходит страх, отчаяние и одиночество. "Ну зачем, зачем же я вдруг отправил его за этой клубникой?! - в мыслях корит себя несчастный поэт, но тут же осекается, - Но ведь действительно очень хочется...", и, словно подтверждая эти мысли, в утробе ворочается крошечный комочек. На глаза Ленского наворачиваются слёзы, которые он уже не в силах сдерживать. Ладонями обхватывает живот, стараясь защитить и успокоить своего расстроенного малыша: - Тише, тише, не нужно волноваться... - шепчет он с трепетом. - Папа скоро вернётся... Мой бедненький ангелочек... И вновь горячие болезненные капли стекают по лицу, но уже по другой причине. Воспоминания о прошлой беременности, окончившейся выкидышем, не давали покоя его сознанию. В памяти всё всплывали моменты боли, утраты зарождавшейся жизни, которую он не смог, не сумел защитить. Так тяжело и горько было осознавать, что совсем маленький зародыш был отторгнут его собственным организмом, что крошечный ребёночек, которого он уже несказанно любил, погиб, так и не успев родиться. Может, кто-то и скажет, что плод на сроке месяца - всего лишь пучок клеток, но для Ленского это уже тогда был живой человечек. Может, от самого Владимира тогда и не зависела эта трагедия, но вину он чувствовал свою, ведь это он должен был выносить и родить этого малыша, именно он, а не кто-то другой, но не смог, не справился, и сердце болезненно разрывается от одной только мысли. А ныне юный поэт вновь в ожидании своего крохотного чуда. Вся та любовь и нежность, что он не успел дать своему первому малютке, увеличилась во множество раз и теперь направлена новому младенцу, новой надежде на счастье. А вдруг всё повторится снова? Вдруг Ленский опять потеряет его? И душа болит, терзается и страдает, а плач всё не прекращается, усиливаясь с каждым мгновением. Нет, тогда уж он точно не вынесет такого удара... Его хрупкая, трепетная мечта не должна быть разрушена, не должна быть убита, ведь он так желал, так хотел этого ребёнка, что беспрекословно выполнял все предписания доктора, лишь бы не навредить собственному потомству. Иногда возникал лёгкий порыв выпить бокал французского вина или закусить чем-нибудь жирным, но Владимир тут же подавлял в себе эти пошлые и низкие прихоти, ибо это очень вредно, особенно для малыша. Старался не засиживаться допоздна, даже если стихи так и лились на бумагу в вихре вдохновения, никогда не переохлаждался, пусть даже на пару минут выскочив на улицу в одной исподнице. И это всё только ради него - их с Онегиным ребёнка. И так хочется его защитить от всех невзгод, от всех бед, что Ленский порой и о себе забывает. Но что, если и в этот раз всё сложится трагично? Ведь простой человек смертен и вовсе не всемогущ... А может, у него со здоровьем какие-либо проблемы, способные забрать маленькую жизнь, заключённую в крошечном сердечке? И несчастный поэт обливается слезами от собственной беспомощности, оттого, что он может быть абсолютно бессилен перед лицом возможной опасности, а какой он тогда родитель, коли не сможет защитить своё же дитя? Длинные смоляные кудри разметались по взмокшей от слёз подушке, тело содрогается от тревоги за такое неопределённое будущее, белоснежная рубашка немного натянута на животе, обхваченном худыми бледными ладонями, слышны тихие печальные всхлипы, будто человек, переживший тяжкое горе, скорбит по своей нелёгкой судьбе. Погода тем временем значительно изменилась, лунный свет омрачили тучи, начал накрапывать мелкий холодный дождь. Осень вступала в свои права постепенно, не спеша, как чума, принесённая в город лишь одною крысой, поражает огромные толпы людей. Тем временем доктор Борменталь только завершил работу. Аккуратно сложив бумаги на столе, он взял зажжённый подсвечник и по коридору направился в комнату, беззвучно ступая, дабы не скрипеть половицами, но, к своему неожиданному удивлению, уловил едва слышные стенания и стоны, доносившиеся из спальни молодого Ленского. Врач прислушался - это были точно не вздохи страсти, ибо Владимир всегда вёл себя тихо, почти неслышно, даже в такие акты не позволяя себе излишнего шума, ну а сейчас и подавно - юноша ныне на приличном сроке, какая уж там близость. Нет, это явно что-то другое... Доктор тихонько приоткрыл тяжёлую дубовую дверь, отчего раздался приглушённый лязг проржавевших петель, забытых человеком рабов времени, уж давно не ощущавших на себе не только малого ухода, но даже и крошечной капли смазочного масла, в отместку за что и вечно жаловались, будучи потревоженными любым, пусть даже самым незначительным воздействием враждебного им мироздания. Из-за кромешной мглы блуждающий взгляд лекаря не сразу разглядел подрагивающий на кровати тёмный силуэт, но после, когда глаза хоть немного привыкли к огню пылавших свечей, Борменталь заметил безутешного поэта, тихо рыдавшего на постели. - Владимир? - медик будто попросил разрешения на вход. - Владимир, что случилось? Что же Вы так плачете? Болит что-то? Врач не на шутку испугался, ибо пациент не обращал на него никакого внимания, продолжая лить слёзы, прижимая бледные дрожащие ладони к своему болезненному животу. - Владимир, что случилось? - доктор торопливо и взволнованно подошёл к кровати, поставив подсвечник на тумбочку, присел на край чуть помятой постели. - У Вас живот болит? Ленский помотал головой, едва повернувшись к Борменталю, и только тогда врач сумел рассмотреть заплаканное лицо несчастного. Кудряшки совсем свалялись от влаги и упали на красные, опухшие от слёз глаза густыми эбеновыми зарослями, пугливый и печальный взгляд проникал в самую душу смотрящего, сжатые в тонкую розовую полоску губы дрожали, словно от обиды, кукольно-бледные щёки блестели, как лакированные. Доктора охватила такая жалость по отношению к юноше, так хотелось утешить его, успокоить, уберечь. За те шесть месяцев, что медик провёл в усадьбе молодого поэта, он уже настолько привык к нему, настолько полюбил его присутствие, что видеть его грусть и боль становилось Ивану Арнольдовичу всё тяжелее. Он осторожно положил руку на бедро Ленского. - Почему же Вы плачете, дорогой мой? - Б-бою-ю-юсь... - захлёбываясь в слезах, еле пролепетал тот, всё ещё не отнимая ладоней от подрагивающего от частого дыхания живота. - П-потеря-я-ять... Стра-а-ашно-о!.. Доктор кивает, понимая волнения юноши. Он был с ним во время той самой утраты и сам переживал, хоть и не подавал виду. "Бедный мальчик, - пронеслось в мыслях Борменталя, - такое горе перенёс, что всё ещё оправиться не может...". - Ну хотите, я Вас осмотрю? Чтобы убедиться, что всё в норме? - врач осторожно поглаживает бок Владимира, стараясь успокоить. - Хотите? Плач потихоньку утихает, Ленский вытирает красные от слёз глаза широким рукавом ночной рубахи, глядит на доктора с робким интересом и медленно неуверенно кивает: "Хочу...". - Вот и отлично. Давайте, ложитесь ко мне поближе, поднимайте рубашку и ничего не бойтесь... - ласково шепчет Иван Арнольдович, обливая руки спиртом из банки, подготавливаясь к осмотру. Поэт ёрзает, не спеша двигаясь ближе к врачу, а после аккуратно берётся хрупкими тонкими пальчиками за край своей хлопковой сорочки и доверчиво задирает вверх, до самой шеи. Обнажённое тело Владимира восхитительно, подобное телу Венеры, богини красоты и плодородия. Белоснежная фарфоровая кожа будто покрыта сверкающей в тёплом сиянии свечей тончайшей перламутровой глазурью, отчего так и хочется прикоснуться к ней, но едва сдерживаешься, боясь навредить, как порою замечаешь чудесные крылья бабочки и на расстоянии любуешься этой такой поразительной неприкосновенной красотой. Тело ни одной девушки не могло бы даже близко сравниться с телом молодого Ленского, обладающим такой безупречной изящностью, чистотой, оно было подобно хрупкому, ещё не распустившемуся на утренней заре цветку, таящему в себе что-то поистине прекрасное, может даже главный секрет всего мироздания, маленькую вселенную, уж пятый месяц обитающую подле горячего и трепетного сердца юноши. Округлый, аккуратно выпирающий животик весьма симпатично смотрелся на худом стройном стане, привлекая взор своею поразительной гладкостью и очаровательной выпуклостью, а натянутая, обрамлявшая слегка выделяющийся пупок чувствительная кожица чуть порозовела от прохлады воздуха, покрывшись лёгкими мурашками. Доныне грудь поэта была плоской и совсем не примечательной, после медленно пошла в рост, теперь же представляла собой приятное и завораживающее зрелище. Она была идеального размера, не большая, но и не слишком маленькая, будто перси прекрасной юной нимфы, музы, покровительницы творчества и искусства. Чуть пухлые, налитые молоком, они так и манили коснуться их, погладить с осторожностью потемневшие диски ареол, сочные, словно спелые плоды, призывно торчащие вверх ярко-алые вишенки немного уплотнённых опухших сосков, изредка сочащихся прозрачной белёсой влагой, так и желающих ласки. Доктор никак не мог оторвать глаз от такого необычайно гармоничного вида своего миловидного пациента. Конечно, за всю врачебную практику Борменталь повидал немало обнажённых беременных тел, но тело Владимира показалось ему совершенно другим, невообразимым и безупречным. Его нагота не содержала в себе ни грамма пошлости, а скорее всего походила на произведение искусства самого Бога-творца, что и близко не имело ничего общего с безобразной и бесформенной плотью крестьянских баб, городских профурсеток, вечно недовольных жизнью светских женщин... Нет, Ленский и его тело - это абсолютно другое, это прелесть, это чудо, это восторг, коего удостаивается далеко не каждый. - Ну что же, тогда начнём... - завороженно протянул врач и приступил к осмотру. Тёплые ладони едва коснулись молочно-белой кожи груди, гладкой и нежной, словно шёлк или атлас, хотя нет - она напоминала лепестки роз, таких свежих и юных, только-только распустившихся, умытых капельками утренней росы. Осторожно, почти незаметно, врач огладил окружность, большими пальцами аккуратно надавил на яркие бусинки сосков, чуть массируя. Владимир глядел на медика такими грустными и печальными глазами, будто ожидал чего-то плохого, будто что-то не так. Доктор продолжал бережно водить круговыми движениями по твёрдым розовым бугоркам и делал это с такой любовью, с такой необычайной плавностью, что тревога юноши-поэта постепенно угасала и сменялась спокойствием, умиротворением и огромнейшим доверием к Борменталю, который всей душой отдаётся своему поистине святому врачебному делу. - Так, здесь всё замечательно, не беспокойтесь, - заверил врач с приятной улыбкой, переводя взгляд на живот Ленского. - Ого, большой уже... - и, приложив ладонь к самому низу, тут же почувствовал вялое и сонное сердцебиение, и под рукою устало зашевелился разбуженный младенец. - Спал, наверное, а мы его тут, маленького, разбудили... - слегка улыбнулся доктор, всё ещё поглаживая. - Ничего, сейчас посмотрим и оставим тебя в покое... Доктор переместился выше и начал массажными движениями ощупывать чувствительный животик Владимира по его мягким краям, словно создавая некое защитное поле для ребёнка внутри. Руки Борменталя были чуткими и заботливыми, своими действиями они будто гипнотически влияли на мозг и сознание пациента, заставляя того забыть о своих тревогах и страхах, погрузиться в умиротворение и спокойствие. Даже малыш притих, ощущая ласковые прикосновения любящих ладоней врача. Изящные пальцы осторожно обводили чуть румяную тонкую кожицу, слегка поглаживали немного выпирающий пупок... Ленский смотрел своим печальным взглядом в самую душу медика. - Ну что там? - еле промолвил юноша грустным увядшим голосом. - Что там, доктор? - Всё в порядке, Вам незачем волноваться. Ребёнок чувствует себя отлично, развивается правильно, никаких отклонений нет, так что не переживайте, всё просто замечательно... - доктор опустил рубашку Владимира, прикрывая тканью обнажённое тельце, и улыбнулся. Поэт устало присел на кровати, ощущая небольшую вялость, красные отёкшие глаза всё ещё слезились после недавнего плача. Борменталь заметил это и, раскрыв навстречу Ленскому объятия, позвал его: - Иди сюда. Тот сразу же метнулся к врачу, чувствуя, как вновь становится тяжелее дышать от внезапно накативших предательских слёз. Тихонько всхлипывая, он вжался в грудь медика, словно маленький напуганный щеночек, встретившийся с хозяином после долгой разлуки. Доктор с нежностью обнял хрупкое содрогающееся тело юноши, поглаживал по голове, зарываясь пальцами в густые мягкие кудряшки. - Ну чего же ты расплакался, бедненький? Опять расстроил своего малыша... - Борменталь осторожными круговыми движениями ласково водит ладонью по округлому животу Владимира, пока беспомощный кроха слабо бьётся внутри. - В чём же дело, дорогой? - Я-я всп-п-помнил... - захлёбываясь, начал тот, не в силах совладать с эмоциями. - С-стра-а-ашный к-кошма-ар... - Ах, вон оно что... А что за кошмар? Что тебе приснилось? - Будто бы н-на м-меня нап-п-пали... - только начал, как горечь, подобно коварной змее, сжала, задушила связки, и живой водопад хлынул ручьём по бледным щекам, отчего врач тут же вытянул из кармана своего пиджака аккуратно сложенный белоснежный платочек и бережно утёр заплаканные глазки пациента, после тот, немножечко успокоившись и переведя учащённое дыхание, тяжело вздохнул и продолжил: - И п-пырн-нули н-ножом... П-прямо в ж-живот... - и снова зашёлся в безудержном рыдании. - Ну тише, тише... - Борменталь терпеливо старался успокоить бедняжку. Ему так хотелось защитить юношу, укрыть от всего мира, от всех кошмаров, что он сам не заметил, как усадил того себе на колени, обнял покрепче и начал осторожно покачивать в своих объятьях, словно маленького ребёнка. Он полностью понимал поэта и сочувствовал ему. Конечно, ведь из-за гормонов его настроение скачет по любому, даже самому, казалось бы, незначительному поводу, а тут ещё страхи, волнения... - Владимир, не волнуйтесь, это всего лишь жуткий сон, ничего общего с реальностью он не имеет... - А в-вдруг... В-вдруг это п-предсказан-ние, что я в-вновь его п-потеряю? – в ужасе шепнул Ленский, бледнея. - Глупости говорите. Мы, учёные, во всякие там предсказания не верим. Вы просто очень сильно перенервничали, вот во сне Вам и привиделся кошмар, основанный исключительно на эмоциях и мыслях, так что бояться совершенно нечего. А дитя в полной безопасности, пока находится под Вашей надёжной защитой. - врач улыбнулся, продолжая покачивать юношу. Поэт постепенно утих, слёзы медленно высыхали на лице, с которого наконец начала сходить болезненная маска бледности и заменялась лёгким здоровым румянцем. Вскоре Владимир выбрался из любвеобильных объятий доктора и присел рядом на кровати, уютно прижавшись к его тёплому боку. - Знаете, доктор, - сказал Ленский, уже почти успокоившись, только голос его слегка подрагивал. - Я же ведь не за себя переживаю... - хрупкая ладонь обхватила выдающийся живот, приложив тонкие пальцы чуть ниже пупка, где прощупывалось сердцебиение. - А за него... Он же такой крошечный, беспомощный... Кто, если не я, позаботится о нём? - он вытер глаза рукавом и продолжил: - Может, это звучит слишком романтично и сентиментально, но я так его люблю, хоть он ещё даже не родился, но всё же... Губы сидящего рядом медика тронула приятная, едва заметная улыбка. - Это абсолютно нормально - чувствовать привязанность к своему ребёнку. Вы же, как-никак, будущая мама... - доктор улыбнулся, будто шутя, а поэт смущенно покраснел, опустив глаза. - Да, это так... - Владимир лукаво взглянул на врача, уже почти позабыв о своих страхах и волнениях, но тут его взор упал на прикроватную тумбочку, где тёплый огонь свечей отчётливо освещал небольшую картину в рамке - их с Онегиным портрет. Он был написан ещё в июле, а с тех пор украшал спальню влюблённых. Они стояли на фоне реки, окружённой цветущим, залитым летним солнцем лугом, где живым разноцветным ковром пестрело бесчисленное множество цветов: алых маков, небесно-голубых незабудок, жёлтых пушистых одуванчиков, простеньких белоснежных ромашек. Одной рукой Евгений ласково обнимал юношу за плечо, вторая же ладонь покоилась на совсем ещё маленьком и незаметном животике друга, где соединялась с хрупкими пальцами молодого Ленского. Они стояли такие счастливые, такие любящие, что казалось, согретая девственным огнём любви душа каждого из них была наполнена лишь друг другом и ничем больше. Будто нет всего мира вокруг, а есть только они - Евгений Онегин и Владимир Ленский. Последовал тихий тяжёлый вздох. Без любимого на душе было так холодно, печально и тоскливо, что только одна туманная мысль едва шевелилась в мозгу: "Ну где же он? Ну когда же он вернётся?". - Скучаешь по Онегину? - доктор заметил приунывшего юношу, грустно и понуро склонившего набок голову. Тот кивнул, едва удерживаясь, чтобы не расплакаться в третий раз. - Не волнуйся, он скоро придёт, - одни эти спокойные слова и уверенный взгляд Борменталя вселяли в сознание безутешного поэта великую надежду и глубокое безграничное доверие. Он поднял взор своих чистых невинных глаз на медика, будто желая повторно убедиться, что тот говорит правду, и получил в ответ ещё один утвердительный кивок. Ленский облегчённо выдохнул, слегка успокоившись, аккуратно заправил за ухо выбившуюся прядку вьющихся чёрных волос, поправил рубашку. Его ночная сорочка была такой длины, что едва доходила до бёдер, пышные рукава и украшавший воротник бант добавляли умеренного объёма, будто маскируя все "недостатки" его тела, которые можно было называть "изъянами" лишь условно, на самом же деле они прекрасно смотрелись на изменившейся фигуре Владимира - округлившийся живот, чуть пополневшие груди идеально подчёркивали его природную очаровательность и чувственность. Поэт, немного поёживаясь и подрагивая от прохлады, поджал под себя бледные, худые, как у жеребёнка, босые озябшие ноги. - Замёрз? - доктор не мог оставить без внимания даже такую, казалось бы, мелочь. Юноше сейчас переохлаждаться очень нежелательно, заболеет же. - Немножко... - Ленский шмыгнул носом, что тут же заставило врача насторожиться. - Давай сюда ножки, погреть тебя надобно, - и, когда тот в ответ, повторно блеснув сапфирными искорками глаз, вытянул свои стройные дрожащие лапки, Борменталь аккуратно взял в руки одну хрупкую ступню и начал, не спеша, массажными движениями растирать холодную кожу, стараясь согреть. Он с осторожностью разминал каждый тоненький пальчик, каждую клеточку с такой любовью, что Владимир замер, внимательным пытливым взглядом завороженно наблюдая за всеми действиями опытного медика, словно за каким-то необычайным представлением, не решаясь нарушить благоговейное молчание. - Так, всё, а теперь погоди-ка немного, я сейчас вернусь… - доктор спешно поднялся с постели и быстрым шагом тут же направился к выходу из комнаты, слегка постукивая по деревянному полу каблуками лакированных туфель, пока сам не скрылся в дверном проёме. Когда спустя несколько минут врач вновь показался в дверях спальни, всё так же почти неслышно ступая, в руках он нёс что-то белое и пушистое, что тут же приковало к себе всё внимание молодого Ленского, тихо съёжившегося на кровати, насколько это было возможно из-за округлившегося живота, дабы не растерять столь ценное и нужное ему ныне тепло. Из густых зарослей угольно-чёрных кудрей блеснула пара небесно-голубых, словно соцветия васильков и незабудок, настороженных и заинтересованных зрачков, в упор смотрящих на Борменталя игриво-любопытным взглядом, пока тот не уселся рядышком и сам не встретился с таким чистым и лучезарным взором. Он с любовью протянул поэту скромный, но такой милый и важный подарок – вязанные шерстяные носки, которые смастерил на досуге. Владимир знал, что помимо основной медицинской работы Иван Арнольдович имел увлечение – его часто можно было заметить сидящим в кресле в окружении клубков пряжи и со спицами в руках, а порою и сам Ленский был не прочь немного поучиться у доктора такому необычному и изящному искусству. - Держи, это тебе… - тихо сказал врач, пока юноша с нежностью и трепетом ощупывал мягкую и пушистую, словно облачко, шерсть незамысловатого элемента одежды. – Я подумал, что тебе обязательно нужна пара тёплых носочков, а то холодает, зима впереди, а ты всё мёрзнешь… Поэт с преданной благодарностью заглянул чуть ли не в самую душу медика, а после еле слышно прошептал: - Иван Арнольдович… - голос его дрожал. – Спасибо Вам огромное, честно… Право же, я даже не думаю, что Вам стоило так утруждаться из-за меня… - но доктор деликатно перебил его. - Владимир, Вы прекрасный человек. Ради Вашего благополучия не жаль ничего, в том числе и пары уютных вечеров со спицами и пряжей. Мне это занятие доставляет лишь удовольствие, а в особенности то, что делаю я это для Вас, для такого очаровательного и милого создания, учтите это… - губы Борменталя тронула приятная и тёплая улыбка, а юный мечтатель в ответ лишь смущённо зарделся, с немой благодарностью стыдливо опустив взгляд, едва заметно кивнул, пряча лицо в зарослях пышных кудряшек. Им неожиданно овладело непреодолимое желание поскорее надеть новые носки, дабы наконец избавиться от противного, леденящего душу и тело и насквозь пронзающего худые озябшие ноги ощущения неприятного и чуждого ему сейчас холода, который в нынешнем его положении чувствовался особенно сильно. Ленский подался вперёд, изо всех сил пытаясь дотянуться до ступни, что не слишком представлялось возможным из-за мешающего и довольно-таки плотного живота, но поэт, явно не желая мириться с собственной беспомощностью, всё продолжал пустые и безрезультатные попытки. Извиваясь, упорно старался коснуться хотя бы пальцев, пыхтел и кряхтел, даже не замечая взмокших от пота и прилипших ко лбу волос, комьями свисавших с головы и мешавших видеть. Наконец, весь красный и утомлённый от усердия и натуги, юноша оставил своё невыполнимое и тяжёлое дело и, усевшись на кровати, весь обмяк и прерывисто дышал, будто ему не хватало воздуха. Грустные и почти молящие глаза светлым и чистым взором глянули на доктора так, что сердце медика дрогнуло. Он всё понял без слов. - Помочь? – тихо предложил Иван Арнольдович, в ответ на что тут же последовал робкий и неуверенный кивок. Врач с осторожностью взял одну худую и бледную ножку с едва порозовевшими от прохлады пальчиками и с заботливой любовью почти незаметно облачил в белый пушистый носочек. Эти незамысловатые, но такие приятные действия он проделал и со второй ступнёй Владимира. Тот всё никак не мог оторвать восторженных глаз от самих рук Борменталя. Они были такие изящные, аккуратные и чуткие, какие и должны быть у любого порядочного доктора. Всегда чистые и ухоженные, ладони Ивана Арнольдовича знали множество идеально отточенных и умелых движений, но вместе с тем в любое из них они вкладывали частичку благородной и добродетельной души молодого медика. - Готово, - врач легонько и ласково погладил поэта по щиколотке, чтобы хоть немножко успокоить всё ещё довольно сильные переживания романтика. - Спасибо… - едва ответил тот, поёживаясь. Всё-таки из одежды на нём была лишь тоненькая и короткая сорочка, чуть прикрывавшая бёдра и не слишком хорошо сохранявшая тепло, отчего лёгкий холодок октябрьской ночи всё же подирал слабое и уязвимое тело. Но даже такой, казалось бы, незначительной детали не удалось ускользнуть от внимательного и прыткого взгляда опытного Борменталя. Доктор всегда был невероятно отзывчив на чужую боль или неприятность, да даже на простое недомогание – тут же неравнодушно спешил на помощь. А что уж говорить о Ленском – он будто и был создан для блаженства, для ласк и поцелуев, для восторга и восхищения. Его и до беременности нередко хотелось обнять и защитить, а теперь и подавно, ибо ныне он нуждался в двойной заботе, которой его каждый день щедро одаривали и Онегин, и доктор Борменталь. Одно лишь представление о том, что очаровательный юноша хранит под сердцем маленький секрет, драгоценный плод любви, своё крошечное чудо, заставляло душу любого человека содрогнуться и полностью пропитаться нежностью к этому хрупкому и прекрасному созданию, доверчивому романтику, с таким трепетом проживавшего каждый момент счастливого периода ожидания. Пару месяцев назад каждое летнее утро Владимир проводил в своём любимом месте – цветочном поле, где он порой не спеша прогуливался непринуждённой и размеренной походкой, да такой лёгкой, будто плыл по воздуху, словно окрылённый ангел. Тонкими изящными пальцами едва касался ещё совсем не большого, но уже немного заметного животика, боясь спугнуть зародившуюся внутри жизнь, и на его тонких губах расцветала искренняя сияющая улыбка. Иногда и Евгений был не прочь составить компанию любимому, и тогда они вместе отдыхали в высокой, полной незатейливых, но таких разнообразных и пёстрых соцветий траве, наслаждаясь свежим воздухом и обществом друг друга. Онегин преданно лежал рядом с поэтом и с упоением гладил тёплую обнажённую кожу живота, покрывал бесчисленным множеством поцелуев, тихонько разговаривал с ещё не рождённым малышом, лаская, а сам Ленский отвечал на это лишь робкой, но милой улыбкой. Когда же они возвращались домой, счастливые и довольные, в душе доктора Борменталя разливалась неимоверная радость и какое-то необъяснимое, но такое родное тепло, а мысли становились легки и приятны. - Может, счастье каждого отдельно взятого человека состоит в благополучии ближнего? – раздумывал он, непроизвольно жуя кончик пера, заменявшего ему сигару. На время проживания в деревне он решил отречься от пагубной привычки, объясняя это тем, что дым, образующийся в процессе курения, может отразиться на здоровье окружающих врача людей, а в частности на Ленском и его будущем ребёнке. – Возможно, так и есть. Впрочем, я не философ… А с каким волнительным трепетом юноша-поэт ожидал первых ударов сердечка своего крохи, его первых движений и толчков под тонкой родительской кожей. И какой же восторг был написан на его лице, когда одним сентябрьским утром он отчётливо ощутил лёгкие шевеления под своею худой ладонью, приложенной к низу немного округлившегося животика. Таким окрылённым, с таким воодушевлённым и сияющим, словно тысяча солнц, взором Владимира ещё не видел никто… …Иван Арнольдович притянул к себе лежащее рядом одеяло и накинул его на хрупкие плечи мечтателя, бережно укутав, в ответ на что романтик тут же потянулся в любвеобильные объятия медика – в таком состоянии поздней осенней ночью ему невероятно сильно хотелось ласки, тепла, прижаться к кому-нибудь и просто поделиться своей любовью с близким человеком, а после посидеть вдвоём в молчании и умиротворении, завороженно прислушиваясь к восхитительному звучанию тишины, ведь на самом деле так много бывает людей, с которыми можно поговорить, но так мало, с которыми можно помолчать именно в такие моменты, когда слова только мешают понимать друг друга. Врач аккуратно обнял молодого Ленского, усадив к себе на колени и бережно и осторожно прижав к груди. Тот беспокойно заворочался, устраиваясь поудобнее, и уткнулся носом в одежду доктора, почти неслышно посапывая, а на его бледных щеках заиграл, забрезжил лёгкий румянец смущения. «Неужто заболел?» - молниеносно пролетела в голове Борменталя тревожная мысль. Тонкими губами он едва коснулся тёплого лба юноши, проверяя температуру. «Да нет, всё в порядке…» - подвёл утешительный итог, заботливо покачивая поэта, будто старался успокоить. Мелкий холодный дождь за окном постепенно перестал, не успев разразиться в безудержное рыдание природы, подобно тому, как исчезает остановленная в самом своём начале опасная болезнь, чтобы не превратиться в смертельную и жестокую эпидемию. Небесные вороные кони, именуемые тучами, разошлись, разбежались и пропали в полуночной мгле, уступив дорогу светлому и чистому, словно святой лик, серебряному диску красавицы-луны, вкруг которой разлилось угольно-чёрное, просто поражающее своей необъятной полнотой и величием небо, испещрённое бесчисленным количеством крошечных свечек-звёзд, таящих в себе несметные богатства: тайны, ещё не известные миру, истины, ещё не постигнутые человеком, нравственное великолепие, ещё не доступное пониманию общества. Владимир, тихо съёжившись в комочек, покорно лежал в тёплых объятьях Ивана Арнольдовича, посапывая в полудрёме. Длинные тёмные ресницы пышными веерами плотно закрывали усталые глаза мечтателя, отчего он выглядел таким маленьким и беззащитным, но вместе с тем таким божественно прекрасным, что на него было просто невозможно налюбоваться. Казалось, одно неловкое движение или даже грубое слово, и он, подобно живому хрустальному цветку, неминуемо переломится и увянет или тут же разлетится вдребезги. Под одеялом романтик изредка вяло поглаживал хрупкими пальцами свой мягонький и нежный животик, но малыш не отзывался, будто умолк, и совсем не шевелился. Ленский поймал себя на мысли, что ему невероятно сильно хочется больше ласки, заботы и внимания как к себе, так и к своему ещё не рождённому ребёнку. Он чуть отвернул края одеяла, словно проломив тесный и жаркий, но уютный кокон, приподнял рубашку ровно настолько, чтобы живот был полностью обнажён, немного поморщился от внезапно опалившей голую кожу прохлады, требовательно ухватил худую кисть медика и робко прижал к натянутому покрову, взглянул умоляющими очами, одним движением уст прошептав: - Погладите? Ну разве мог врач отказать такой скромной просьбе? Хотя ответ его был уж заранее предугадан, доктор так же беззвучно промолвил: - Конечно. Его душу пронзил внезапный, как гром среди ясного неба, прилив безудержной нежности, но вместе с тем огромнейшее чувство ответственности не столько от сложившейся ситуации, сколько оттого, что поэт, задумчивый мечтатель, юноша с невероятно трогательным и чутким сердцем, доверил ему, московскому медику Борменталю, самое ценное, самое дорогое, что у него есть: своё любимое дитя, крошечного младенца, ещё находящегося в его родительской утробе. И врач осознал, что готов сделать всё, чтобы с Владимиром и его малышом не произошло ничего плохого. Он обязан этого не допустить, и он не допустит этого. Заботливая и любящая ладонь бережно накрыла гладкую горячую кожу, защищая, и тут же ощутила отчётливые и будто бы радостные трепыхания зародыша. - Он узнаёт Ваши касания, - заметил Ленский, умильно склонив набок прелестную головку, - и уже любит Вас, Иван Арнольдович. Он же всё понимает? Медик кивнул, подтверждая слова романтика. Недавно и сам врач был поражён сим открытием, но эмбрион вполне способен различать такие внешние раздражители, как звуки, голоса, прикосновения, и отвечать на них. В таком случае это уже не просто плод, а действительно живой маленький человечек. Доктор медленно огладил приятную выпуклость, оберегающе водя по ней плавными круговыми движениями, страшась повредить тонкую, почти прозрачную и ранимую кожу, сквозь которую проглядывали насквозь пронизывающие весь организм голубоватые венки с алой, биющейся пульсом кровью. Такой тоненький, весь состоящий из блеска и трепета, абсолютно беззащитный перед всем этим прекрасным и жестоким миром, Ленский, чувствуя, как по телу разливается сладостная нега, мило и наивно сложил подрагивающие ладони над животом и долго глядел пристальным, но ненавязчивым взором в самые очи Борменталя, не решаясь вымолвить и слова, не желая тем самым нарушить уютное молчание. Ночь… Умиротворение… Тишина… - Знаете, доктор, - глухим и сипловатым голосом вдруг пролепетал юноша, пряча смущённое личико в высокий ворот накрахмаленной рубашки, - Вы просто какой-то необыкновенный человек: добрый, заботливый, всегда готовый прийти на помощь. Вы никогда не делали мне больно, не обижали, не повышали голоса, а по ночам не видели ничего зазорного в том, чтобы обнять, утешить, поддержать и поговорить по душам. Право же, я не встречал более трепетную личность, нежели Вы. В Ваших словах никогда не было и доли того хладнокровия, что обычно так присуще всем врачам. Глядя на Вас, я понимаю, что вижу перед собой человека с чутким и бескорыстным сердцем, творящего добро просто так и не требующего ничего взамен, человека, на которого могу положиться, которому могу доверить все свои самые сокровенные мечты и тайны. За те несколько месяцев, что мы знакомы, я успел попросту породниться со всею Вашею натурой и душой… Дорогой доктор, Вы стали мне верным, надёжным и самым настоящим другом. Борменталь был так поражён сим невероятно чистым и столь откровенным признанием очаровательного и такого милого его душе мечтателя, что сам нашёл в себе силы обмолвиться лишь парой, казалось бы, незначительных, но таких важных для Владимира фраз. - Mein Schatz, - едва проронил Иван Арнольдович робким и неуверенным голосом, осознавая, что чувства берут верх над рассудком, несмотря на все его усердия держать эмоции в узде, - честно, Вы тоже для меня впредь один из лучших друзей и, признаюсь, самый любимый из них… - и со всею неподдельною искренностью дрожащей рукой легонько прижал к себе Ленского, не желая отпускать, и пересохшими от волнения губами коснулся мягких и шелковистых кудряшек в невинном и почти невесомом поцелуе.

***

- Петрушка! – крикнул сидящему на козлах слуге Онегин, поспешно вваливаясь в двери кареты и на ходу поправляя воротник наскоро надетого камзола. – Вези к Алексею Ивановичу Манилову! Он быстро рассчитал время: до усадьбы помещика около двадцати вёрст, то есть приблизительно один-два часа езды. Да ещё же сливки нужны… - Только поживей! – властно добавил повеса, пока повозка медленно, но верно выезжала со двора, покачиваясь на глинистой шероховатой земле. – А то мы так и за ночь не доедем… Скрип колёс, усталое ржание и лёгкое цоканье копыт утомлённых лошадей учащались, ускорялись и становились отчётливей – бричка направлялась на ровную грунтовую дорогу, что и тогда, и ныне является редкостью в глухой деревенской глубинке. Возница хрипловатым голосом протяжно подгонял коней, чуть дёргая уздечку, и те послушно и обречённо плелись, постепенно набирая темп. Карету легонько потряхивало на камнях и мелких кочках, неглубоких ухабах. Евгений, завалившись в мягкое рыхлое сиденье и по-щегольски отставив в сторону изящную аристократическую руку в белоснежной хлопковой перчатке, краем уха едва уловил приглушённый стук, будто холодный осенний дождь неожиданно забарабанил по крыше, несмотря на то, что полуночное небо ясно, и не видать ни единой, даже самой маленькой тучки. Онегин, недоумевая, перевёл пристальный взгляд на прозрачное стекло окна, где тут же появились мокрые хрустальные капли. - Вот чёрт! – недовольно шепнул под нос столичный dandy и уже вслух нетерпеливо повелел слуге. – Быстрее! Дождь начинается, можем не успеть! Петрушка тяжело вздохнул, но возражать не стал, покорно подчинившись воле и распоряжению властного барина, и сильнее тряхнул поводьями. Лошади дружно всхрапнули и с неспешной рыси перешли на стремительный бег, помахивая лохматыми гривами и аккуратными метёлками длинных хвостов. Молодой повеса, закинув ногу на ногу и подпрыгивая в кресле на каждой дорожной неровности (что, впрочем, его весьма забавляло), принялся наблюдать за быстро сменявшимся за окном пейзажем, но почти сразу же оставил сие занятие, ибо тьма такая, что хоть глаз выколи, да и не видно ничего. Одним движением руки Евгений вынул из-за пазухи золотой расписной кулон с хрупкой серебряной цепочкой тонкой ручной работы талантливого мастера. Открыл незамысловатое украшение, а внутри – крошечный портрет любимого, который, несмотря на карманный размер, выписан рукою искусного художника так живо, так мастерски изящно, что не сразу можно догадаться, что это картина: будто живой, настоящий Ленский сам глядит в это малое окошечко и смущённо улыбается. Онегин прижал к сердцу заветный кулон, закрыл глаза и невольно задался вопросом, поддавшись воспоминаниям: куда же подевались его эгоизм, самолюбие, скука, хандра? Ведь когда он впервые приехал в деревню дяди, весь мир ему опостылел, и лишь себе любимому он посвящал всё свободное время: одни только ногти мог по три часа в день прихорашивать. А после познакомился с Владимиром, хотя, признаться, не испытывал к нему ничего серьёзного, пусть и замечал его юношескую искренность и чистоту и, право сказать, восхищался. Избалованному столичному франту было скучно всё, разве что только письмо Татьяны ненадолго, но всё же развеяло его тоскующую лень и несколько пробудило «давно умолкнувшие чувства». Тогда молодой повеса понимал, что семейное счастье не для него, да и любить по-настоящему он вряд ли способен. Он даже не предполагал, как изменится не только его на первый взгляд однообразная жизнь, но и он сам… С момента злополучной дуэли прошло чуть более четырёх лет. Отказ Татьяны, как ни странно, был для Евгения ударом, и он решил вернуться всё в ту же скромную деревушку, где некогда и познакомился с Лариной. Чувство вины терзало душу, когда ему приходилось проезжать мимо поместья Ленского, которого, как считал Онегин, он убил так подло и беспощадно. Но после, присмотревшись, заметил, что в окнах большого дома ярко горел свет. Позже повеса узнал: его друг с трудом, но сумел выжить. Он не винил Евгения за такой проступок, ведь тот не мог поступить иначе. Петербургский dandy был настолько тронут признанием, что в нём моментально вспыхнули самые сильные и яркие чувства к Владимиру и оказались взаимными. А дальше всё как-то само собой завертелось… Да так, что спустя пару недель Онегин уже полноправно проживал в поместье юного поэта, по ночам обнимая и прижимая к себе хрупкое невинное тельце. С тех пор жизнь молодого повесы сильно переменилась. Стали другими цели, увлечения. Он понял, что его сердце ещё не так очерствело, а наоборот, ожило. И оживил его скромный, но трепетный романтик Владимир Ленский. Теперь в глазах Евгения был блеск, наполненный любовью не только к мечтательному поэту, но и ко всему на свете. Ныне он не просто бренно влачил своё пустое существование, а именно жил душой и сердцем, пусть и остатки его былого эгоистичного характера редко, но всё же проявлялись. До одного необычного случая… Тогда Онегин стал замечать изменения в поведении возлюбленного. Ранее неугомонный и весёлый, ныне юноша был более задумчив и мечтателен, порой загадочно и отрешённо улыбался, держа ладони где-то в районе пояса. Молодой повеса никак не мог понять, что это всё значило, пока поэт сам не подошёл к нему, взяв руку Евгения и приложив её к собственному животу. Онегин вопросительно взглянул на милого, но, ощутив под пальцами слабое, едва уловимое сердцебиение, догадался без слов. Удивление, волнение и восторг – вот что он испытал в тот момент. И теперь уж вряд ли у кого-нибудь повернулся бы язык назвать повесу самовлюблённым эгоистом: всё его внимание, силы и свободное время ныне были направлены только в сторону Ленского, трепетно вынашивающего плод Евгения и потому особенно нуждающегося в заботе и ласке. И были они как ниточка с иголочкой: куда Владимир, туда и Онегин. С каждым днём повесу всё больше и сильнее привлекало изменяющееся тело романтика: очаровательный выпуклый животик, в котором, несомненно, развивалась новая и прекрасная жизнь, чувствительные наполненные груди с яркими сочными сосками, стройные тонкие ножки, миловидное симпатичное личико – в нём всё, на взгляд Евгения, было безупречным. Надо заметить изысканный вкус Онегина: удачно он выбрал суженого, себе под стать, ибо Ленский, хоть и отличался довольно хрупким и женственным, но в то же время абсолютно безукоризненным телосложением, да и здоровьем обладал отменным, имел ещё одну самую главную особенность: он единственный из всех юношей деревни был способен выносить и родить малыша. Пусть и была одна «осечка», но молодой повеса и его любимый мечтатель сдаваться не собирались. Правда, завистливые соседки то и дело злостно судачили, мол, дескать, Владимир заключил сделку с чёртом, ибо не мужское это дело – продолжением рода заниматься, либо лирик сильно болен, раз в таком юном возрасте не справился с возложенной на него обязанностью. Но, какие гнусные байки ни выдумывали злопыхатели, пара даже не слушала их, продолжая идти к своей общей цели и заветной мечте. И вот, о чудо, долгожданная удача! Теперь-то точно всё будет по-иному. Все мысли возлюбленных ныне были лишь о предстоящем родительстве, а по ночам, нежно поглаживая в полудрёме уже начинающее округляться пузико, размеренно поднимающееся и опускающееся под спокойным дыханием мирно сопящего Ленского, Евгений наивно гадал, кого же носит под сердцем его любимый. Может, очаровательную дочку или не менее прекрасного сыночка, а может быть, сразу обоих? Мысли в голове текли сладкие, тёплые и плавные, и, размышляя таким образом, Онегин, уже засыпая, думал, что в любом случае будет несказанно рад наследнику, ведь этот ребёнок – плод его, Евгения, и самого дорогого, самого важного для него человека – Владимира Ленского. Они любили друг друга и были счастливы – и это самое главное. И на прогулки они всегда выходили вместе: Володе необходим свежий воздух. А об одежде для него заботился Женя: уж кто, а он в этом занятии мастер. Не в пошиве, конечно, а в выборе и заказе портному: для его любимого всё должно быть идеально, красиво и удобно, чтобы ничего не давило и не стесняло движения, особенно в такой трогательный период, пока романтик в ожидании. Когда Евгений вальяжной неспешной походкой проходил по парку, элегантно ведя под руку юного мечтателя, многие прохожие невольно оборачивались им вослед и провожали молодую пару восторженными взглядами, ибо, обращая внимание на небольшой, но уже вполне заметный животик Владимира, который он нёс с такою невыразимой гордостью и которого то и дело будто невзначай касался ладонью, словно желая защитить ещё не рождённого младенца от нежелательных чужих взоров, понимали: в семействе Онегина и его избранника грядёт скорое пополнение, что, само собой, не могло не радовать. Повеса учтиво интересовался у лирика, не устал ли он, и, когда тот отвечал утвердительно, Евгений тут же помогал ему присесть на ближайшую лавочку, а сам устраивался рядышком, чтобы немного погладить и приласкать мягкие бока любимого Володеньки. Конечно же, Онегину было несколько боязно, что страшная потеря может повториться, но он старался гнать от себя подобные мысли: хоть порой и было тревожно, но этот страх был ничем в сравнении с радостью ожидания чуда, прекрасной новой жизни, которую они создали вместе. Да и всячески ублажал он любимого поэта: что юноша ни пожелает, всё тут же возлюбленный исполнит. Вот и сейчас так. - Приехали! – из воспоминаний уже начавшего дремать повесу резко вырвал неожиданный хриплый голос возницы, ржание и фырканье сбавляющих ход лошадей, скрип колёс останавливающегося экипажа, а после всё стихло, уступая место безмолвию ночной тишины. Евгений поёжился в сиденье, перевёл взволнованный взгляд на окно и заметил то, что и хотел: большой располагающийся на юру каменный дом в два этажа, о коем он некогда уже порядочно наслышался от своего доброго приятеля Чичикова. «Поверьте на слово, Евгений Александрович: Манилов – наиобходительнейший человек во всей округе! Да и сверх того такой любезнейший и приятный, что и Вам было бы далеко не лишним иметь сношения с таким замечательным товарищем» - заливал ему несколько лет тому назад Павел Иванович за партией в вист на одном светском рауте. Стоит также упомянуть, что Онегин, несмотря на свою обычно хладнокровную и непокорную натуру, последовал совету приятеля и всё-таки пару-тройку раз удостоил своим вниманием Алексея Ивановича, тем самым окончательно убедившись в добропорядочности и учтивости последнего, да так, что уж совсем скоро сошёлся с Маниловым на дружеской ноге, а во время последнего своего визита стал свидетелем того, как обычно бездеятельный помещик вдруг принялся за разведение в доме клубники и земляники, да такие у него растения плодовитые уродились, что даже зимой, когда уличная земля мертва и бесплодна, у Алексея Ивановича всегда полон стол всевозможных яств: и компот, и варенье, и сами ягоды, только что собранные с домашней грядки. Молодой повеса нехотя вышел из кареты: всё же ему показалось несколько неуместным и даже невежливым посещать приятеля в столь поздний час, но, помявшись на крыльце в раздумьях и разглядев свет в окне одной из комнат, он тяжело вздохнул и в нерешительности постучал в дверь. Манилов и его супруга проводили вечер, уже давно перешедший далеко за полночь, в одном из тех самых наиприятнейших разговоров, за которыми порой и не наблюдаешь течения и стремительного бега времени. Манилова что-то вышивала яркой шёлковой нитью, а сам помещик на несколько минут отлучился полить растения, когда услыхал доносившийся из сеней приглушённый стук. Недоумевая, кто же задумал удостоить его своим посещением такой глубокой ночью, Алексей Иванович, оставив ненадолго своё занятие, пошёл открывать дверь. - Ах, Евгений Александрович! Душенька! Как неожиданно видеть Вас… - Манилов бросился обнимать дорогого гостя, но тот лишь учтиво отстранился, не в обиду хозяину, а ссылаясь на то, что времени у него не так много, а поэтому стоит поскорее приступить к делу. - Алексей Иванович, - запинаясь, робко начал Онегин, теребя в руках края широких полей боливара, - сердечно прошу извинить меня за столь поздний визит, но… Вы не могли бы дать мне несколько ягод клубники? Я заплачу любые деньги, сколько угодно! - Ох, помилуйте, Евгений Александрович, какие деньги? Что я, право слово, для друга сердечного гостинца пожалею? Берите так, за даром, - Манилов был сильно удивлён просьбе приятеля, но виду не подал и лишних вопросов тоже не стал задавать, а обратился к жене своей, неожиданно появившейся в дверях, - Лизанька, будь так любезна и принеси, пожалуйста, Евгению Александровичу самых лучших, что у нас имеются, ягод клубники. – В ответ на что Манилова кивнула и вновь удалилась. Когда спустя несколько минут она возвратилась, в её руках была аккуратная плетёная корзинка, внутри которой на чистом белоснежном полотенце щедро были выложены крупные сочные и спелые ягоды, покрытые ещё не высохшими после мытья прозрачными капельками воды, в окружении нескольких листочков мяты. Заботливо накрыв плоды свежей салфеткой, хозяйка, улыбнувшись, протянула Онегину лукошко, и тот, приняв гостинец, не поскупился на пышные фразы и сердечно отблагодарил Маниловых со всею широтою души, а после поинтересовался, не ведают ли они, где можно было бы взять сливок. - Ах да, Евгений Александрович: совсем недалеко, всего в паре вёрст отсюда у помещицы Настасьи Петровны Коробочки крестьянка живёт, что продаёт молоко, сметану, сливки… - и рассказал Алексей Иванович непутёвому светскому повесе, как ехать, куда сворачивать, да и о мелочах таких поведал, о коих лишь самый здешний человек знать может. Вновь обменявшись благодарностями, Онегин завалился в карету и, придерживая рукой корзинку с клубникой, двинулся в путь. Он уж вновь был целиком и полностью в своих мыслях. Возница подгонял коней, направляясь к поместью Коробочки, а Евгений, мечтательно созерцая блиставшую за окном луну, всё думал о Ленском, о том, как он скучает без любимого и преданно ждёт его возвращения. А может быть, даже плачет, ведь такой Владимир чувствительный сделался на сносях… «Потерпи немножко, мой дорогой Володенька, - думал повеса, - и я принесу тебе всё, что ты ни пожелаешь, даже если для этого придётся перевернуть весь мир…». Время уходило далеко за полночь, но, вопреки сему обстоятельству, кони мчались намного резвее и охотливее, видно, уже окончательно избавившись от остатков недавнего сна и смирившись с вынужденной поездкой глубокой деревенской ночью. Дождь, мерно накрапывавший и в без того промозглую осеннюю погоду, постепенно утих, сменяясь умиротворяющим спокойствием и явно благословляя на дорогу позднего путника. Тяжёлые, налитые свинцом тучи покорно рассеялись, будучи не в силах идти наперекор желаниям природы, и прояснился на чернильном небе завораживающий и такой желанный взгляд луны, мгновенно осветившей всю просёлочную дорогу, дабы оказать хоть какое-то содействие и помощь молодому повесе, которого ночное светило так и манило к себе, напоминая своею хрупкою лазурью гладь свежих, только что приготовленных сливок, а звёзды – будто крошечные брызги молока, случайно разлитого по небу неосторожной хозяйкой. Может, оно так и было, а может, лишь казалось Евгению, уже не имевшему право думать о чём-либо другом, кроме как о скорейшем исполнении необычного желания возлюбленного и возвращении домой. Вдали показались смутные очертания аккуратных крестьянских изб поместья Коробочки. Даже в такой непроглядной мгле, какая бывает лишь в уездных захолустьях великой и необъятной Руси, они выглядели опрятно и весьма привлекательно, выдавая хозяйственность здешней барыни. Онегин отдал распоряжение кучеру, и вскоре бричка замедлилась и, покачиваясь на неглубоких ухабах и мелких рытвинах, ровным неспешным ходом пошла по улицам деревни. Ещё в дороге повеса раздумывал, как же понять, где та самая «молочная» крестьянка (да простит автора щепетильный читатель за столь нелепый и неуместный каламбур), и пустился в отчаянные размышления, в результате которых пришёл к вполне логичному умозаключению, что если есть молоко, то должна быть корова, а где корова – там и сарай или хлев. Дело оставалось за малым: всего-то отыскать дом с хозяйственной пристройкой, а там уж и пустить в ход всё своё природное обаяние и дипломатические способности, дабы получить желаемое. Но вот в чём загвоздка заключалась, и оказия произошла: не учёл наш герой, что сараи ныне у всех крестьян имеются, а уж тем более в поместье Коробочки. Вот каков столичный народ: как по балам гулять, в ресторанах кутить, в картишки состояние проигрывать – так на это все молодцы горазды, а как дом в глухой деревушке отыскать – так это беда, проблема, понимаете ли, для светского льва! Это же не повесничать, за дамами петербургскими волочась… Евгений уж было приуныл, совсем отчаялся, будучи не в силах бороться с нахлынувшей хандрой и печалью, как, словно луч солнца сквозь плотные тучи, пробилось в деревенской глуши и раздалось приглушённое и, как показалось Онегину, даже ласковое и будто зовущее мычание проснувшейся бурёнки, сопровождаемое лёгким и ненавязчивым позвякиванием колокольчика, какой обычно многие коровы носят вместо украшения, гуляя по окрестным лугам да нивам, пощипывая летом сочную зелёную траву, а ныне – пожухлые остатки листвы и заранее заготовленное сено. Повеса прислушался, стараясь различить в тиши источник звука, а после осторожно, чтобы не заглушить его шумом быстрой езды, деликатно и вежливо повелел вознице поскорее отправляться туда. Повозка медленно тронулась, переваливаясь на разухабистой дороге, и через несколько минут уж стояла напротив небольшой, но вполне приятной на вид избы. Всё-то в ней было ладно и добротно: ни прорехи, ни трещинки, ни изъяна, и блистала она даже во мраке какою-то своею особенной хозяйственной красотой. Евгений кое-как сумел выбраться из кареты и, уж почти не испытывая на себе мучительных угрызений и терзаний совести, решительно постучал в дверь. Ответа не последовало. Он, недоумевая, повторил своё незамысловатое действие. И вновь тишина. Лишь после того, как настойчивый стук раздался в третий по счёту раз, дубовая дверца чуть приотворилась, и в щели показалась подозрительная старушечья физиономия: - Чего надо? Онегин тяжело вздохнул и, окончательно собрав волю в кулак и настроившись на тяжёлый разговор, промолвил: - Извините, пожалуйста, но не могли бы Вы продать мне кувшин сливок? Старуха вытаращила глаза, а после, очнувшись от ступора, недовольно проворчала скрипучим отрывистым голосом: - Ещё чего! Днём следовало приходить, - и уж было порывалась безжалостно захлопнуть дверь перед самым носом повесы, как тот одним резким возгласом тут же переубедил её: - Но я дворянин! Я готов заплатить любые деньги! Слово «деньги» каким-то невообразимым образом повлияло на сварливую торговку. Она на минуту призадумалась, а после, смягчившись, чуть слышно пробубнила: - Три рубля. «Эк куда хватила!» - уж было подумал про себя Евгений, но возражать не стал, ибо не всё коту масленица: раз какая-либо вещь где-то даром досталась, то за иной товар придётся расплатиться сполна. Да и ночью он приехал – не слишком приличное время для визита, а потому тут же покорно согласился: - Хорошо. Я заплачу. Ассигнацией принимаете? Старуха кивнула и ненадолго удалилась, скрывшись в глубине дома. Онегин пошарил в карманах сюртука и с удивлением и даже некоторым недоумением обнаружил, что денег у него с собой особо-то и нет, а отдельно «трёшки» - тем более. Зато завалялась потрёпанная синюха – целых пять рублей! Сдачи у хозяйки, скорее всего, не найдётся, а заезжать позже за ней и вовсе неохота. Сливки, ценой в пять раз больше обыкновенной, конечно, перебор, но для любимого человека повесе было не жалко даже такого богатства: всё же состояние у него приличное, и потратиться на Ленского было намного лучше и приятнее, нежели на бесполезные развлечения, от коих Евгений ныне отвык, полностью поглощённый размеренной семейной жизнью рядом с Владимиром. Вскоре вернулась старуха и протянула Онегину аккуратный глиняный кувшин. И, право же, нелишним будет также упомянуть, что товар сей определённо стоил приложенных к нему усилий и внушительной цены. Белоснежная молочная гладь сливок тонкой чистейшей глазурью покрывала посуду изнутри, заполняя её почти до самых краёв. Они были до того жирные и густые, что их можно было прямо-таки есть ложкой. Вот что значит натуральный деревенский продукт! - Самые свежие, - призналась торговка, - только этим вечером приготовила. Повеса слабо улыбнулся, прижимая к себе драгоценный сосуд, и молча протянул хозяйке синенькую бумажку, лишь присовокупив напоследок: - Сдачи не надо. Старуха робкой дряхлой рукой приняла ассигнацию и взглянула на гостя круглыми, как у совы, глазами, в коих плескалось всё: и недоверие, и изумление, и даже какой-то восторг. При тусклом свете тлеющей лучины она разглядела купюру. И вправду: самые что ни на есть настоящие, подлинные пять рублей. И бумага такая, как надо, и подписи, и знаки. Подивившись щедрости заезжего барина, хозяйка дала ему скромное напутствие на удачную дорогу, и тот, тоже любезно раскланявшись и обменявшись благодарностями, на радостях запрыгнул в повозку и, уже со спокойствием на душе, предвкушающим скорую встречу с возлюбленным, воодушевлённым голосом повелел кучеру: «Петрушка, вези домой!». Карета тронулась в обратный путь…

***

Тёмная мгла опочивальни постепенно рассеивалась, и троица новых принесённых заботливым Борменталем свечей плавно источала мягкие и тёплые лучи, когда за окном послышался гул приближающегося экипажа: скрип колёс, ржание и стук копыт уморённых дальней поездкой лошадей, чуть различимые крики ямщика. Юноша, всего несколько минут тому назад с трудом сумевший погрузиться в чуткую и тревожную дремоту, беспокойно вздрогнул и пробудился, усевшись в постели и вперив во тьму осоловелый взгляд, отчего доктор, мирно устроившийся на краю кровати и доныне преданно охранявший сон мечтателя, забеспокоился: - Что такое? Но тот не ответил, настороженно продолжая прислушиваться. Да, точно. Это был именно он, Евгений, чей голос, шаг, звуки чьей повозки поэт всегда угадывал за версту, а потому тут же вскочил с ложа, не обращая внимания на плавно скользнувшее и упавшее с его изящных плеч одеяло, и трепещущим от волнения голосом почти пропел: - Женечка вернулся! Иван Арнольдович сию же минуту поспешил встретить барина и помочь разгрузить бричку, быстро и оттого почти незаметно шмыгнул к двери из комнаты и вскоре совсем пропал из виду, растворившись в потёмках коридора. А Ленский остался один в томительном ожидании. Одной рукой бережно поддерживая живот, где в ответ на ласковое прикосновение «матери» тихонько встрепенулось дитя, Владимир не спеша подошёл к окну и осторожно осмотрел двор, вглядываясь в едва различимые во мгле очертания кареты, лошадей, Онегина, статная тень которого уверенно сделала несколько стремительных шагов до крыльца усадьбы и, немного погодя, тоже беззвучно скрылась в тёмной глубине ночного дома. Романтик заметался: неимоверно сильно хотелось броситься навстречу любимому, обнять и прижать к себе поскорее после столь долгой, почти вечной, как казалось его трепетной душе, разлуки, что поэт, неуклюже попадая в рукава, проворно набросил на плечи просторный домашний халат Евгения, который тот ему великодушно уступил, ссылаясь на «деликатное и требующее особого внимания и удобства» положение мечтателя, и поспешно выскочил в коридор. Вперёд, налево, вниз по лестнице… Быстрее, скорее! С резвостью, явно несвойственной беременному, Ленский неугомонным вихрем промчался мимо прислуги и доктора Борменталя, едва не сбив последнего с ног, и в нерешительности остановился, завидев издали знакомый силуэт. - Петрушка, будь добр, разгрузи карету, - несколько небрежно едва бросил слуге Онегин, ступая на порог усадьбы с корзинкой и кувшином в руках, как его беглый проницательный взгляд упал на хрупкую фигурку Владимира, скромно притаившегося чуть поодаль, всего в паре шагов от Евгения, и с любопытством и даже с каким-то благоговением наблюдавшего за ним. Повеса слегка улыбнулся своей особенной ухмыляющейся улыбкой, аккуратно поставил гостинцы на ближайший табурет и, сняв перчатки, распахнул навстречу поэту столь желанные объятия. - Ну что же ты стоишь так отчуждённо, милый мой? Али и вовсе оцепенел от счастья? Второй раз приглашать юношу не пришлось: он сам одним точным рывком сумел подскочить к возлюбленному и со всею своею невеликою силою прижать, обнять крепко-крепко, будто в опаске, что «любезный друг» может вмиг исчезнуть, раствориться в воздухе, как очередной плод богатого воображения тоскующего романтика, и оставить после себя лишь гнетущее ощущение холода, страха и одиночества… Но этого не произошло. Тревоги и сомнения рассеялись как дым, и ныне значение имело только тепло, спокойствие и мерное постукивание сердца Онегина под дрожащей дланью мечтателя. Евгений бережно обхватил сгорбившуюся, будто согнувшуюся под тяготой непосильного бремени, хрупкую спину молодого Владимира, чьё слабое тельце, подобно малой несчастной пташке, содрогаясь, доверчиво прильнуло к более крепкому торсу повесы, ища утешения и такой важной поддержки и опоры в лице самого дорогого ему человека. - Володенька… - успокаивая милого, едва прошептал Онегин пересохшими от волнения губами. - Женечка… - сквозь постепенно утихающие всхлипы так же неслышно ответил Ленский. Евгений благоговейно уткнулся лицом в чуть растрёпанные, но оттого не менее прекрасные кудри поэта, протяжно вдохнул такой родной, пьянящий и чистый запах: невинный аромат молока, свежего мёда, благоухание весенних полевых цветов и трав, неуловимые нотки домашнего уюта и семейного очага, от коего он, светский денди, бежал всю свою сознательную жизнь и который нынче являлся для повесы единственной отдушиной, смыслом беспечно влачимого им доныне бесплодного существования… Онегин чувствовал блаженную негу тёплого тела юноши, быстрое тиканье живого сердечного механизма, беспокойно стучащего загнанной птицей, частое прерывистое дыхание, симпатично выпирающую округлость плотно прижавшегося к нему самому живота романтика, где даже сквозь слои одежды отчётливо ощущалось лёгкое трепыхание, шевеление, биение новой жизни, тщательно и нетерпеливо ожидающей своего долгожданного появления на свет… Время, казалось, остановилось… По крайней мере, точно потеряло счёт для двух любящих душ, двух совершенно не похожих людей, нашедших утешение друг в друге благодаря любви - великой силе, способной неразрывными узами связать в одну вселенную два разных мира, силе, сумевшей превратить циничного светского льва в заботливого домашнего котика, а наивного мечтателя – в любящего родителя, силе, сотворившей чудо там, где его не было и, казалось бы, и быть не могло. Большие старинные часы в гостиной глухо пробили в отдалении два часа по полуночи, но влюблённым всё было нипочём, ибо не в их силах состояла возможность отстраниться, надышаться друг другом, а потому жались они телами, словно замёрзшие птенчики в ненастный промозглый день, желая выразить все свои самые глубокие чувства, всю свою привязанность и страсть, на что, пожалуй, хватило бы только вечности. - Ты что, плакал? – Евгений, нахмурившись, бережно провёл пальцем по мокрой дорожке ещё не до конца просохших слёз на щеке поэта, тут же умильно прильнувшего к ласковой ладони повесы. - Немного… - промолвил Владимир, смущённо склонив набок прелестную головку, и на его тонких губах мгновенно расцвела такая лучезарная, будто солнышко после летнего дождика, улыбка, что у Онегина невольно потеплело на сердце, - Скучал по тебе, - и юноша несколько робко и несмело, казалось бы, стесняясь, потянулся к пылающим устам своего благоверного. - Mon ange, - само собой только и успело вырваться у Евгения, едва лишь он сумел поймать Ленского в крепкое, но довольно аккуратное объятие и вскоре слиться с ним воедино в пронзительно долгом, невероятно трепетном, но в сей же момент весьма целомудренном, хоть и горячем, лобзании, - Mon jeune ange innocent… Его рука плавно скользнула вниз по изящным изгибам лёгкого стана романтика и непроизвольно, с почтенным благоговением задержалась на упругом покатом боку чуть напряжённого, но вмиг ставшего мягким и податливым под ласковой любовной негой живота мечтателя, где под тонкой кожицей крохотное сердечко так же доверчиво и нетерпеливо жаждало его, онегинского, внимания. Хрупкая ладошка Володи нежно накрыла аристократичную длань повесы, легонько прижав, и в знак соития, вечного напоминания о том, что они вместе создали это чудо, настойчиво переплела их пальцы: Евгения Онегина и Владимира Ленского. - Он тоже соскучился… - одного движения губ, раскрытых в немом шёпоте, одного этого чистейшего непорочного взора было Онегину достаточно, чтобы понять, кого имеет ввиду его милый поэт. Неловкое молчание повисло в комнате, воздух как будто отяжелел и грузно давил на лёгкие, словно в ожидании приговора, и только старый часовой механизм продолжал мерно отбивать минуты полуночной встречи, затягивая свою заунывную песню. Евгений стоял, потупив взгляд в пол и не смея ни слова вымолвить, ни глаз на Владимира поднять. И было отчего… Светский лев, холодный циник, чьи чувства всегда были тщательно сокрыты от окружающих под маской привычной отстранённости, модник, подобный лондонскому dandy – таким он был известен всем: каждому помещику и истинному аристократу столичного общества. Он никогда не выказывал нежности, считая её проявлением такой постыдной для него слабости, по крайней мере до встречи с Ленским после его чудесного «воскрешения». Но ныне ему предстояло быть иным. Начать новую жизнь уже не в амплуа соблазнителя и щёголя, а в роли порядочного семьянина, заботливого партнёра и будущего отца. Благо, осесть Онегин решил в деревне, где местное окружение, хоть и почитало его «опаснейшим чудаком» и часто шепталось за спиной, но было весьма чуть более благосклонно к его неординарной персоне, в отличие от городских приятелей повесы, чьи вкусы нередко предопределяли его положение в свете, в то время как мнение сельских жителей Евгения мало интересовало. И дело вполне пошло на лад: вскоре холодный цинизм постепенно начал уступать место сперва таким робким и несмелым, а после все более уверенным и опытным ласкам, душа менялась, возвышалась, преображалась, как преображался смертный человек в богоподобного пророка в лирике страстного стихотворца, и вот уже Онегин не видел ничего зазорного в том, чтобы во время очередной прогулки легонько приобнять своего поэта, погладить его прелестный животик или даже поцеловать в щёку, а то и в самые губы, несмотря на завистливые шепотки за спиной и косые взгляды прохожих. Но не может всё постоянно быть так гладко, и зерно сомнения и некоей неуверенности изредка пробивалось в несвойственной для повесы стеснительности и робости в проявлении чувств на людях… Впрочем, к нынешней ситуации это имело малое отношение, ибо слуги все уж давно были или отпущены по домам, или ночевали в особо отведённых комнатах барского дома, так что герои наши находились друг с другом наедине и не имели при себе излишних свидетелей, конечно, за исключением верного доктора Борменталя, незримо пристроившегося где-то во тьме поблизости, а потому и причина онегинского недоумения крылась в совершенно ином… В страхе, в той самой отеческой боязни навредить, ранить, сделать что-то не так, ведь он помнил дуэль, помнил животный ужас перед осознанием непоправимости последствий его кошмарного и бездушного поступка: он лишил жизни человека, да не просто человека – друга. Из-за какой-то глупой ссоры, из-за эгоизма, из-за корыстной цели потешить своё минутное тщеславие… Но нынче права на ошибку у него не было, хотя судьба и помиловала Евгения, почти чудом избавив Ленского от неминуемой гибели, Онегин теперь нёс ответственность не только за юного поэта, но и за их общего наследника, а потому опасливо и еле слышно пролепетал, спрашивая разрешения: - А… Можно? В ответ последовала лишь смущённая улыбка и кроткий, но уверенный кивок. Слышно было, как Владимир блаженно выдохнул и с неведомой грацией и игривым кокетством, присущими только ему, выгнулся, словно кошечка, и элегантно, неспешно шурша полами халата и нарочито растягивая каждый момент своего маленького представления, принялся неторопливо и соблазнительно приподнимать тонкий краешек ночной рубашки, обнажив сперва изящную полосочку гладкой, подобно фарфору, блестящей кожи, а после и весь живот, что само по себе было так невероятно интимно, так невинно и доверчиво, что Евгений просто не мог не оправдать такой хрупкой надежды на ласку. Словно сказочный герой, он со священным почтением преклонил колени пред сим немыслимым чудом, одними кончиками дрожащих пальцев едва коснувшись бледной, почти прозрачной глади, будто опасался раздавить что-то нежное и уязвимое, а после, несколько осмелев, всё же приложил одну ладонь целиком, аккуратно поглаживая, а второй благоговейно продолжая выводить незримые узоры, словно реки на карте неведомой земли. Ещё прохладная от ночного осеннего воздуха щека сладостно прильнула к мягкой лоснящейся плоти, и Онегин мечтательно прикрыл глаза, чутко прислушиваясь к чарующей тайне, растущей во чреве его юного любовника, тайне, которой только предстояло увидеть свет. Сперва раздалась тишина, благодатная и пугающая одновременно, лишь благородное сердце Владимира размеренно отбивало привычный ритм, а после сливалось воедино с чуть более тихим и незаметным, частым, быстрым и живым, словно звон серебряного колокольчика, стуком крошечного сердечка, и переливалось, и пело, и играло в дуэте с ним такую вечную, первозданную и великую Симфонию Жизни, да делало сие так складно, так поэтично, так правильно, что Евгений предпочёл бы вечно наслаждаться этой песнью, до опьянения упиваясь её звучанием, слушать, внимать ей, не переставая, пламенными устами нескончаемо лобзать и ласкать её прекрасного музыканта и падать пред ним на колени, только бы не угасла, не оборвалась тонкая струна могучей и хрупкой мелодии жизни. Изящные пальцы поэта нежно вплелись в чуть растрёпанные пряди, мягко поглаживая кожу, и повесе почудилось, будто он знал эти ласки и этого человека всю свою жизнь и млел от сего, как прильнувший к хозяину преданный пёс, ибо было в Ленском что-то такое тёплое и родное, что заставляло, подобно цветку, жаться и тянуться к нему, как к жаркому лучистому солнцу. Казалось, ничто не могло сделать долгожданную встречу ещё блаженней и сладостней, как вдруг – движение, лёгкое, как касание крыла бабочки, словно дитя учтиво извинялось за такое неожиданное вторжение, а после толчок, будто крошечная рыбка вильнула хвостиком в глубине полного расцветающей жизни хрустального сосуда. Беглый взгляд Онегина любовно задержался на маленьком выпирающем бугорке: кожа там натянулась до блеска, но единственный поцелуй – и вновь обмякла, пока целая россыпь отцовских лобзаний не взлелеяла невинную юную душу. - Ты как там? Скучал по папе? – такие редкие и интимные моменты тихого семейного счастья были особенно ценны и дороги для Владимира просто своей сентиментальной теплотой и мягким обнимающим упоением, и не было словно вокруг ничего, лишь ласки любимого человека и сонное шевеление под сердцем. - Жень… - хотел уж было прервать его Ленский, деликатно намекнув, что встреча несколько затянулась, но Евгений и слушать не хотел, полностью предавшись сладостной истоме. И вот, в очередной раз припав щекой к изящной округлости, он всем своим существом ощутил далёкий, чуть уловимый утробный ропот, от коего робкий поэт мгновенно вспыхнул, густо зардевшись как маков цвет, и смущённо потупил стыдливый взгляд. - Проголодался, свет очей моих? – лёгкой улыбкой Онегин был намерен исправить свою невнимательную оплошность, пока глаза его не встретились со взором мечтателя на долгожданной корзинке, уютно устроившейся чуть поодаль. - Да, но не только я… - Владимир недвусмысленно провёл хрупкой ладонью по гладкой упругости, где тихо ворочалось их общее чудо, - Ему тоже было бы нелишним принять вечернюю трапезу перед отходом ко сну. - Намёк понят, - столь откровенное признание всегда терпеливого юноши побудило повесу в кои-то веки подняться с колен и, крепко поцеловав любимого и захватив с табурета заветные гостинцы, глухо позвать: «Пойдём». А Ленскому, уже спокойному и уверенно направившемуся в спальню, оставалось лишь блаженно вздохнуть про себя: «Ну наконец-то догадался».

***

Причудливые дрожащие тени плясали во мгле на стенах просторной спальни и ложились на пол с мягким шелестом и треском живыми палящими узорами, а в душах возлюбленных и во всём доме наконец-то настал долгожданный уют и покой. На прикроватной тумбочке, игриво поблёскивая в свете гладкими боками, стоял глиняный кувшин, а рядом, рассыпавшись по чистейшей белоснежной ткани рубиновыми самоцветами, расположились спелые ягоды клубники. Казалось бы, такой простой и незамысловатый летний десерт, но любви, заботы, терпения и ласки было в нём одном гораздо больше, чем во всех гастрономических сокровищах мира. Словно чудесное божество на царственном ложе, отдыхал на мягкой бархатной перине очаровательный юный поэт, а при нём услужливо, подобно преданному любовнику и почитателю, вежливо устроился и Евгений. С едва скрываемым трепетом и благоговейным обожанием он медленно собирал длинными пальцами свежие тёмные листочки тяжёлой и налитой, будто вобравшей в себя всю жизнь и свет горячего июньского солнца, ягоды, щедро обмакивал её всею лоснящейся плотью в густую гладь, отчего прыткая капля порой так и норовила упасть с самого кончика, и благородно подносил угощение к жаждущим губам мечтателя. Прелестный ротик тотчас же послушно открывался, желая заполучить лакомый кусочек, и вскоре комната наполнялась блаженным вздохом чистого, ничем не замутнённого счастья. Онегин, как завороженный, смотрел на эту картину и решительно не мог налюбоваться: как взгляд Владимира довольно заходится в сладостной истоме, как нежно и трепетно вздымается его хрупкое горло, как сам он бессознательно тянется к новой порции долгожданной сладости, словно птенчик к теплу, и понимал уж повеса, что не напрасны были его вечные скитания в поисках смысла жизни, ибо весь этот смысл совсем рядышком, сидит с округлившимся животиком и доверчиво ест клубнику глубокой осенней ночью. А Ленский, оставив на время душевные терзания и мысли, искренно, как могут наслаждаться только дети и романтики, вкушал всем своим существом сие октябрьское чудо. Сердце на миг замирало, и взор огромных, блестящих от благодарности глаз восторженно блуждал по глянцевитым плодам, когда Евгений вновь и вновь бережно окунал крупную ягоду идеальной сердцевидной формы в белоснежные сливки, отчего они густо и небрежно обволакивали алую кожуру, а после осторожно протягивал любимому, и раз за разом палец на миг касался влажной горячей губы. И всякий момент по лицу Владимира разливалась томная нега, и он порой блаженно вздыхал, не открывая глаз, пока Онегин заботливо вытирал его подбородок кончиком полотенца, когда юноша, увлёкшись, неосторожно ронял тяжёлую белую каплю. Сок, сладкий, с едва уловимой осенней кислинкой, смешивался с жирной нежной прохладой сливок. Это был вкус исполненного обещания, вкус преданности, вкус безумия, на которое ради мечтателя пошёл повеса. Это был вкус-подтверждение: он любим. А что ещё нужно поэту для счастья? Воспитанный на романтических поэмах Шиллера и Гёте, он обладал и сверх того особой чувствительностью, позволяющей порой вести себя наивно иль несдержанно, но в то же время исполнено такой живой невероятной прелести и очарования, что, впрочем, часто почитается за невинность и подлинную чистоту души. - Жень, ты прямо как рыцарь… - тишину, нарушаемую только потрескиванием свечей, разрезал глухой восторженный звук. Онегин обернулся – из полутьмы на него доверчиво смотрела пара огромных сияющих глаз милого юноши, ещё даже не подозревающего, какую почесть он невольно оказал любезному своему Евгению. Как только не звали его в пафосном искусственном свете: повесой, демоном, соблазнителем… Но рыцарем – никогда. - А ты тогда мой принц, - прошептал Онегин глухим от переполнявших эмоций голосом, - с нашим общим аристократом, - и приложил ладонь к животу, возвышавшемуся мягким тёплым холмом, отчего под тонкой ночной сорочкой жизнь тут же отозвалась лёгким сонным толчком. - Или аристократкой, - оставалось только прибавить Ленскому и накрыть руку Евгения своей, пока сам повеса в ответ лишь прижался губами к виску возлюбленного и вновь потянулся за новой ягодой…

***

Было уж около трёх часов по полуночи, когда Иван Арнольдович, движимый внезапным и необъяснимым порывом, сам не ведая почему, осторожно направился в сторону барской опочивальни. Медленно ступая, дабы не скрипеть старыми досками половиц, мягко, словно кошка, подобрался он к самым дверям. Прислушался – тихо. «Вот чёрт бы тебя побрал ночью под дверьми шастать, да подсматривать, да подслушивать!» - гневно и неумолимо шептал назидательный внутренний голос, но Борменталь, превозмогая неизвестно откуда обрушившуюся на него робость и неуверенность, одной рукой едва толкнул резную рукоять и, озираясь, тут же шагнул внутрь. Усталый взгляд бегло скользнул по просторной уютной обстановке и задержался на крохотной прикроватной тумбочке, где, белея своими очертаниями в свете догоравших огней, небрежно было брошено в корзинку тонкое полотенце, над которым величественно возвышался пузатый глиняный кувшин, уже пустой, что негласно свидетельствовало о бурной хозяйской трапезе. Лёгкий ягодно-молочный аромат всё ещё вился над парой переплетённых, словно корни столетнего дерева, тел, когда доктор, едва привыкнув к мерцающим искрам умиравших свечей, чётко разглядел их. В мирной дремотной истоме прижались друг к другу и слились воедино две любящие фигуры, даже во сне трепетно защищающие своё ненаглядное сокровище. Одна - высокая, статная, в запылённом дорожном сюртуке, будто готовая в любой момент сорваться с места для исполнения очередного желания любимого, и вторая – изящная, хрупкая, маленькая, одетая по-домашнему легко и открыто, как самый ангел невинности, недавно сошедший с небес. Невольно залюбовавшись столь трогательной идиллией, Иван Арнольдович и сам не заметил, как в его помутнённом, утомлённом дневными хлопотами рассудке неожиданно родилась такая тёплая, родная и невероятно сладкая мысль, что он поначалу даже испугался сей откровенности, но после, несколько попривыкнув, всё же позволил себе принять это смелое и, надо признать, весьма точное замечание разыгравшегося воображения. «Великая, поистине великая честь выпала мне созерцать такое чудо и быть сопричастным к нему… - думал он, бережно укрывая одеялом спящую чету. – Но надо лишь наблюдать, помогать и лелеять, и, стало быть, вскоре удастся сделать мир хоть несколько лучше». Время было уж позднее, и Борменталь, решив более не беспокоить безмятежную дремоту спящих, тихо ступил к порогу. Крохотный огонёк одной-единственной оставшейся на тумбочке свечи беспомощно трепетал пред величием и спокойствием тьмы, но доктор тут же осторожно потушил и его, а комната наконец получила долгожданную возможность утомлённо выдохнуть после всех перенесённых тревог и облегчённо погрузиться в густую обволакивающую мглу. Сон… Умиротворение… Ночь…