В моих объятиях расцветает нечто новое

Он пришёл с лопатами и семенами. С рассадой томатов, с нежными фиалками, с гибридом двух волшебных растений, ранее встречавшихся только в Тибете. Он пришёл в скрипучих, заляпанных грязью ботинках и мантии, цвет которой больше напоминал вытертый коричневый, чем чёрный — особенно на коленях, в тех местах, где он часто опускался к земле. Он пришёл со всем своим миром, уложенным по сумкам — с вещами, полными тайн, с тем, что ещё только предстояло укорениться. «Мемориальный сад», — сказала профессор Макгонагалл, для него она навсегда останется Профессором, даже несмотря на то, как полупрозрачной казалась её кожа на солнце. Она постарела, его учительница, потеряла острые грани — их притупила печаль. — Он бы не хотел ничего каменного. Тогда не было времени, но сейчас Хогвартс почти восстановлен. Прошу тебя, создай нечто прекрасное. Для всех. Невилл, неся свои вещи к старой теплице, что временно стала его домом, радовался, что вернулся именно весной. Дни становились теплее, воздух наполнялся шумом восстановления: громкими голосами, глухими стуками — последние камни укладывали в стены замка. Хогвартс откроется вновь через полтора года. Хогвартс снова распахнёт двери. Эти слова звучали сильнее любого заклинания. Трава покрыла участок, где должен был появиться сад — и Невилл не возражал: зелень смягчала землю. Он обошёл границы будущей клумбы, иногда отбрасывая ногой щебень и обломки. Здесь были теплицы, тут профессор Стебль отдала свой последний бой во время второго сражения за Хогвартс. Он закрыл глаза и послал короткую молитву — за неё, за своих родителей, за всех, кто вернулся в добрую землю. Разве может быть лучшее начало для сада, чем память о тех, ради кого он создаётся? Каждому цветку — своё лицо. Это он знал точно. Тем вечером он не присоединился к профессорам и строителям за ужином в Большом зале. Есть не хотелось, да и дел было немало — нужно было обустроиться в старом домике Хагрида. Он поставил коробки на пол, взял веник и начал выметать пыль, чихая на каждом шагу. Потом вытер полки, хотя паутину решил оставить — слишком много хрупкой красоты было уничтожено, а паук имеет на дом не меньше прав, чем человек. Он заполнил шкафы продуктами и садовыми инструментами, расставил книги по полкам, развесил фотографии. Домик стал похож на жилище — пусть и совсем немного, ведь он только прибыл. Но настоящий уют появился тогда, когда он нашёл подоконники с солнечным светом для растений — мимбулуса-мимблетонии и анютиных глазок. На следующее утро он вышел босиком на землю будущего сада, думая ногами. Почва была хороша. Пожиратели смерти разрушили стены, но не смогли осквернить землю. Мысль эта приносила странное, тихое удовлетворение, хотя Невилл и не сомневался — ни на миг. Он верил всегда. Даже до войны, когда мир казался шатким и никто, как ему казалось, не мог бы им гордиться. Когда пришёл запрос от Хогвартса — создать мемориальный сад — его бабушка даже поставила чашку. А ведь для неё это было событие: утренний чай должен быть неприкосновенным. Она взглянула на него пристально и произнесла: — Ну, раз уж для памяти павших… Наверное, ты можешь поехать. Невилл чуть не разрыдался над яичницей. Она дала ему своё благословение. Она отпустила его. Позволила идти туда, куда поведёт жизнь. Но он лишь сказал: — С твоего позволения, бабушка. Сейчас был апрель. Учебный год начнётся в сентябре. Невилл думал о времени и о растениях. Подснежники, крокусы, колокольчики появятся и без его помощи. Вереск — прекрасный и цветёт почти круглый год. Примулы — ранняя весенняя краска. Нарциссы и тюльпаны — обязательные пятна цвета. Рододендроны, азалии, боярышник, сирень, форзиция. Стоит рискнуть и посадить георгины — несмотря на возможные заморозки. Бегонии, анютины глазки и душистый горошек — для лета. И, конечно, розы. И кустарники — без них нельзя. И, может, деревья… Он отвёл взгляд от земли — и увидел Луну. На ушах — серьги из редиски, на шее — ожерелье из одуванчиков. Она улыбалась. На этот раз немного менее рассеянно, чем обычно. — Посади розмарин. Он для памяти, — предложила она. — Возможно, — ответил он, а затем добавил: — Привет. Луна перешла с ноги на ногу, потом скинула обувь. — Хотела бы я, чтобы растения разговаривали со мной, как с тобой. Но, наверное, этому нельзя научиться. Я много думаю о преподавании в последнее время. Кажется, профессор Макгонагалл хочет, чтобы мы остались. В том, кто входит в это «мы», сомнений не было. Отряд Дамблдора. Ветераны войны. Те, кто совершил Последний Подвиг на крошечном поле в малозаселённой части Англии, где хранился последний крестраж. Дождь тогда был как кислота. Потом началась гроза, вызванная магией, что металась под небом. Они выстроились кольцом вокруг Гарри — так мало их было, против стольких Пожирателей. Держались до рассвета. Последний крестраж можно было уничтожить только первыми лучами нового года — и уловка заключалась в том, что «новый год» начинался в день рождения Волан-де-Морта. Песен об этом бою пока не было. Певцы не могли писать, пока кровь ещё не исчезла с камней. — Всё возвращается в Хогвартс, — сказал Невилл, слабо улыбаясь, уже мысленно прокладывая тропинки сада. Они не должны быть слишком прямыми. Дамблдор одобрил бы немного изгибов и кружений. И к тому же так будет натуральнее. — Кто ещё здесь? — Гарри, Рон и Гермиона, конечно. Кажется, они уже не могут быть врозь, но это не беда. Терри и Падма помогают мадам Пинс расставлять книги. Дин восстанавливает портреты. Джинни приехала вслед за Гарри. Говорит, что не из-за него, но у неё плохо получается врать. Да и с реконструкцией у неё не очень. Они помолчали. Молча вспоминая всех, кого не было в словах Луны. Парвати уехала в Индию и не собиралась возвращаться. Ханна жила в уединении, восстанавливаясь после ран. А Симус, Энтони и так много других — погибли. В ту последнюю ночь… или в одну из бесчисленных других. Чтобы развеять мрачность (или, может быть, нет — с Луной никогда не угадаешь), она предложила поискать рогатых крынклов. И они пошли.

***

У Невилла состоялся долгий и вполне серьёзный спор… с самим собой. Речь шла об этике использования магии для стимуляции прорастания семян и луковиц. Некоторые растения расцветут сами, другие он высаживал уже в цветущем виде — и всё же… саду не хватало тюльпанов. Особенно тюльпанов. Профессор Макгонагалл стоило бы связаться с ним ещё осенью — но ничего страшного, у неё тогда были дела поважнее. Может быть, это и не совсем обман — немного ускорить процесс, чтобы клумбы заиграли красками к началу учебного года. Но что, если…? А вдруг им станет хуже? История помнила не одну катастрофу, когда маги вмешивались в садоводство без нужды — и потому волшебство в этом деле считалось крайней мерой. Клумба с тюльпанами не давала ответа, сколько бы он на неё ни смотрел. За ужином в отремонтированном Большом зале он невзначай поднял этот вопрос, надеясь, что Гермиона даст какой-нибудь дельный совет. Но к его разочарованию, та, почти не отрываясь от объёмного фолианта, только и ответила: — Ты в садоводстве разбираешься лучше меня. Тут же Рон начал спор о том, что ей пора бы хоть раз поесть спокойно и отложить, чёрт побери, свои бесконечные исследования. Гарри смотрел на них с тёплой улыбкой, той самой — немного грустной, немного отрешённой. Невилл не стал тревожить его из-за какой-то там клумбы. Гарри, казалось, всё ещё оставался наполовину в тех битвах, откуда вернулись не все. Зато Джинни заинтересовалась: — А что это за заклинание? Оно ускоряет время? Тогда ведь цветы завянут быстрее? Во время войны у неё обнаружился особый дар: разбирать заклинания по частям и изобретать собственные. Удивительно ли это, учитывая, какими были Фред и Джордж? — Это… своего рода обратное контрацептивному заклинанию, — пробормотал Невилл, густо краснея. — Цветам не нужно много стимуляции, чтобы… э… размножаться. Так что, теоретически, всё должно прорасти быстро. После ужина Джинни пошла с ним в сад. Закатное золото окрасило её волосы, заставив их сиять медным пламенем. Невилл никогда не считал себя знатоком женской красоты, но в садах он замечал её особенно остро. Наверное, дело было в цветах. — Я просто боюсь, что всё это мутирует, погибнет или… Она взмахнула палочкой, изобразив сложную дугу. Синие искры с лёгким звоном ударили в землю — и в следующий миг на лёгком ветру уже покачивались тюльпаны: красные, жёлтые, оранжевые, белоснежные. Джинни улыбнулась, пряча палочку. — Мне кажется, такая красота стоит риска. Правда? Она оглядела сад, цветущие клумбы, обрамлённые светло-серыми камнями. Её голос вдруг стал тише, мягче — словно тогда, когда она была ещё девочкой, а он просил её пойти с ним на Рождественский бал. — Я и не замечала, сколько работы ты вложил в это. — На самом деле он ещё не готов, — неловко пробормотал Невилл. — Некоторые растения не пережили пересадку, скамейки ещё не установили. Я сомневаюсь насчёт сочетания цветов в восточном углу… и беспокоюсь, что яблоня не приживётся. Он захлопнул рот, не позволив себе унестись дальше. Она ведь просто хотела похвалить… нет, не его, — сад. То, как он расцветал сам по себе. Они перешли к другим клумбам, и Джинни, легко, словно это было частью её дыхания, пробуждала жизнь в каждом ростке. В этом было что-то неожиданное: Джинни никогда не казалась девушкой, которая любит возиться в земле. Даже тогда, когда на неё начали обращать внимание другие, она оставалась иной. Но Невилл всегда её замечал. Это было как с семенем: ты поднимаешь его и просто чувствуешь — оно вырастет во что-то прекрасное. Иногда он задавался вопросом: держала ли его когда-нибудь мать на руках с тем же предчувствием? Что из него вырастет что-то важное, настоящее. Были ли эти фантики — знаком того, что да? Он никогда не узнает. Но всё ещё оставалась надежда.

***

Стук в дверь прервал чаепитие с Луной как раз во второй половине дня. Невилл открыл — и в дом влетела Джинни, отжимая волосы прямо на пол. — Разразился ливень, как только я пошла проведать свои тюльпаны, — пожаловалась она, дрожа от холода. Она особенно привязалась к тем цветам, которым помогла расцвести — и последние недели часто обедала в саду: болтала с Невиллом, пока тот работал, или просто молчала, наслаждаясь тишиной. — Такое всегда случается во вторые вторники, — сказала Луна, подавая ей полотенце. — Правда, да? — с усмешкой откликнулась Джинни. Луна кивнула серьёзно: — Вторые вторники — известные агенты счастливых случайностей. А значит, мне стоит пойти на прогулку. Обязательно произойдёт что-то хорошее. Она поднялась, даже не спросив о зонте, и, уже на пороге, обернулась через плечо, бросив Невиллу взгляд — загадочный, непостижимый. А затем исчезла за дверью, в объятиях ливня. Невилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Что это сейчас было? Луна Лавгуд… только что ему подмигнула? — Раньше я думала, что она просто чокнутая, — сказала Джинни после того, как дверь с глухим стуком захлопнулась. — Впрочем, она и осталась такой. Но, пожалуй, это уже не кажется мне чем-то плохим. Она села на место Луны и взяла сахарное печенье. Ярко-розовое полотенце (подарок от близнецов Уизли, с их специфическим чувством уместности) ужасно сочеталось с её рыжими волосами. Но веснушки у неё смеялись вместе с улыбкой, а пахла она цветами. Невилл не удивился. Как-то… это подходило ей. — Луна — добрая, — кивнул он и налил ей чаю. — Буду скучать, когда она уедет. Её тянет в путь — писать книги, которые её издатель упорно называет художественной прозой. Я и не знал, что она умеет писать, пока мы не начали переписку. Джинни положила в чашку пару кусочков сахара и стала помешивать. — Это очень мило. Так когда свадьба? Он снова покраснел, как мальчишка: — Ч-что? Какая свадьба? Она же… мы же… Я имею в виду… Она удивлённо подняла брови: — Не вы? Просто вы такие хорошие друзья — я подумала… Она замолчала и опустила взгляд. Невилл с досадой вспомнил, что так и не подмёл сегодня пол. — Хотя, наверное, я последняя, кому стоит делать предположения. В её голосе была история. Так что он просто пил чай и ждал, пока она решит её рассказать. — Я люблю Гарри, — произнесла она, прямо, по-гриффиндорски, даже с блеском слёз в глазах. — Всю жизнь любила. Я никогда не была так счастлива, как в то время, когда мы встречались. До Поиска. До всего. Но ты сам замечаешь — теперь все говорят: Гарри, Рон и Гермиона. Их называют вместе. Они всегда были друзьями, но теперь всё иначе. У Рона есть Гермиона. А Гарри… он один. И, кажется, ему так даже лучше. Она высморкалась в салфетку и зажала нос, чтобы не дать слезам прорваться наружу. — Что-то в нём сломалось в тот год. И, думаю, он уже никогда меня не полюбит. Все думают, что я хожу за ним повсюду, а я… я просто хотела, чтобы он сказал мне — уходи. Но он не говорит. Он даже… не замечает. Она уронила лицо в руки и заплакала. Прямо на скатерть. Сначала Невилл не знал, что делать. Но в нос ему ударил её запах. Цветы. Их защищаешь от заморозков, выхаживаешь после болезни. Он подвинулся ближе и осторожно обнял её за плечи. Джинни сама скользнула к нему, прижалась лбом к груди, всхлипывая, пока слёзы не иссякли. Её кожа всё ещё была холодной от дождя, и он стал растирать ей спину, пытаясь согреть. Джинни Уизли не была хрупким бутоном. Но и не казалась той, кто легко переносит холод. Часы тикали на стене. Он стал задумываться — не уснула ли она. Её тело стало теплее, кончики волос — чуть сухими, слегка пушистыми и мягкими на ощупь. Дождь за окном утих — теперь это был не шквал, а спокойный, плодородный ливень. Такой, что любит земля. Надеялся, что сад — и Луна — наслаждаются им. И тогда Джинни поцеловала его. Цветы, снова он подумал. Кожа — мягкая, как лепестки. Всё это было настолько интимно, что потрясло. Он раньше целовал девушек, но тогда это всегда были просто поцелуи — два человека, склонённые друг к другу. А здесь было что-то другое. Слияние. Он вдруг понял: ей нужен поцелуй. Объятие. Капля любви. А она… она, может быть, почувствовала его жажду — растить. Взращивать то, что расцветёт. Джинни нужно было расцвести снова. Поцелуи заканчиваются — все. Этот тоже. Повисла тишина. Только тиканье часов. Они смотрели друг на друга. Джинни — раскрасневшаяся, сбившаяся с дыхания, но с какой-то новой глубиной в глазах, будто ей открылась одна из тайн бытия. — Я могла бы влюбиться в тебя, — прошептала она. Невилл не стал задавать вопросов. Джинни поднялась как раз в тот миг, когда солнце вышло из-за туч, залив комнату светом. — Профессор Макгонагалл сказала, что ты останешься преподавать Травологию. А Гарри будет вести Защиту от тёмных искусств, конечно. Так вот… Невилл, ты ведь знаешь, да? Ты знаешь. Мне нужно покинуть Хогвартс. Я должна. И однажды… однажды я буду любить Гарри, как брата. Как Рона. Или Билла. Или… ну, ты знаешь их имена. Но я вернусь. Обещаю. Я просто должна уйти. В отличие от Луны, она всё же взяла зонт, направляясь обратно к замку.

***

Хогвартс вновь открыл свои двери, и Невилл понял: он влюблён в свою работу. Особенно в те моменты, когда водил самых маленьких по саду и рассказывал им истории о храбрых людях, в честь которых были посажены эти цветы. Он опускал детали — кровь, хаос, боль — потому что, в конце концов, главное было в их отваге. Он приводил учеников к теплицам и объяснял, почему так важно почитать жизнь — даже в самом крошечном ростке заключалась её драгоценная тяжесть. Он надеялся, что они хотя бы немного полюбят растения, срывая их лепестки и листья для зелий и настоек. Сад расцветал осенью, потом уступил место зиме и снегу. Некоторые кустарники сохраняли зелень, и, конечно, вечнозелёные тоже не поддались холоду. Но всё же он ждал весны. Не первых робких ростков, нет — он ждал самой сути весны. Времени тюльпанов. Времени огненно-красных, золотистых и оранжевых цветов. Кто-то, наверное, счёл бы его сумасшедшим — за то, что он ждал, верил. Но любой садовник должен иметь веру в свои цветы. А Луна — судя по письмам — считала это абсолютно логичным. И он давно уже научился доверять её знанию. Даже если то знание было за гранью обыденной реальности. Однажды утром он вышел — и увидел, что тюльпаны раскрылись. Однажды утром он вышел — и увидел Джинни в своём саду. — Я вернулась, — только и сказала она. И он заключил её в объятия.