О решающем: нежности

1

Джисон легко усваивал новые знания, особенно, – когда те прилетали в челюсть. – Дерьма кусок, – со вкусом, словно тягучую мармеладку, протянул незнакомец; на костяшках алели капли. Затем вытер чужую кровь о штаны, – та смешалась с грязью, – и ушёл. – Знаешь, – позже говорил Феликс, выглядя критично недовольно на пороге собственной квартиры, – тебе стоит думать, прежде чем говорить. Что угодно. Он знал это. Потому в ответ Хан закатил глаза и поморщился – гематома во всю щёку любезно согласилась с другом. Он знал это, но. Временами – приливами – он ощущал себя аквариумной рыбкой: смешение полутонов неизвестного мира за стеклом, блики чужих голосов, мнений, слов – все как один неполные, отрезанные – перерезанные – ножами недосказанности, утайки, страха. Хан норовил выпрыгнуть из влаги, обнимающей собственные жабры, и желал попасть незнакомцу в лицо, руку – куда угодно, – чтобы услышать слово. Что-то честное. Искреннее. Узнать человека. (Его трепыхания ограничивались крышкой аквариума). Джисон понимал, что где-то в его системе координат затесалась помеха. Вероятно, понял он это ещё с седьмого раза, когда Феликс говорил одно и то же; «следи за языком», «не надо говорить всё, что думаешь», «люди не любят такое», но упрямо спрашивал: «Какое?». – Прямолинейное, – задумчиво протянул Ли, пропуская друга внутрь квартиры; развернулся спиной и, неоднозначно махнув рукой, добавил: – Интимное, – скрывшись за дверьми кухни. Каждый раз ответы людей отличались. «Какое?» – наглое от Хёнджина, жестокое от Сынмина, честное от Чана, неприличное, неуместное, никому ненужное, излишнее, пустое, «не твоё дело», «оставь меня» от Чанбина (он всегда давал право выбора, а затем добавлял «да мне вообще нет до этого дела, спроси Феликса»); Джисон читал между строк «не смотри на меня», но продолжал аквариумной рыбкой упрямо зависать подле стекла – ещё миллиметр и телом ощутил холодную поверхность своей тюрьмы. Джисон легко усваивал новые знания, но эта, к сожалению, искусана молью и кое-где собственными мыслями: дырки зияющие и временами любопытно глядящие. – Я не понимаю, – скинув куртку, прокричал он. – Это ведь близость! Подтверждение того, что я их вижу, – Хан не был уверен, что его слышно за шумом журчащей из крана воды. Ему бы домой сразу, но не хотелось: там недописанный рассказ для нового выпуска журнала и грязная кофемолка – ещё со вчера кофе горчит; ему бы домой сразу, но Феликс жил по пути и зайти захотелось скорее по велению эзотерического удара в челюсть, чем вопреки ему. – Я не понимаю, – громче повторил Джисон, заходя на кухню; его друг выключил воду, но продолжал молчать; дух бисквита пропитал помещение, выглядывая из духовки. Вздохнув, – вместе с ним выпечка – Феликс сказал: – Да, знаю, – подглядывая за процессом приготовления сквозь стекло: шоколадное облако дышало сахаром. – Ты ведь всегда такой. Замечаешь что-то, например, как в случае с Хёнджином, когда он неделю ходил понурым, а затем выдаёшь «хей, твои фотки не пропустили в журнал?» и непостижимым образом попадаешь в цель. Правда, как? – развернувшись к другу, протянул Ли. – Ты не можешь понять, что твои слова задевают людей, но при этом так ловко видишь причину их переживаний. Это… непоследовательно. Плечи Джисона потянулись к мочкам, а затем синей плитке пола. – Это не совсем так, – ответил он. – Как скажешь, – усмехнулся Феликс. – Теперь по тебе тоже кое-что видно, – и указал на щёку. – У тебя нуль эмпатии. Бисквит вышел за пределы формы. Спорить Джисон не стал. Ни с тем, что сопереживание использует в роли бутафорской газеты в ванной комнате, ни с тем, что не понимает последствий своих слов. Хорошо, думал он, глядя за вновь увлечённого готовкой друга, хорошо. Если тебе так проще. Или мне. Или всем нам. Так вот. Близость. В общем и целом у Джисона две проблемы: первая – он понимал чувства других людей, вторая – не умел реагировать на них так, как хотели другие; чётко подмечал детали, изменения в поведении, одежде, окружении, видел новые серьги или кровоподтёки, беспокойство или оторванные кутикулы, помятую рубашку в предполагаемом месте объятий или толчка; видел, соотносил данные и делал выводы – большей частью верные. Второе затруднение заключалось в том, что он не умел выражать своё участие иначе, кроме как сказать «я вижу»; для других это звучало «ты раздет», а дальше кто про голого короля, кто про повод для судебного разбирательства (Хан искренне рад, что тот раз обошёлся ему всего в одно заседание и не более сотни тысяч вон). Бисквит, кстати, Хан не любил. И когда днём позже сидел за статьёй для журнала, – хён Лис и нуна Лиса рады снова видеть вас, – он подумал: «Какое же дерьмо». Встал из-за стола, накинул плащ на плечи, – щека неприятно саднила, – и остановился только через три квартала у барной стойки из переработанного пластика и табличкой «Recycle», под которой вырезано то, что в статьях для детского журнала не напишешь, а если и рискнёшь, то один раз, – вероятно, последний. Свою работу Хан любил, помимо прочего. – Какие люди, – протянул Чан. В его небольшом баре пахло мокрой землёй и короткими юбками: фаворит всех прелестных людей города, что стреляли феромонами и придыханием. – Четыре часа утра, Джисон. И что с твоей щекой? Обойдя стойку, Хан толкнул друга в бок, – «эй, это всё ещё мой бар», – и расположился подле кофемашины; иметь хороший кофе в питейном заведении – это предусмотрительность, а не изыск. Кристофер же дальновидностью отличался, поэтому на смену всегда надевал майку и закрывал на четыре замка собственную неуверенность, чтобы достать её поутру – маркетинг, не иначе. – Как обычно. Капучинатор запищал вместе со входной дверью: засидевшиеся гости покидали Вакха Чана, подмигивая напоследок; тот в ответ дёргнул ладошкой с неким остервенением – это же совсем не он, – а затем сказал: – Всё никак не послушаешь Феликса? – выпуская на улицу очередных гостей, а из заточения – собственную усталость. Хан усмехнулся. Хорошо. Хорошо. Порция молока перегрелась, рубином проникая под кожу пальцев. – О, – вновь заговорил Чан, – раз уж ты тут. Будь другом, – хлопок по плечу сломал сердце на поверхности напитка: суррогат горечи и дёрнувшейся руки, – поработай за стойкой, я отойду на минуту. Те двое, – он указал в направлении активно беседующих девушек, – постоянные, любят соджу без ароматизатора, – а затем исчез за служебными дверями. Вздохнув, – вместе с ним в последний раз и капучинатор, – Джисон прислонился бедром к стене. Ему не по нраву был бар друга: минимализм, навеянный духом современности, множество растений по углам и потолку, а также пластик. Да, чертовски много переработанных материалов, – дизайнер убедил Чана, что это актуальное веяние моды, – и хоть это действительно достойное уважения отношение к природе, всё же Хан не любил это место. Люди. Шум. Мода. Идеальные листья монстер, отливающие в холодном свете ламп, цветущие пеперомии. Ни пылинки. И светло. Белый, белый пластик с идеальными краями: еврозапил, говорил дизайнер, главное – не оставлять воду на ночь. Если выбирать, если уж серьёзно отнестись к вопросу и поговорить о любви, – вечно он только о ней, – то Хан бы остановился на дикой траве: среди неё, может показаться, преобладает один вид растений, но при детальном рассмотрении встречаются и хвощ, и зверобой, и медуница, а если присесть рядом и внимательно изучить скрытые слои, то можно разглядеть мох; вакханалия естества. Так вот, пластик. – Привет, – ворвавшийся в ушную раковину голос дёрнул Джисона за нервные волокна. – Извини. Ты долго смотрел в одну точку. Первым, что увидел Хан, было пальто. Запахнутое по самое горло и на все пуговицы, отливающее чем-то демонически чёрным, дном аквариума на фоне всей белизны помещений и опутывающих лиан; оно хватало за белки глаз, выворачивало вовнутрь и глядело собственными зрачками в чужой череп. Хорошо. Хорошо. Перебор, подумал Джисон. Явно слишком. Гротеск. И всегда так – сплошное преувеличение, думал он, глядя на позднего гостя, нисколько не пьяного. – Привет? – ответил он, а затем посмотрел на лицо вошедшего и решил, что вовсе и не было ещё чрезмерности в его мыслях; так, бабочка в стадии окукливания. Бледная кожа с глубоко посаженной в мешках усталостью покоила в колыбели неуместное рвение к жизни в четыре часа утра. Или смерти, думал Хан, это же бар. В баре жизни нет. Снова гротеск? Его психиатр говорил, что это опасная черта, не имеющая границ, – забавная фраза. – Эм, – продолжил посетитель, когда звон беседы постоянных посетительниц отвлёк его. Он начал заново: – Эм, я хотел бы сделать заказ. Хан сглотнул. – Да, – стаканчик с кофе в его ладонях грел пальцы, – да. Я ожидал чего-то подобного, знаешь. Здесь люди так делают, – и нервно закашлял, подавившись словами. – Да, – говорила чернильная клякса, – скорее всего, да. Хотя люди здесь могут делать всякое, – и замер на несколько секунд, как бывает с теми людьми, что долго не спали и всё ещё пытаются поддерживать связь с собственной личностью и миром вокруг. Затем он сказал: – Мне нужен кофе. Образ Феликса, как и всегда, не появился в голове Хана, угрожающе наказывая пальцем, со всеми атрибутами проповеднической деятельности. Если бы кто и обрисовался в его мыслях, то он сам – с саднящей щекой посреди белоснежного бездушного пластика. – Тебе, знаешь, кофе вряд ли нужен, – сказал Джисон. Незнакомец замер на несколько секунд, а затем приподнял бровь. – Тебе лучше поспать. Или рассмотреть вариант чая. Он, говорят, даёт не в кредит, а в приют, ха. На лице незнакомца сложно было прочесть мысль, вероятно, заблудшую среди уснувших нейронов. Моргнув несколько раз, Джисон сделал то же самое ещё парочку, а затем ещё и, наконец, произнёс: – Держи, – протягивая сваренный капучино с перегретым когда-то молоком – уж теперь-то температура подходящая. – Извини, не моё дело. Кофе так себе вышел, наверное. Но для четырёх утра пойдёт, – и собирался уже вновь развернуться к кофемашине, когда услышал «сколько?». Вероятно, этот парень не спал уже более суток, а может, у него выдался бессонный марафон с победной целью в виде панической атаки и тремора рук на ближайший десяток лет; издержки капитализма. Хан ответил, бросая через плечо: – О, нет. Я не знаю сколько. Считай, тебе повезло, если можно так сказать, ха, – и, наконец, развернулся к вороньему крылу спиной, чтобы сделать кофе и себе. – Наверное, да. Спасибо, – последнее, что услышал Джисон. Капучинатор запищал вместе со входной дверью. Сквозь алюминий питчера Джисон ощущал постепенное нагревание молока. Близость или «я тебя вижу». Кто-то реагирует со злостью, кто-то – удивлением, но по большей части предпочитают не обращать внимания. Или делать вид. Хорошо, да? Хорошо. Хотя Джисон предпочёл бы крик. Взятие за грудки. Нечто наподобие «Наконец-то, парень, – с примесью агрессии, – не будем молчать». Хан издал смешок. Вот уж глупость. Использованные зёрна отправились в урну. Ему тоже следовало поспать. – О, – хлопок по плечу возвестил о возвращении Чана и очередном испорченном сердце на поверхности напитка. Хан цокнул, – это был Минхо? – Минхо? – поставив стаканчик на стойку, спросил Джисон. От него поднимался тонкий дымок; кажется, снова перегрел. Рассказ Чана ограничился «заходит за кофе» и «кажется, работает по ночам где-то рядом». Дымок над стаканчиком становился тоньше. – Когда закрываешься? – Как последние гости уйдут, – со вздохом произнёс Кристофер, протирая и без того чистые стаканы. Со стороны Хана было видно, как он кидал оценивающие взгляды в сторону постоянных клиенток, – те, вопреки его желанию, не торопились уходить; заваленный бутылками стол гремел вместе с голосами. – Тогда тебе нужнее, – проговорил Джисон, протягивая свежесваренный кофе. На лице друга промелькнуло удивление, а затем прозвучало «о» и «я даже не подумал об этом» с широкой улыбкой на губах. Хан добавил: – Хорошей ночи. Накидывая плащ на плечи, вслед он услышал: – Так ты не за кофе приходил? – и обернулся. Чан присел за барную стойку и устало облокотился на неё; в освещении бара он выглядел холодным и растерянным, но яркий стаканчик кофе смешивал тона жизни в его руке. – За кофе. Кстати, – поразмыслил он с некоторой задержкой, – разве Минхо не знает, сколько стоит кофе? – гул женской компании к тому моменту стих, лишь перешёпот разносился по помещению. В ответ послышался смех. Кристофер сказал, оперевшись на руку, согнутую в локте: – Я и сам не знаю, вообще-то. Его нет в меню, – и отпил из своего стаканчика.

2

Писать рассказы для детского журнала сравнимо с исповедью. Между вами – весьма ощутимая граница, которую можно потрогать руками, но также – и близость. Дихотомия, свойственная всему сознательному: достаточно родиться слову, и оно становится вершином. Ближе к тридцати амбиции Джисона иссякли, и он вернулся к рассказам. Вернее, они взяли его за те самые грудки и перекинули через спину, чтобы усесться сверху, а затем придавить своим переплётом, пока он не согласился бросить те неловкие поползновения в другие отрасли жизни; он всегда знал, что писательство – его исповедальня, но вместе с тем и проповедь, потому он отчаянно искал слова: уместные, верные, точные, нужные. В поисках по книгам, конференциям, лекциям, статьям и церквям; Чонин называл его Кэрри Брэдшоу в детском ремесле, а Кристофер неловко краснел на подобные заявления. – Это, пожалуй, чересчур, – говорил он, стоя за барной стойкой и поправляя волосы на затылке; за ближайшими столиками кокетливо хихикали. Лисий оскал Яна только расширялся, когда он отвечал: – Стоит внимательно слушать своего батюшку, – смеясь громко и привлекательно. Значит, конференции. При больнице около бара Кристофера ежемесячно проходили собрания на тему, и Джисон любит посещать их, главным образом, по причине обширности материала: кардиология, онкология, психология, группы поддержки, школы для пациентов; каждый раз он ходил на разные занятия и лекции, стараясь не выглядеть тревожным ипохондриком, но Сынмин находил его во всём этом многообразии и говорил: – Ты выглядишь здесь пиздецки странно, друг, – похлопывая по плечу. – Не знай я твоих мотивов, уже позвал бы охрану. То, что он действительно мог это сделать, Джисон не сомневался. Ким работал в больнице педиатром, носил на плече прикрепленного к халату щенка и выглядел по большей мере безобидно, но за шесть лет обучения в медицинском и парочку после Хан хорошенько его узнал. В любом случае, он был ему благодарен. За многое. Проигнорировав его слова, Джисон сказал: – Сегодня повторная лекция, – закидывая ногу на ногу. Свободных стульев перед экраном практически не осталось, – выгорание. А людей ещё больше, чем в прошлый раз. – Разумеется, – протянул Сынмин, присаживаясь рядом, – суббота. Прошлой ночью Джисон пришёл домой, выпил семь пиал чая и лёг спать. Некоторое время он думал о чёрной кляксе по имени Минхо, по большей мере, из-за того, что любил что-то разрушенное, поломанное и сложное. Ночной посетитель бара представлялся именно таковым – полным жизни, многогранности и полутонов; усталым. Для Хана страдания всегда были воодушевляющими; в детстве – печаль как защита от злых духов человечьих слов, во взрослом возрасте – ожидание катарсиса; проблемы шли рука об руку с видоизменением, и если бы он давал имя всем переживаниям людей, то назвал бы их химерами. Когда Джисон оглядывал конференц-зал, то бегло пропускал уже знакомые лица: персонал, родственники тяжелобольных и наёмные сиделки; внимание привлекали случайные люди, которые не планировали быть здесь и сейчас или, скорее, не ожидали от себя подобного; бессознательное движение ног, несколько ступеней и вот – яркий спикер, – кажется, Хосок, – ведал и вёл. Поэтому когда перед глазами оказался Минхо, он сразу заметил его. Тот стоял, прислонившись к белоснежной стене в тон его идеально выглаженному халату, а из-под него, – о, Джисон прекрасно видел, – выглядывало дно аквариума чёрной рубашки. Он не выглядел заинтересованно, скорее сосредоточенно, внимательно, следя за сменой слайдов на большом экране позади Хосока, словно на очередной гнусной лекции с заведомо известными интеграциями рекламных препаратов, но. Всё же он оставался. Вероятно, Хан и правда Кэрри Брэдшоу, и особенно он ощутил это, когда оказался замечен; их взгляды пересеклись, и он обронил ручку. Удивлённый Сынмин посмотрел на друга, прежде чем поднять её, а затем сказал: – Ну? – и оглянулся по сторонам, как старый морской волк на палубе собственного корабля. Когда он вернулся вниманием к другу, то добавил: – Прекрасно. Ли Минхо, да? Продолжать смотреть на слайд и отстукивать ритм по закрытому блокноту – стратегия выживания. Не глядя на друга, он забрал свою ручку и сложил руки замком на возвышающемся колене. – Боже, – даже не видя выражения лица, он догадался, что Ким закатил глаза, – значит, следующий выпуск детского журнала будет с темой «Хмурый реаниматолог-козлина»? Тебя уволят, Джисон, даже не думай. Пришло время Хану закатывать глаза. Он парировал: – Лучше будет: «Педиатр утром – козлина вечером»? – и будто ненароком – неубедительно – вновь глянул через плечо; Минхо был там же. Вздох со стороны Сынмина был скорее наигранным, что подтвердило его дальнейшее молчание. Залезь к нему в голову и нашлось бы «плохой вариант» и несколько непотребных слов. Сам Ким предпочитал не вмешиваться более, чем сарказмом, ведь, в конце концов, его друг не колонку для секс-журнала писал. По-крайней мере, он надеялся на это. Спрашивать, кстати, не стал. По окончании лекции Джисон остался на своём месте. Напоследок махнул рукой Сынмину, – «будь милашкой» с полученным в ответ типичным жестом в кармане халата, – и посмотрел в окно. В конференц-зале становилось тише, и один лишь голос отвечающего на вопросы спикера уверенно звучал в бетонной коробке. По субботам в больнице людей было меньше, и это нравилось ему: свет сквозь большие окна просачивался внутрь и обнимал пол, потолок, стулья, самого Джисона; в свечении дня мирно и тихо, и несмотря на обилие белого, находится там комфортно: то был не выверенный хаос пластика, как в баре Чана, а неподвластный одному человеку беспорядок жизни с забытыми ручками, смещёнными столами, множеством проводов и слегка наклонившимся влево экраном; ошибки, делающие всё живым. Когда Минхо присел на ближний стул, то Хан не оказался удивлён. Он посмотрел на пришедшего спокойно: на бейджике жирно «Ли Минхо» и маленьким курсивом «реаниматолог», а на лице – мазки забытого сна и напускная выдержка. Первым заговорил Джисон: – Вопреки сложившимся обстоятельствам, – поправляя язычок ручки на блокноте, – я не сталкер и убить в тёмном переулке тебя не хочу. На броне из кожи и мышц образовалась пробоина: лёгкая улыбка уголками губ, какими одаривают забавных котят на фотографиях из приюта. – Я даже расстроен, – со смешком и появившимся округлением кожи подле носа: точёный образ из линий приобрёл мультяшную мягкость, – хотя, зная, что ты знаком с Сынмином, мне не стоит так уж легко верить твоим словам. До того ровная спина Джисона слегка расслабилась, а губы капризно надулись; весь флёр серьёзности пал под натиском его театрального: – Ранен до глубины души, – с приложенной ладонью к области сердца и широко раскрытыми глазами. Если говорить о разновидности звуков, то Хан наверняка мог бы выделить: смешок, которым одаривают чаще знакомые, и смех; к первому относятся полутона: насмешка, терпение, вежливость, ограничение и беспокойство, но ко второму наверняка и точно – радость. Смех для Джисона кристаллен и ясен, он любил его за однозначность и понятность, потому забавляющийся от шутки Минхо ощущался приятно; будто солнечный луч на коже или флисовый плед, или шерсть тёплого домашнего кота. Затем Ли стих и сказал: – Я заметил, – указывая на собственный уголок губы, объясняясь, – выглядит уже лучше. Машинально Хан посмотрел сначала на указанный участок лица, затем на чужие руки, – на тех было несколько продольных царапин, вероятно, оставленных животным, – и неловко отвернулся. Он ответил: – Да уж, – с тем самым многогранным смешком и рукой на собственном затылке, – у меня такое бывает. Слова, – с заминкой, – плохо подбираю. Он не видел лица собеседника и не мог знать, что улыбка на нём сошла, оставив покрытую мхом выдержку. Но он услышал: – Слова ты и правда плохо подбираешь, – отчего смутился ещё больше, – но даже если так, это не даёт права делать тебе больно. Так что, уж извини, – зашумела ткань халата от переставления ног, – но не верю. И когда Джисон удивлённо взглянул на собеседника, то обнаружил всю ту же улыбку и склонённую набок голову; бейджик чуть-чуть наклонился, а подол белого хлопка у самого края помялся. Иррациональное желание рассмеяться защекотало грудь Хана, а смущение оставило лишь тычинки своего присутствия на щёках, скорее, из-за непривычной честности парня. Хосок, всё ещё увлечённо беседующий с вопрошающими, лишь приподнял брови, услышав громкий смех. – А ты, Минхо, – говорил Джисон, видя на чужом лице заинтересованность и скинутые на пол остатки сна, что лохмотьями валялись среди пыли, – тоже слов не подбираешь. Мне нравится, – и тычинки алого цвета любезно арендовали кожу Ли, покинув бывшие владения.

3

Спустя неделю он узнал о Минхо несколько фактов: во-первых, он работал только в ночную смену, во-вторых, у него на попечении три кота, в-третьих, он потреблял четыре кружки кофе в день, не считая выходных. – Это буквально насилие, – возмущался Джисон, ранним утром сидя в кофейне; в руках у него расположилась керамика кружки, а напротив – только закончивший смену Минхо. – Твоему телу действительно требуется отдых! Первым это предложил Ли: выпить кофе. Он явно не ожидал, что Хан пьёт его только в трёх случаях: ранним утром, в плохие дни и отвратительные. Его смена заканчивалась в восемь утра. – Именно этим я и занимаюсь, – подмигивая, отвечал он. Это оказалось четвёртым, что он узнал о Минхо: тот любил флиртовать с ним в любом состоянии, любое время и при любых обстоятельствах. Именно поэтому на вопрос об уместности встречи сразу после ночной смены он получал весьма красноречивое и чёткое: «Твоё присутствие мне нравится». Джисону оставалось только прятать лицо в ладони – то ли от смущения, то ли от неловкости; в смущении таились стыд и вина, но в неловкости – ощущение неуместности и гротеска, от части – обмана. – Вообще-то, – продолжил Ли, – согласно последним исследованиям, три-четыре кружки кофе в сутки не только снижают сердечно-сосудистые риски, но и улучшают состояние желудочно-кишечного тракта. Итог такой: и в туалет сходишь, и настроение поднимешь, а это всего от одной кружки. Он говорил лениво, но игриво, словно кот с попавшей ему в лапки мышью: заранее зная, что позади только стена; облокотился на собственный локоть, подпирая голову ладонью, и изредка отпивая из своей кружки кофе. Джисон закатил глаза. – Да, это так. И вместе с тем чай делает то же самое, но мягче, а его разновидности работают наподобие препаратов, имея в составе ГАМК, что влияет на центральную нервную систему. А это, – проповеднически добавил он, – без учёта того факта, что чайная церемония – медиативный акт, позволяющий наладить контакт с самим собой и людьми. Примирительно подняв руки, Минхо сказал: – Это приглашение? – возвращаясь в прежнее положение. Подобные вопросы Хан предпочитал игнорировать, но каждый раз проваливался: неловкий кашель и отведённый в стороны взгляд если не однозначно выдавали, то по меньшей мере привлекали внимание. Что конкретно те пытались выдать – он затруднялся ответить: может, беспокойство от общения с малознакомым человеком, может, неумение Джисона принимать комплименты, а может, сомнение в самом себе; спроси Минхо, и он бы сказал – всё вместе. Потому упорно продолжал. Говорил о сходстве с белкой, – он любил их, – о забавном хобби в виде ежемесячного посещения школы для пациентов с сахарным диабетом, – «мне нужно держать образ!», – о выглядывающих ключицах из-под рубашки, очертаниях татуировки в том же месте и тонкой золотой цепочке на шее; говорил много, честно и прямо. Спроси Джисона, и он сказал бы – ему нравится. Нравится, но. – Когда-нибудь, – пространно ответил он, откидываясь на спинку стула; вокруг – мельтешащие перед будущим днём люди, услужливо поклоняющиеся божеству суеты: быстро-быстро прикладывают карты к терминалу, хватают возможность пробуждения в картонном стаканчике и мчатся к новому дню, нередко – спотыкаясь у порога. Он добавил: – В древнем Китае дарить чай значило быть приглашённым в семью: чаще в отношении помолвки. Сейчас, – Джисон снова вернул внимание ко знакомому: взгляд его неотрывно глядел вовнутрь, – всё проще, но суть не в жестах, а выборе предмета для близости – настолько чай ценился среди людей. Нежное отношение. Улыбка на лице Минхо перетекла на его ладонь, предплечье и лужей омыла весь столик. Он сказал: – С кофе по-другому, ты это хочешь сказать? Он, – витиеватый жест свободной ладонью, – для разобщения с собой. Эмоционально – экзальтация. Три раза в неделю их встречи проходили в кофейне около больницы, и только на крайней Хан задумался: его собеседник изначально чётко знал, чего хотел; не становился прообразом журавля, лебедя или другой крылатой, далёкой птицы, говорил прямо и не таился. Отчасти он видел схожесть между ними, но ощущалась она инако, словно таблица из дифференциальной диагностики двух схожих состояний, где каждый студент делает по десятку ошибок и сам того не замечает. В Минхо всего было много: честность, граничащая с грубостью, засученные рукава рубашки, чёткое следование своим принципам и постулатам, уверенность, – о, эта уверенность с хитрым прищуром глаз, – выходящая за пределы словесности, дикий нрав и неусыпная внимательность. Во всём этом перечне не хватало назвать лишь одно, что Джисон с сомнением вычёркивал из наскоро собранного списка примет и особенностей по глупой, рациональной и всеобъемлющей неуверенности. Итак, в перечне не хватало назвать лишь одно – нежность. Дело обстояло в следующем: – Снова он, – и с лица Ли волной ноябрьской воды смыло лёгкую игривость беседы, оставив место многолетней выученной выдержке. Он смотрел за спину Хану, но тому не надо было оборачиваться, чтобы догадаться о ком конкретно тот говорил. – Какой котик, – с ехидством протянул Сынмин, вставая рядом с другом, – и без намордника. Джисон, не забывай о профилактической вакцинации. За неделю общения Джисон видел нового знакомого либо в своей одинокой компании, либо с Кимом, и если что-то и могло спутать его ещё более, кроме него самого, то назвать подобное он затруднялся: стоило Минхо остаться рядом с Сынмином, и вся нежность, бесстыдно проглядывающая сквозь кожу, в мгновение взрывалась, окропляя близлежащих кровью и кишками вперемешку с прочими биологическими жидкостями. Ли говорил: – В таком случае тебе лучше отойти, – и сглатывал всю мягкость, которой позволял показываться рядом с Джисоном, – потому что я не привит и планирую откусить тебе ухо. Для начала, – а затем растягивал губы в несколько жуткой улыбке, которую наедине никогда не демонстрировал даже на высоте эмоционального спора. Так вот. Хан не был уверен, что в его новом знакомом есть нежность, поскольку с другими он не выказывал её. По-крайней мере, с Сынмином. В конце концов, быть может, ему показалось, что он видел её по линии запястья, в складке кожи подле губ и морщинках у глаз. И если Джисон привык замечать людей со всем гротеском их печали, то подобные чувства оказались лишь смутно ему знакомы. Помимо того, будучи аквариумной рыбкой, он ощущал себя застуканным за слежкой: в тебя тыкают большим пальцем, и хвост сам уносит в дальний, тёмный угол стекла подальше от чужого внимания; если Хан и есть питомец с жабрами, то он не знал, как вести себя, когда его замечали. Его заметили, думал он. Так вот, что ощущали другие. Джисон мотнул головой, словно скидывая паутину с волос: липкую и надоедливую. Тем временем, закатив глаза, Ким обратился к другу: – И как ты его терпишь? Третий раз за неделю! Моргнув несколько раз, Джисон прозвучал искренне удивлённо: – А мне и не приходится. В возникшем молчании отчётливо послышалось фырканье и скрип каблуков Сынмина по поверхности пола. Вслед ему Минхо бросил смешок, словно гранату, и над головой уходящего, показалось, заструился дымок. Уже у выхода он, словно вспомнив что-то, громче обычного протянул: – Кстати, – придерживая в одной руке яркий стаканчик, – сегодня понедельник. Ты будешь у Чана?

4

Вообще-то Джисон не собирался. Ни черпать идеи для книги, ни заводить новые знакомства, ни, – уж тем более, – идти на еженедельную встречу друзей с незажившим ранением щеки; во-первых, это привлекало внимание, во-вторых, нежелательное. По поводу всех трёх пунктов, удивительным образом, невербально высказался Минхо, сидя за барной стойкой и внимательно слушая Чана. Переступивший порог Хан замер на недолгие секунды, но вовсе не из-за удивления; он ожидал увидеть там нового знакомого, ведь для Кристофера-то Ли уже относился к категории «друзья», и всё же чёрная клякса посреди белого пластика смотрелась ровно так же уместно, как и в при их первой встрече; привлекая внимание. Если подумать, то велик шанс, что Минхо частенько бывал на их собраниях, но Джисон не мог знать наверняка, – по-крайней мере, в течение последнего месяца. – Так, значит, – говорил Ли утром, провожая взглядом Сынмина; было в нём в такие секунды нечто нелюдимое, холодное, – снова пропустишь встречу? Именно так Хан и планировал поступить, но чёрная рубашка облепила тело, а листы давно бесхозного блокнота строптиво впитывали в себя чернила. Он убеждал себя, что дело во вдохновении, – конечно, Минхо побуждал его мысль к жизни, – и всё же имманентное стремление тянуло Джисона к соседнему барному стулу, – полубарному, поправил бы его Чан. Структурированный хаос, думал он, располагаясь рядом, – таково имя Ли. – Дважды! – хлопнув ладонью по столешнице, воскликнул Кристофер. – Дважды вижу тебя за чуть больше, чем неделю. Очень рад! – и облокотился на предплечье. Между его повадок извечно проглядывала всеобъемлющая забота: между букв, звуков ощущалось практически телесное беспокойство о близких. Именно Бан предложил ввести в абсолют их еженедельные встречи, вероятно, с целью своевременного получения информации о своих друзьях; он был добр, но рассеян, временами упуская многое прямо из-под носа. Из-за служебной двери вышел Чонин, неся в руках два больших осколка от фужера; мимоходом он ловко нажал на педаль урны, – идеально белой, – освободился от ноши и сказал: – Поразительное совпадение, правда? – подмигивая Джисону. Приблизившись к компании, он закинул руку на плечи Чану и добавил: – Так удачно вышло, что вы уже оказались знакомы, – растягивая губы в улыбке. Молчавший Минхо, было, хотел что-то сказать, но его опередил Чан, ущипнув нагло повисшую на себе руку и протянув: – Никаких манер, – поучительным тоном, полным недовольства. Легко освободившись из тепла чужой кожи, он не дёргнул ни единым мускулом под натиском выпяченной губы Яна – уж его-то подобным не проведёшь за столько лет. – Извините, мелкий наглеет быстрее, чем растёт вверх. Пробубнивший что-то про себя Чонин недовольно удалился за ту же дверь; вероятно, в шёпоте фигурировали слова про возраст и нечто нецензурное. Джисон ответил: – Он такой только рядом с тобой, – улыбаясь уголками губ. То было истиной: с минованием четверти от сотни Ян поставил перед собой весьма чёткие цели, среди которых затесались «развить свой зоомагазин», «купить машину» и «забрать Чана домой»; последний стоически игнорировал любое поползновение в свою сторону, помня об ответственности и взращивании нерадивого ребёнка. Никто, кроме него, правда, за такового Чонина не почитал уже более пяти лет. Хан продолжил: – К тому же, тебе тут с ним явно веселее, или я ошибаюсь? – мимоходом поглядывая на Минхо – осанка его была идеальной ровной, несмотря на высокую спинку стула, на которую легко можно опереться. Глубоко вздохнув, – страдальчески, – Чан выпрямился, расправил плечи, протянул: – С ним и правда комфортнее, – и на пути в сторону служебного помещения добавил: – Временами, – но уже как-то совсем тихо и про себя. – Я помогу Чонину, чувствуйте себя дома, – последнее, что он сказал, озабоченный собственными думами и спрятанный за белой дверью, что гоняла по помещению ветер. Движения её напоминали метроном, отмеряя одни и те же отрезки, чтобы резко закончить свою мелодию на стыке комнат. По правую руку от Джисона послышался смешок, и когда он повернулся к Минхо, то заметил мягкую улыбку, что преобразила звук в полноценный смех; Хан последовал его примеру. Чёрная клякса, излучающая свечение, думал он, глядя на знакомого неотрывно: у Ли оказались прямые, жёсткие черты лица, по волшебству преображающиеся в порыве чувств, лишая его твёрдости образа. – Вот уж завидую Чану, – окончив свой акт веселья, проговорил Джисон. – У него столько дел! Проведя пальцами по виску, – жест усталости, – Минхо продолжил улыбаться, когда сказал: – Любви, – а затем едва приметно развернулся в сторону собеседника, сближая их колени, – у него столько любви. По бессознательному мотиву Хан кивнул несколько раз, фиксируя взгляд на соседе: сложенные на ногах ладони копировали его позу. – Не думаю, что он шибко рад этому, – усмехнувшись, говорил Джисон. – Он всегда просит о покое. Задумавшись на недолгое время, – в такие секунду лицо Минхо становилось непроницаемым, пропуская сквозь кожу лишь сосредоточенность, – он сказал: – Тогда он получил то, о чём просил, – слегка сжав пальцы на собственных коленях. – Ты просишь любви – и тогда вынужден стоять один. Ты просишь покоя – и тогда вынужден держать за руку. Где любовь, там спокойствие, поскольку она – в тебе, – затем Ли встретился взглядом с Джисоном, и отмер, растянув губы в неловкой улыбке. Он добавил: – Это слишком, да? В свою очередь Хан заметил себя сидящим с расслабленными мышцами челюсти и задержанным в грудной клетке дыханием. Нежность. Он видел её, слышал и был практически уверен, что если коснуться Ли ладонью, то и осязал бы; всё обращение было пропитано трепетом, но не в понятии напряжения чувств, а дрожании как квинтэссенции любви: к себе, миру, людям; колебание на манер огонька над свечкой – завораживающее и бесконечное. – Нет, в самый раз, – ответил он, заметив, что их колени находятся ближе прежнего. За служебной дверью послышался шум, переходящий в грохот. Оба обернулись к источнику; первым прервал молчание Минхо: – Думаю, они прекрасно справляются, – со смешком. Лишь осанка выдавала его: всё та же выдержка, кумулирующаяся в напряжённых плечах. Слегка тряхнув головой, Джисон направился в сторону кофемашины. После их сближения он всячески искал способ сместить фокус внимания вовне, и нашёл его в цветастом стаканчике кофе перед Минхо; он сказал: – Это Чан сварил, да? – кивнув в сторону напитка. Обогнув барную стойку, Хан включил машину прогреваться и облокотился бёдрами о стену. – О да, – с готовностью ответил Ли, неожиданно воодушевившись; ему собственная честность показалась смущающей в большей степени из-за того, что дала очевидный отклик, – он ужасен. Успел остыть ещё час назад. И правда, стаканчик извне был прекрасен, – яркие узоры цветов в переплетении буйства цвета от розового до ультрамаринового, – но внутри оказался не тронут губами: пенка слегка осела под тяжестью времени. Услышав ответ, Джисон заливисто рассмеялся, – больше в напряжении чувств, – опершись ладонью о кофемашину. – Тогда чего же ты сюда ночами кофе приходишь пить? – утирая уголки глаз. Откинувшись на спинку стула, Минхо слился с мягкостью обивки, но контрастировал с её сутью: тёмное пятно, словно манифест посреди пустой площади. – Дело простое, – начал он. – В больнице есть горячая вода, но нет приспособлений для варки. Значит, зерновой кофе сразу не подходит, – Ли говорил, загибая пальцы в соответствие с последующей причиной, и весь образ его кричал о длительном размышлении на тему. – Фильтр, конечно, по той же причине исключаем. Воронка – нет кофемолки, а зерно следует пускать в работу в первые пятнадцать минут. Аэропресс, кемекс и прочее, думаю, называть не требуется. Улыбнувшись, Джисон прервал собеседника: – Дай угадаю, – заинтересованно, – дрип-пакеты – издержки капитализма? – Абсолютно точно, – с усмешкой ответил Минхо. – Сначала всё кофейное сообщество кричало, что перемолотые более пятнадцати минут назад зёрна – это помои, а растворимый кофе, – смесь арабики и робусты, – для чистки унитазов. Затем их пыл остыл, и появились пакетики для быстрого заваривания кофе, – нарушающие все правила! Вот что есть, – разведя руки в сторону, – маркетинг. Достаточно сделать удобно, дёшево и доступно. Для пущего согласия Хан кивнул лишние пару раз, а затем подытожил: – Поэтому плохо сваренный кофе – не так ужасно, как кофе дерьмовый? Условия приготовления можно подправить, а вот вернуть жизнь перемолотым месяц назад зёрнам – нет. За его спиной что-то ещё раз перевернулось, и дверь в служебное помещение слегка дёрнулась. Никто не обратил на неё внимание, внимательно глядя в глаза собеседника. Под ладонью Джисона теплела кофемашина. – Справедливости ради, – отвернувшись от собеседника в сторону аппарата, продолжил Хан, – дрип-пакеты я иногда завариваю, – и выпустил пар из капучинатора. – Это удобно, – в один голос проговорили они, на что Джисон обернулся через плечо, с нежностью улыбаясь; Минхо склонил голову слегка набок, выказывая те же чувства. Их взаимодействие было обречено на понимание. И беспокойство вызывали отнюдь не слова, обрамлённые в мысль, не размышления, противоречащие или подтверждающие, не сомнения, что извечно землеройками вспахивают грунт человеческих сердец, и даже неуверенность в чувствах вопрошающего не стала причиной; всё дело было во времени. Время не позволяло снять с плеч напряжения и сжечь его от одной-единственной хрупкой спички, создавая барьер и держа дистанцию между двумя; никто не был против этой маленькой проказы, поступаясь осторожно и заботливо, из уважения не только к другому, но и к себе. Время. Входная дверь зазвенела. – О, вот это да, – с порога протянул Хёнджин, взмахивая своей широкой ладонью к потолку, – сам Хан Джисон собственной персоной, – и широко улыбнулся. В ответ названный слегка вздрогнул больше от неожиданности, нежели беспокойства. Следом за ним следовали Чанбин и Сынмин. Первый недовольно пробурчал себе под нос нечто наподобие «шумный», а второй, как и привык, не стал себя ограничивать: – Снова ты, – театрально вздохнув в сторону Минхо. Трое вошедших расположились у бара, и лишь Хван сел за стул, – за которым ранее располагался Джисон. Плечи последнего к тому моменту заметно напряглись, но он продолжил варить кофе, лишь изредка кидая дежурные фразы друзьям; из-за столь активного внимания в свою сторону, но ещё и из-за скользящего между слов недовольства, выраженного в идущих под руку с буквами иронии и, – изредка, – сарказма. Спроси Минхо, и он бы с уверенностью сказал, что тому некомфортно. Сам же он проговорил: – Не нравится? Тогда свали, это твои проблемы, – в сторону Сынмина, на что получил очередной недовольный взгляд и ободряющий хлопок ладонью по плечу от Чанбина. Чего не мог до конца понять Хан, так это честности своего нового знакомого. Он весьма легко отталкивал людей, не желая подстраиваться и меняться, становясь кем-то удобным, милым, социально приемлемым; отчасти Джисон полагал, что тому нравилось ощущать превосходство в этом господстве чувств: равнодушие. Будучи спокойной, ровной поверхностью воды, проплывающие корабли не внесут ряби в глубины. Минхо определённо был водой у дна океана, прячущей погубленные корабли человеческих страданий. Сынмин, вероятно, и сам это понимал, но не мог отказаться от затянувшейся игры; обоим им она пришлась по вкусу. Между тем Хван занял всё помещение своим присутствием. – Так, значит, – говорил он, вытянув длинные ноги вперёд и дотягиваясь прямиком до пола, – как твоя жизнь? Феликс передавал, что ты успел нахватать проблем, – обращаясь к Джисону. Недовольное цоканье со стороны Чанбина не упокоило их друга. Он встал позади парня, но вмешиваться не стал. Пожав плечами, Хан успел закончить напиток, и поставил стаканчик перед Минхо. Взгляни на Ли, и Джисон бы легко приметил поджатые губы, вновь напряжённую спину и суженные в едва ощутимой злости глаза, но Джисон предпочёл смотреть на столешницу, а затем вновь развернуться и протирать машину. На месте Хёнджина любой бы понял намёк, но тот хорошо помнил внимание друга к своему страданию, – его фотографии тогда действительно не пропустили в печать, – и продолжил: – Снова говорил, не подумав? Коротко рассмеявшись, – вымученно, – Джисон сказал: – Да уж, – слегка нервно дёргая тряпкой по поверхности металла, – это я постоянно делаю. Ему нечего было сказать другу. Технически он даже считал его правым – Хан вечно вмешивался в чужие сердца, где его не ждали, не лелеяли идею о близости, к тому же – нараспашку. Хан считал, что виноват перед Хёнджином, и не стал бы противоречить ему; стоило быть нежнее и тогда, и теперь. Он взращивал в себе это чувство долго и упорно, но так и не достиг его понимания, чувствуя напряжение в плечах, спине и ногах; вероятно, по причине сформировавшейся пустоты, зияющей ямы понимания между ним и друзьями, что не могли понять его, – а он их; вероятно, в связи с накопившимися обидами; возможно, из-за отсутствия той самой близости, к которой столь упорно стремился своими вопросами и идеями. Действительно, подумал он, приходить не стоило. Складывая тряпку для уборки в форме идеального четырёхугольника, в сформировавшейся тишине, – даже Чан с Чонином подозрительно притихли за дверью, – он услышал: – Ты какого хера мелешь, идиот? – гневное и недовольное. Резко развернувшись, он увидел знакомые ему прямые черты лица, вырезанные на камне, и гнев, выраженный в абсолюте слова. – Если тебе что-то не нравится, так скажи прямо, а не создавай драму, – и если предыдущие слова удивили всех, то удар ногой по стулу, на котором сидел Хёнджин, совершенно изумил. В первую очередь, Хвана, собравшего длинные ноги ближе к туловищу, и поражённо глядящего на Ли. Замерев с тряпкой в руках, – снова белой, какого чёрта, Чан, – Джисон глядел на нового друга и не был уверен, следует ли ему что-то сказать. Извиниться за него? Вмешаться? Стоять молча? Иррациональное чувство теплоты, разлившееся по коже, сосудам, мышцам и сухожилиям пригвоздило его к полу. Он думал, думал, думал, но мысль не рождалась, и одно лишь ощущение замерло в гортани спокойствием, столь неуместным и пошлым в подобной ситуации. К тому моменту отмер Хёнджин, встрепенувшись. Он растерянно проговорил: – Это же шутка, – смотря по сторонам в поиске протекции. – Все знают, что Джисон не понимает, что нужно и когда говорить, у него, это, – образно двигая в воздухе рукой, – нет эмпатии. Желваки на лице Минхо заиграли на скулах в диком танце несогласия; он глубоко вздохнул, а затем всем телом повернулся в сторону парня и сказал: – Ты знаешь значение этого слова? Эмпатия, идиот, – это осознанное сопереживание. Осознанное, – когда Хан-и задаёт тебе вопрос, говоря, «я тебя вижу». Сопереживание – тем же вопросом, говоря «я рядом». Но если ты не понял, то я напомню, что «со» значит «вместе», то есть тебе, любитель вешать ярлыки на людей, надо вступить в диалог, чтобы эмпатия была возможна. Он буквально даёт тебе руку, а ты делаешь вид, что это кулак, считая, что человек напротив – жестокий и несправедливый, лишённый чувств, но он идёт с тобой на контакт, а ты бьёшь его по ладони, боясь этой близости. И проблема не в том, что у Джисона нет эмпатии, – она у него в достатке, – а в том, что тебе страшно быть увиденным, – затем челюсть его ещё раз произвела танец злости, и он продолжил: – А знаешь, что значит нет эмпатии? – встревоженный Хёнджин мотнул головой налево-направо. – Это мой разговор с тобой. Мне насрать на то, что тебе неприятно. Можешь расплакаться прямо тут, я с удовольствием посмотрю. И захватить в компанию этого, – он указал на Сынмина, не оборачиваясь в его сторону, – мне будет вдвойне приятно. В повисшее ненадолго молчание первым вмешался Ким. Его смех, столь громкий и яркий, напугал листья монстер на потолке, отчего те боязливо попрятались в трубочку, а Хёнджина, не до конца понимающего происходящее, и вовсе ввёл в ступор. Следом за ним послышался и Чанбин, до того попеременно глядящий то на одного, то на другого. Откинувшись, наконец, на спинку стула, Минхо усмехнулся, услышав чужую радость и затем сказанное: – А ты мне нравишься, парень, – со стороны Со. Он подмигнул изумлённому Джисону, что, вероятно, последний не заметил, поэтому Чанбин добавил: – Хороший у тебя друг. Надёжный, – и затем похлопал по плечу уже Хвана, выводя из прострации. – Проснись и пой, красотка. В тот момент дверь открылась в последний раз, и Феликс, зашедший внутрь помещения, критично оглядел лицо каждого. Увидев смятение Джисона, он сказал: – И как Чан мог оставить вас одних?! – беспокойно опираясь руками в бока. Из-за служебного помещения вышел Кристофер с коробкой в руках и взбитыми кудрями волос, слегка сконфуженный и потерянный. Последовавший за ним довольный Чонин раскатисто протянул: – А вот и мы, – делая акцент на гласных, – что-то пропустили?

5

Все предпочли умолчать о случившемся. Возможно, из-за того, что Феликс обладал феноменальной способностью заглушать любой конфликт, или всё же причиной тому послужила коробка в руках Чана, брякующая и поющая при каждому шаге. Это всё было далеко от Хана. Джисон покоил нежный росток близости молча. Он пристально следил за поведением Минхо, не примечая ровным счётом ничего нового: всё те же прямолинейность-грубость, ухмылка в сторону Сынмина и сдержанный кивок для Чана, плотные мышцы предплечий, покрытые бронзой кожи, и долгие, внимательные взгляды в его собственную сторону. Справедливости ради, теперь Хёнджин с опаской глядел на парня, но ровно также он смотрел и на самого Джисона, вероятно, имея несколько подозрений в их адрес. Вероятно, весьма верных. Так или иначе, Минхо оставался самим собой и тогда, когда злился, и тогда, когда радовался; глупое резюме, думал он, совершенно идиотское, но если хорошенько поразмышлять, то ведь Ли всего лишь любил. Любил людей в своём окружении, но делал это по-разному: с вызовом, ехидством, смехом, печалью, вниманием, заботой и, конечно, нежностью. Джисон пришёл к выводу, что всё это – одно и то же. Затем глубоко вздохнул, допил свой кофе и расположился рядом с Минхо на диване. Вокруг лилась беседа, о которых говорят «непринуждённая», «отвлечённая», отовсюду слышались то смех, то ругань. Сидящий напротив Чан беседовал с Чанбином, и когда встретился взглядом с расположившимся за диваном другом, то улыбнулся ему уголками губ. Со стороны Минхо послышалось: – Подумал? – спокойное и ровное. Откинувшись на спинку дивана, Джисон повернул голову к собеседнику: в белом помещении всё казалось больно ярким, и даже приглушённый на вечер свет не уменьшал рези в глазах, потому чёрный хаос в лице Минхо донельзя кстати давал покой уставшему парню. Ниспадающая на глаза чёлка Ли создавала тень, танцующую на лице под стать движениям растений на потолке, и смягчала образ, но дело было в том, что весь облик незаметно стал для Хана таковым. Он ответил: – Я пришёл ко мнению, – удобнее располагая шею на изгибе дивана, – что в тебе много нежности, – распахнутые в удивлении глаза быстро пали в объятья ткани щёк: Минхо улыбнулся. Он высматривал в лице Джисона что-то ещё, быть может, сомнение или волнение, но приметил только рассыпанную по белой обивке смоль волос и длинные, густые ресницы. Затем Ли отвернулся, прицелив взгляд на собственные колени, и проговорил: – Только Сынмину не говори, – проворачивая металл колец на пальцах, – он своим смехом снесёт весь бар. На фоне слышались пересуды Хёнджина с Кимом, и даже не глядя на них, можно было посчитать количество раз, когда закатывались глаза, – семь с половиной, – и взволнованный щебет Чонина, – вероятно, в сторону Феликса. В вечер понедельника дверь замыкалась изнутри, и беседы проникали внутрь стен, сердец и душ; гротеск, не иначе, но если без него, то к чему существует мысль, – быть незавершённой. Во всём бурлении чувств и слов, очевидно, никому не было дела до молчания двух, и всё же в нём таилось много жизни: взволнованное движение колец, потерянный зрительный контакт и долгий выбор правильных слов. Джисон ответил: – Тогда, думаю, ему не повезло, – слегка потянувшись рукой в сторону чужого колена, но остановившись на уровне собственного, – раз он тебя не понимает. Усмешку порождает недоверие, но в движение губ Минхо, – слегка приподнятый уголок, – было больше смиренной печали; он не ответил, и Джисон ощутил телесность этой грусти, как гостя, зашедшего без приглашения. Ему это не нравилось. Потому Хан трижды отбил ритм безымянным пальцем по собственной коленке в шаманском напеве на избавление, затем протянул ладонь к чужому волнению подле колец и остановил рождение новых миражей крепкой хваткой; провёл пальцем по тыльной стороне ладони и остановился подле запястья. Минхо смотрел на сцепление рук, как прежде на собственные колени, но с одной весьма ощутимой разницей – полноценной улыбкой, лишённой примеси печали. В сознании Джисона роились кусачие пчёлы, задевающие то глаза, то уши, и ему потребовалось сделать ещё один глубокий вздох, чтобы спровадить их, и последующий с целью самому остаться на месте; время недовольно поглядывало из-за угла, но не было приглашено на встречу. – Только в следующий раз, – проговорил Хан, почувствовав движение чужой руки в хватке: теперь уже его ладонь оказалась зажата в плен, – бить стул Хёнджина не стоит. Он впечатлительный, – со взволнованным придыханием. Кожа у Минхо тёплая и сухая, а пясть крупная и широкая. Он ответил: – В следующий раз, – проведя пальцами вдоль чужого запястья с нажимом по ходу вен, – его стоит накормить салфетками. Трепет. Осязаемый трепет вызывал у него Минхо: своими движениями, словами и отдельно стоящей в списке честностью; он распространился от места касания пальцев до самого сознания Джисона. Он хотел сказать что-то в оправдание друга, заступиться и объяснить, но когда, наконец, отвёл взгляд от сплетения рук, то понял, что сделал это последним: Ли мягко смотрел на него, бегая вниманием по лицу. И Хан не нашёлся с ответом. Сидящий неподалёку Чан смущённо отвернулся от пары, чем ненароком выдал их положение для всех. Прочие, впрочем, тоже промолчали, и один лишь Хван хотел было произнести значимую фразу, но ладонь Сынмина стремительно остановила его.

6

Минхо любил кофе, сваренный Джисоном. Он получался с ровным вкусовым профилем, лишённым грязной горечи, без привкуса примесей и случайностей в чашке; ещё больше Ли любил смотреть за тем, как тот его варил: рукава кофты завёрнуты по локоть, освобождая для видимости перекат мышц под тонкой кожей и танец сухожилий у мест крепления; расслабленное выражение лица выдавало уверенность в каждом действии, – пролить кипяток, вставить группу, снова пустить воду… В его медитативном акте не было места дёрганности и беспокойству, вне зависимости от происходящего вокруг: он сливался с процессом. – Знаешь, – говорил Минхо, на что занятый напитком парень обернулся через плечо, – ты выглядишь сексуально. Стремительно отвернувшись, Хан давал лучший обзор на краснеющие уши, но при этом оставался так же точен. Ли нравилось проверять его на прочность – где толстая броня даст пробоину? На словах об уме, привлекательности, навыках? Извечно Джисон реагировал на них смущением, но терпимо и с удовольствием: улыбка приклеивалась к лицу, и даже спустя несколько минут не желала покидать его. Их встречи каждую неделю стали правилом. Минхо не пропускал ни одну, Хан – тоже; остальные друзья волнами забегали на порог бара и также покидали его. Утренний моцион до кофейни и обратно давал возможность узнать друг друга ближе, расспросить о происходящем и когда-то произошедшем, бурлящем и затихающем, где-то – погибшем, но собрания в обители Чана имели совершенно иную цель. Опершись подбородком о ладонь, Минхо продолжил: – В искусстве, – примечая окончание процесса приготовления кофе и поставленный перед собой стаканчик, – атрибуты для его создания становятся разделением. Например, фотоаппарат создаёт границу между участниками, отделяя, но при этом оставляя рядом: безопасное расстояние. «Не дать себя разглядеть значит увернуться от возможности быть отвергнутым». Барная стойка, – провернув ёмкость с кофе по часовой стрелке, он продолжил: – Удобный способ дистанцирования. Положив ладони на камень столешницы, Хан продолжил улыбаться, когда говорил: – Рассекречен. Капитуляционный жест пришёлся Минхо по нраву: честность собеседника была ему хорошо знакома. Он протянул руку, согретую картоном, к ладони парня и едва коснулся кончиками пальцев выступающей кости запястья. Он подумал: «Любопытно», – когда Джисон не стал разрывать зрительный контакт, блуждая вниманием по чужому лицу. С вечера месяц назад, думал Хан, их отношения стали теплее: лёгкие касания, комплименты и внимательные взгляды высказывались невербально, давая возможность привыкнуть, адаптироваться и чувствовать – ему нравилось быть частью этой нежности. На фоне послышались скрип и хлопот с последующим: – Твою же мать, – от Чонина, пытающегося разобраться с виниловым проигрывателем. Обернувшись, он обратил внимание, что все в их небольшой компании устремили к нему свои взгляды, и объяснился: – Я пытался включить новую пластику, которую хотел послушать Чан. Это сложно. Послышались смешки и маленькие шутливые фразочки, – Чонин никогда на них не обижался, считая правдивыми и забавными, – и большинство вернулось к своим делам: беседам, созданию новых коктейлей для барной карты и поправлению растений на потолке – извечно с ними уйма мороки; спасибо, дизайнер. Джисон подумал несколько мгновений, затем кинул собеседнику напоследок улыбку в знак извинения, – лёгко коснувшись костяшек чужих пальцев, – и подошёл к Яну. Он спросил, оказавшись ближе: – И где сам Чан? – внимательно рассматривая редко используемый в зале аппарат; для гостей проще включать музыку через телефон, ведь плейлисты собирались на долгие часы, а пластинку следовало переставлять часто, что в рабочих условиях создавало трудности. Тем не менее Кристофер любил своё дитя и старался не давать ему пылиться. – Говорит по телефону, – проводя пальцами по бокам проигрывателя, Чонин старался разобраться в устройстве. – Я привык, что он сам это делает. Даже и не заметил, как стал таким несамостоятельным, – со смешком и скорее для самого себя добавил он. Глянув на друга, Хан утешительно проговорил: – Это нормально, – с мягкими нотками в голосе, – ты же ему доверяешь. Подошедший сзади Минхо оглянул место происшествия и обратился к младшему: – Его надо включить? – на что получил с десяток активных кивков, приняв то за позыв к действию. Он встал позади Джисона, потому коснулся его спины, когда потянул руку вперёд; ощутив тепло и лёгкое напряжение от неожиданного соприкосновения, Хан отстраняться не стал. Минхо посчитал это за дозволение, потому продолжил разбираться с инструментом. Тогда Джисон сделал рваный вдох и слегка расправил плечи, увеличивая площадь соприкосновения скорее неосознанно; когда он повернул голову чуть влево, то коснулся носом чужой щеки, и это ощущение пустило ему по коже то же самое тепло, что и в момент ссоры с Хёнджином – приятное и спокойное. Между тем послышалось шипение механизма, и Ли проговорил: – Вот и всё, – немного отстраняясь назад, но сохраняя едва ощутимое касание, – у меня такой же дома. Теперь надо поставить пластинку, – последнее он сказал, обращаясь к Чонину. Тот находился в себе и не придавал особого значения происходящему; думая об этом, Джисон припоминал тот десяток партнёров, что был у Яна во времена особенно активные, и тысячекратные недовольства Чана вместе с поучительными беседами; возможно, именно тогда Чонин пришёл к своему решению. Он сказал: – Спасибо, Минхо, – довольно улыбаясь, – теперь я понял. Попробуем включить? – и, получив кивок, принялся устанавливать пластинку. Всё ещё смотря за парнем, – он был уверен и спокоен, как обычно, – Джисон физически ощущал его присутствие спиной. И когда Ли положил руку на его лопатки, прежде чем вернуться на своё место за баром, – кофе остывал, – он понял, что их отношения стали и телесными тоже, минув рубеж. С исчезновением чужой руки он слегка повёл плечом, будто бы проверяя действительность наощупь, и услышал начало тихой мелодии, расширяющей свои владения с каждым тактом. – Тони Беннетт, – прочёл он на квадратной коробочке в руках Чонина, слегка склонив голову. – Это же Чан, – мягко проговорил он, а затем со смешком добавил: – Старик. Вслушиваясь в музыку, он остался подле проигрывателя. Музыка витками заполняла пространство, и движение людей в нём неосознанно становились более плавными, тягучими; так человек формирует окружение, но затем окружение лепит из его. И когда Джисон оглянулся, то увидел, как к его новому другу подошёл Сынмин; со стороны предмет разговора был непонятен, но лился тихо и мирно; непривычно для них, как думал он, но именно тогда и задумался: уж так ли? Их общение казалось натянутым, но они оба никогда его не избегали, вступая в диспут просто и легко. Прислонившись к барной стойке спиной, Минхо говорил монотонно, и когда приметил шпиона, то замолчал и, обращаясь к Хану, беззвучно произнёс: «Порядок?» Полный, вообще-то. Широко улыбнувшись, Джисон подошёл к ним. Присевший за стул подле бара Сынмин, – руки с упором в сидушку между расставленных ног, – протянул, отвлекаясь от диалога: – И минуты не прошло, – со смешком, – вы, ребята, приросли друг к другу. Допивая свой кофе, – время было позднее, около полуночи, а высыпаться он не умел, – Минхо продолжил смотреть в сторону Хана, когда сказал: – Завидно? – теснясь компактнее, чтобы пришедший мог расположиться более удобно. Сам Джисон потёр щёку – уже давно зажившую, – выражая общую неловкость, и присел на соседний с Сынмином стул. Он решил промолчать. – Знаешь ли, – ответил Ким, наклонив голову к плечу и задумавшись на несколько секунд, – немного. Уж больно вы, – повёл плечами между словами, – милые. Усмехнувшись, Минхо отклонился кзади, фиксируя положение локтями на барной стойке. Он расположился фактически между ними, – стулья весьма кстати не были прикреплены к полу, – но не испытывал дискомфорта. Согнув ногу, он слегка задел Джисона коленом, и тот мог с уверенность сказать, что это было специально, потому слегка улыбнулся, ощутив толчок. – Интересно, – продолжил мысль Сынмин, оглядываясь по сторонам: увлечённые друзья в остатке собрались над столиком подле дивана, выдумывая обозначения для коктейлей и громко споря; активнее всех – Чанбин, что угрожающе поднял полупустую бутылку из-под мартини над головой. Один Чонин стоял около проигрывателя и усердно разбирал записи, оставленные маркером, на коробках для пластинок, – Хёнджин после того случая стал спокойнее. Боится вас? – усмехнувшись напоследок в излюбленной манере. Пожав плечами, Джисон ответил: – Вряд ли, – поглядывая в сторону компании друзей: те гоготали над изображённой на бумаге идеей Хвана, – скорее потерял интерес. Вдогонку Минхо добавил: – Конечно, потерял, – недовольно скривив лицо, – теперь-то его фразы могут привести к последствиям. Безнаказанное словоизвержение – основная причина жестокостей людей; раз не реагирует, значит, можно, это ведь не создаёт ему проблем. Откинувшись на спинку стула, Джисон недовольно пробубнил: – Ты жесток к нему, – слегка покрутившись влево-вправо, телесно выражая своё несогласие. – Ты жесток к себе, – поставив стаканчик на бар, парировал Ли. – Даже не буду комментировать это, – ехидно протянул Сынмин, театрально вздыхая, – такие вы… Неважно. Что насчёт Чана? Он пропал больше получала назад, – и уже весьма естественно начал озираться по сторонам, а затем чуть громче произнёс: – Чан! – вставая со своего места. Кудрявая голова с прижатым к уху телефоном выглянула из-за служебной двери. Он одними губами произнёс: «Поставщик», а затем, расслышав знакомые мотивы, вполголоса проговорил: – Это ты, Чонин? – на что получил широкую улыбку в ответ. Бан довольно закивал, а затем добавил: – Я почти закончил, – обращаясь конкретно к Яну, прежде чем снова исчезнуть за дверью. Сынмин недовольно цокнул: – Да уж, – прежде чем уйти к основной компании, – всё здесь пропитано чувствами. Посмеявшись вслед уходящему парню, Минхо вернулся вниманием к Хану и заметил его задумчивость. Он легко толкнул чужое колено, говоря: – Что-то не так? – вероятно, всё ещё не до конца уверенный в том, что Джисону с ним достаточно комфортно; замечая это, парень был ему благодарен, растягивая губы в мягкой улыбке. Отрицательно мотнув головой, он ответил: – Нет, не переживай. Мне спокойно с тобой, – а затем для уверенности добавил: – Я скажу, если что-то не так, правда, – на что получил удовлетворённый кивок и лёгкий шлейф смущения от очевидности своих чувств. Слегка развернувшись в сторону Минхо, он продолжил: – Думал о Чане. Он отдаёт много времени своей работе. Когда официант дневной смены заболел, он целый час беседовал с ним по телефону, беспокоясь, – короткий смешок вырвался посреди речи, – Чонин потом вынудил того парня уволиться, кстати. Он страшен в ревности, – на том моменте Ян переставил пластинку, сменив мотив на Кассандру Уилсон. – Поэтому его бизнес процветает, – выдержанно ответил Ли, всё ещё слегка сконфуженный, оттого растерявший фокус посреди листьев монстер и бегоний. – Но к чему ты это? Рассмеявшись, Джисон поправил волосы на затылке, прежде чем ответить: – Вот уж не знаю. Подумал об этом, когда заметил, что не такой уж бар Чана и белый, знаешь. Он скорее сероватый. Посмотрев по сторонам, Минхо удивлённо моргнул пару раз и даже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не решился. Спустя некоторое время он проговорил: – И правда, – глядя прямиком на Хана, – не такой уж и отвратительно белёсый.

7

«Тебе почти тридцать, – думал Джисон, отбивая ритм пальцем, и с недовольством: – Серьёзно. Возьми себя в руки», – и отчего-то снова брался за телефон, искажая свои слова и нажимая на кнопку блокировки, как на барабан; он, вообще-то, никогда не играл на нём, но умело отстукивал свою мелодию. – Хей, – проговорил Феликс. Он стоял перед столом посреди собственной квартиры, в ладонях – по высокому стакану для пива, на лице – удивлённо поднятая бровь, – в чём дело? Отрицательно мотнув головой, Хан принялся рассматривать бутылку перед собой: сделанная под манер тары для шампанского – высокое горло, тёмное стекло и изысканные буквы курсивом. Он пил не только кофе и даже не только чай, и, – ого! – воду в том числе, но также и алкоголь. В этом не было ничего удивительного и экстравагантного, базовая характеристика обычного человека, и всё же крафтовое пиво, – простите: – Почему ты снова взял это? – с нажимом протянул Джисон. Пожав плечами, Ли ответил: – Симпатичная бутылка. Разве нет? – и принялся высвобождать в мир то ли шампань, то ли пиво – Хан не был уверен. – Ага, – усмехнулся он, – возможно. Но вкус у него отвратительный. И вообще, – следя за нехитрыми действиями друга, – вскрыть пробку, – пробку! – приставить горлышку к стакану, но так и не заполнить, – он негодующе продолжил: – тогда уж под него надо бокалы для шампанского. Припоминая вкус то ли шоколадной газировки, то ли смеси стаута с какао, Хан передёрнулся. Действительно, отвратительно. Затем снова взял в руки телефон, повертел по оси и отложил. Он не был уверен, что ему не нравилось так отчаянно: воспоминания о невкусном крафтовом пиве или отсутствие оповещений седьмой день кряду; Минхо работал, и он знал это. Как знал и то, что он подменял коллегу, умудрившегося сломать руку, и хуже того – знал, что его друг, – друг? – не обязан звонить каждый день, писать и оповещать о своей жизни; они ничего не обещали друг другу. Ещё на второй день Джисон понял, что, вероятно, у огласки чувств есть плюсы, например, договорённости. У них же таковых не было, кроме встреч в баре Чана и в кофейне два-три раза в неделю, но. Но. Теперь Минхо не мог. Он, вероятно, чертовски уставал, работая каждую ночь в течение этой злосчастной семёрки, и сил у него совсем не оставалось. Речь ведь не о пиве, да? – Могу достать фужеры, – со смешком протянул Феликс, уже открывая шкаф и являя вниманию ряд из цветастого стекла, – сам же сказал: бери на свой вкус. Вздохнув, Хан промолчал. Именно так он и говорил, и это, вообще-то, его проблема. Снова ткнув на экран телефона, он осветил пальцы белым, а затем зло откинул его на дальний угол стола и сказал: – Ладно. Крафтовое пиво. Очень вкусно. Пробуем. Дверца шкафа снова оказалась закрытой, а там два стакана сменились на такое же число высоких бокалов из красного стекла; ах, эта склонность к изыску. Феликс поглядывал на друга, видя его порывистость, встревоженность, но не стал задавать вопросы; в конце концов, и это – не его проблема. Проблемы; всюду они чужие, и в этом таилась тень Носферату – кровососущего в ночи, отбирающего силы одним именем, но без опознанного лица. Поставив, наконец, наполненное жидкостью стекло на стол, он сказал: – Слышал, что Минхо вступился за тебя, – присаживаясь напротив. Коротко кивнув, Хан взял бокал и принюхался: то ли шоколад, то ли какао. Новость долго доходила до Феликса. Вероятно, ему рассказал сам Хёнджин, а может, Сынмин – он не был уверен. – И наговорил что-то про эмпатию, да? – приглашая к диалогу, продолжил он. – Да, – отпивая и следом морщась, проговорил Джисон. Семь дней прошло с постановки пластинки Тони Беннетта. – Интересно, – задумавшись, Феликс повертел бокал против часовой стрелки, – что он имел ввиду? Ему нечего было ответить. Ему не хотелось отвечать. Проблема двойной эмпатии: способ выражения сопереживания отличается среди нейротипичных и нейроотличных; в своей группе они понимают друг друга, но стоит когортам смешаться, и знакомый язык покажется чужим. Сложно для объяснения. Так бы он и сказал, и что дальше? Его бы не поняли. Ещё тяжелее слово – для понимания друзей, ведь для них ты уже имеешь определённый образ, и они выстроили его самостоятельно. Джисон перестал пытаться переубедить их в своей бесчувственности. Возможно, именно нейротипичные являются теми, кто не имеет эмпатии к отличным, но если подумать, то что с того? Перед ним сформированный человек, и он не сможет перевоспитать его. В этом есть нечто печальное – бессилие, где его «не понимаю» – позиция сильная, а твоё «понимаю» – слабая; чтобы стать более грозной, ей требуется преобразиться насилием. Экран засветился, привлекая внимание. – Не знаю, Феликс, – беря в руки телефон, он отставил бокал. Сообщение от оператора. Вздохнув, он вновь отложил вещь, но уже спокойнее. – Возможно, это неважно. Он захотел заступиться – и сделал это. Мне было приятно, – а затем, несколько помедля, задумался и тихо добавил: – Когда он говорил, у меня возникло ощущение, – Феликс внимательно слушал друга, – что меня понимают, – совсем тихо закончил он, а затем толчком гордости в лопатку быстро проговорил: – Хотя удар по стулу, конечно, был лишним, – со смешком, чем вызвал улыбку Ли. – Может, – раскидывая по углам баритон собственного смеха, – и хорошо, что он так сделал, – ответил Феликс. – Это добавило его словам силы. В прямом смысле слова. Пожав плечами, Джисон не стал снова брать бокал в руки. Ему бы поговорить с другом да душу излить, объяснить от начала и до конца, что чужие слова о его прямолинейности всегда задевали не хуже рассечённой губы, и всё же он был горд. Горд до зубного скрежета, а значит, до злости, до печали, до бессилия. Они отличаются, и здесь ничего не сделать, разве что уйти. Уходить Джисон и страшился, и не хотел. – Ты прав, – закинув ногу на ногу, Феликс задумчиво вертел бокал в тонких пальцах; его кожа была бледной и на вид холодной, но веснушки маленьким солнцем освещали стекло, – я не знаю, прав ли он. Не думаю, что это важно. Подвигав челюстью из стороны в сторону, Хан вздохнул и затем произнёс: – Не думаю, что мы вообще знаем друг друга, – а затем подумал несколько секунд, повертел мысль на языке, словно конфету, и добавил: – Я даже не уверен, кем именно ты работаешь. Что ты делаешь в свободное время. Какой твой любимый цвет. Временами мы видимся, я заглядываю к тебе по дороге домой, а иногда тебя нет здесь, и я даже не уверен, где ты мог бы быть. Ты не звонишь, не пишешь, не идёшь на контакт сам. От меня ты, – пожав плечами, – далеко. Я тебя не знаю. Поэтому и ты меня, полагаю, знать не можешь. Синяя плитка отливала меланхолией, впиваясь в кожу голых стоп; холодало. Покачав головой из стороны в сторону, Феликс ответил: – Тебе надо больше, чтобы быть близкими. Знать человека. Мне же этого не нужно, – и поставил едва отпитый бокал на стол: на его стенках виднелся конденсат, – как не нужно знать хоть что-то о тебе. Я прихожу, когда хочу и ухожу, когда перехотел. Хочешь побыть рядом? Ладно. Не хочешь? Тоже ладно. Сижу перед тобой, как будто стаффаж из плохого романа, – усмехнулся, – я и есть таковой в твоей жизни. Но за пределами лично твоего восприятия у меня тоже есть печаль, любовь, многие чувства, как и у тебя. Не суди строго, – и отвернулся в сторону окна: зима обрушила на город порывы ветра и едва заметного в свете фонарей снега, – у меня тоже есть чувства. У нас всех, да? Джисон посмотрел на свои руки: на мизинце кольцо, и на указательном ещё видны отпечатки от снятого накануне аксессуара; в плохие дни он заваривает этими ладонями кофе, а в хорошие – чай; ими же он моет посуду, обнимает близких и делает им больно. Он сказал: – У тебя своя история – у меня своя, да? Феликс улыбнулся и кивнул следом; на его лице мазки усталости и недосказанности. Им не следовало делать из этого трагедию. В конце концов, «не хочу» – всегда сильнее. Джисон не желал быть жестоким. А ещё он чертовски горд. Почти тридцать. Столько лет понадобилось Хану, чтобы не пытаться изменить людей и принять идею: не нравится – так уйди; он не мог перестать думать об этом, сверля недовольством телефон. В конце концов, Минхо мог сказать, если это действительно так. Мог же? Но не обязан. И вообще… Если поднести к уху Джисона зажигалку, то велика вероятность, что произойдёт взрыв – от количества выбрасываемого наружу топлива для мыслей. У него было много минусов, среди них – говорить, не подумав, и думать, не говорив. Беседовать с Феликсом сравнимо с посещением библиотеки: много размышлений; с Чаном – обнять маму: быть любимым, но оставаться непонятым; с Сынмином – посетить развлекательное шоу: смех без слёз; но с Минхо. Беседовать с Минхо – сидеть в тишине дацана, где звон колокольчиков, перешёпот людей, преклонённые колени, а ты – под кроной ветвистого дерева под руку с нефритовым Буддой; там раздают бесплатный чай с сахаром, несмотря на жару, и не столько спокойно, сколько нежно: всеобъемлющее чувство принятия, хоть ты и не верующий вовсе. Вероятно, именно так ощущается понимание: в нём есть ты сам. Поэтому когда экран засветился белым, – между тем под недовольное брюзжание пострадала лишь одна бутылка ужасного крафтового пива, – Джисон резко встал, ударился коленом о стол, недовольно проканючил под нос между слов «я отойду» в сторону Феликса и скрылся за дверями кухни. Друг со смешком отпил из своего бокала и потянулся к тофу: эти страсти возбуждали аппетит, хоть и не имели к нему отношения. Забегая в соседнюю комнату, Хан понажимал на зелёную трубку несколько раз, прежде чем приложить телефон к уху и проговорить, запыхавшись: – Привет, Минхо! Короткое молчание прервалось: – О, – удивлением, – я отвлекаю? – вероятно, имея в виду одышку собеседника и неожиданную для него экзальтацию. Расположившись на кровати друга, он откинулся на неё спиной и, глубоко вздохнув – с облегчением, – ответил: – Нет. Конечно, нет, – со смешком. – Я ударился по дороге ногой и пытаюсь не запищать тебе в ухо, знаешь. Держу образ. Тихий смех послышался через динамик, и Хан мог поклясться, что волосы на руках выступали в кабаре, а сердце оторвалось от аорты и упало под печень, желая стать переваренным. – Я думал, что ты будешь злиться, – на другой стороне слышались шаги и шум улицы, – я ведь не сообщал о себе семь дней, – Джисон молчал, потому через один маленький наземный переход Ли добавил: – Много о себе возомнил, да? – резко выдохнув через нос, как делают при усмешке. Смотря на белоснежный потолок чужой комнаты, Хан тихо ответил: – Вообще-то да, – поджимая губы, – хотя бы тем, что не звонил семь дней. Едва успел он закончить фразу, как послышалось: – Извини, – со вздохом и враз прекратившимся посторонним шумом, а потому проникновенно – я был близок к тому, чтобы умереть. Ощутив улыбку на собственном лице, Джисон различал едва слышное дыхание в динамике: – Давишь на жалость? – Я настолько очевиден? – Даже слишком. – Я буду стараться лучше. – Очень на это надеюсь, – и к концу перепалки уже сдавленно смеялся, распаляясь в громкую и неприкрытую радость. Минхо подхватил мелодию; в их обоюдной тишине стало спокойно. – На самом деле, – дверь на стороне Ли заскрипела, – извини. Это была жуткая неделя, – Джисон закивал, негласно соглашаясь, – но я отказался от смен напарника. И, – смешок, – взял больничный. – О, – теперь и Хан удивился и неосознанно присел на кровати, – ты заболел? – Нет. – О. – Ага. – Что же, – расположившись у изголовья кровати, Джисон облокотился спиной на каркас, – какая официальная версия? – Боли в спине. – Нетрудоспособность до пятнадцати дней? – Я не настолько наглый. – Четырнадцать? – Это в самый раз. Они одновременно засмеялись, и Джисон был уверен, что оставленный на кухне Феликс картинно закатывал глаза. (Скорее всего, он был рад за друга. И за возможность пить своё ужасное крафтовое пиво без комментариев). – Так, – Минхо замешкался на несколько секунд, – чем я могу искупить свою вину? Ощущая спиной дерево опоры, Хан уже заведомо знал ответил. Он сказал: – Не позавидовать тебе, – представляя Минхо со склонённой к плечу головой в его домашнем жесте, – придётся выпить со мной чай. Короткое молчание с тишиной фона было прервано: – Это признание? – без признаков шутки или смеха, как бывает у людей встревоженных, волнующихся или сомневающихся. Всего лишь вопрос. – Я настолько очевиден? Если бы они могли видеть друг друга, то приметили схожее выражение лица: слегка приподнятые уголки губ и белая нежность. Минхо тихо проговорил, слегка касаясь динамика: – Нет. В самый раз.

8

У Минхо на теле виднелось множество шрамов. Первый Джисон увидел, когда взял его за ладонь посреди бара Чана, – на том самом диванчике в отдалении компании: на боковой поверхности предплечья, близ к запястью, глубокими слоями алела кожа; недавний ожог от кипятка. Парень о нём говорил, как о связи: в тот день на отделение поступил парень с таким же диагнозом, хоть и значительно серьёзнее, и Ли задумался о его случае так вязко, что не заметил момент смещения носика чайник с кружки на руку. Совсем рядом к новому близился и старый ожог: три отметины от сигареты; их история была короткой: друзья детства, решившие оставить что-то незыблемое о себе; тогда рана загноилась, и пятнадцатилетнему парню пришлось прятаться в длинных рукавах, чтобы не беспокоить близких; спустя тот же срок, что его возраст, их всех раскидало так далеко, что имена смутно припоминались, но шрам, шрам-то с ним навсегда. Третью отметину Джисон заметил сразу после того, как Минхо переступил порог его квартиры: в тусклом свете коридора, который уж точно с трудом можно назвать дизайнерским, бронза кожи гостя светилась идеальным полотном, и лишь маленький бугорок шрама подле нижней губы справа напоминал о его реальности. – Не видел раньше этого, – сказал Хан, указывая пальцем на собственный край губы. Снимая с себя куртку, Ли слегка обернулся через плечо, чтобы видеть парня. Он склонил голову вбок, как бы не понимая предмета разговора, и надолго замер, смотря в указанную точку. Первым пришёл в движение Джисон, растягивая губы в улыбке скорее бессознательно, но затем подошёл на шаг ближе, – в узком коридоре это значило оказаться рядом, – и ткнул пальцем в контур чужой губы, говоря: – У тебя здесь. Шрам, – слегка задержавшись на коже и при отдалении быстрым мазком проведя по ней. Моргнув пару раз для верности, Минхо, наконец, проговорил: – Я не видел его, – неотрывно глядя на Хана, как он часто делал наедине, превращаясь то ли комок нежности, то ли надёжную стену для опоры. – Можешь показать ещё раз? – и улыбнулся, отчего шрам стал еле-еле заметен под натяжением кожи. Фыркнув, Джисон быстро развернулся и сбежал внутрь квартиры, напоследок неловко бросив через плечо: – Проходи, – и где-то за дверью послышался удар то ли о стену, то ли о себя самого. Тихонько посмеявшись под нос, Минхо последовал вглубь квартиры. Изначально у Джисона была весьма конкретная цель: взять за прототип образ Минхо, любопытного реаниматолога, пьющего по ночам кофе в баре, затем написать небольшой рассказ, опубликовать и идти дальше. В общем-то, как всегда. Люди приходили и уходили, а он оставался вместе с их образами в буквах, лишёнными права на смерть; то походило на своеобразное кладбище: вот небольшой крест умершей кошки, а вот и гигантский, выкрашенный в красный на собственной коже, принадлежащий учителю и по совместительству близкому другу. Нет ничего странного в том, чтобы хоронить в себе мёртвых, и всё же Хан клал в одну и ту же землю и живых: друг, так больше никогда и не написавший, и тот, который не отвечал на звонки на фоне полного благополучия; были и те, что ушли громко, с новогодними фейерверками, что сожгли пальцы и несколько сотен нейронов; Джисон-то знал, что они восстанавливаются. С Минхо ощущалось по-другому, поскольку Хан хотел, чтобы было иначе. И спроси кто у самого реаниматолога, то услышал в ответ то же самое. Не было никакой магии, буйства красок или волшебства предзнаменования; лишь стечение обстоятельств, решения и удача. Каждый из них подписал свой пакт, и то сошлось в квартире Джисона под мотив распития чая; случайность, не более. Проходя на кухню следом за парнем, что кипятил чайник спиной к нему, Ли постоял на пороге несколько секунд, прежде чем сказать: – Знаешь, – смотря на ровную спину и закатанные по локоть рукава; привычный образ, – эти семь дней я не звонил тебе сознательно. Во-первых, – подойдя ближе, Минхо заметил глиняный чайник, чахай и несколько других приспособлений, составленных в углу вместе с вниманием замершего Хана, – посмотреть, насколько тебе важно наше общение, – после этих слов Джисон цокнул и развернулся: он недовольно сложил руки на груди и хотел было сказать что-то в том же духе, но Ли, стоящий очевидно ближе ожидаемого, легко прервал его: расставил руки по бокам чужого тела на столешницу, тем самым преградив и выход, и вход. Хан прищурил глаза, но промолчал; руки крестом на груди разделяли их. – Ты имеешь право злиться. Но, извини, я не так легко понимаю многие вещи. Мне нужно время, когда дело касается другого человека, – сжав пальцами переносицу и коротко поморщившись, Джисон вздохнул и вскрыл замок из костей и мышц; руки его не нашли места лучше, чем оперевшись о плечи Минхо. – Вот уж спасибо, – со смешком проговорил Ли, видя осознанную капитуляцию парня. – Считай, что это милость с моей стороны, – парировав той же усмешкой, проговорил Хан. – Именно так и считаю, – с этими словами наклонился чуть ближе, из-за чего ладони на его плечах заметно едва заметно напряглись. – Это только «во-первых». Во-вторых, – взгляд Джисона травмированной улиткой скользил по чужому лицу, перемещаясь на подбородок, изгиб шеи и, наконец, найденный недавно шрам, – я хотел понять, что за чувство возникает во мне, когда я вижу тебя. Каждый раз. Это всегда сильнее моих мыслей и убеждений, вне зависимости от контекста, понимаешь? – и почувствовал движение чужой ладони с плеч по направлению к шее, отчего неосознанно склонил голову в ту же сторону, словно ластящийся кот, коротко прикрыв глаза. Молчание Хана казалось продуктивным: он реагировал движениями, ощутимо задев ключицу, смещая ладонь, и эта костная преграда напомнила о реальности человека напротив; тепло сквозь хлопок футболки осязалось, но достигнув изгиба шеи, где пальцы соприкоснулись с чужой оголённой кожей у ворота, стало частью него: ткань к ткани. Запоздало Джисон кивнул и когда встретился взглядом с Минхо, то по инерции коснулся языком собственного нёба, пытаясь не касаться губ в очевидном жесте, из-за чего мышцы челюсти расслабились, а рот слегка приоткрылся. Если бы он-таки решился списывать с Ли образ для рассказа, то его наверняка не пустили бы в тираж детского журнала. Выпрямив голову, Минхо всё ещё ощущал касание ладони к собственной шее и заставил себя дышать. Он говорил: – Я всё думал, что это за чувство, пока Сынмин, – при упоминании имени друга он усмехнулся, и Джисон мог поклясться, что этот жест индуцировал короткую перебежку миокарда, – не начал шутить в своей манере, приходя на отделение. Нежность. То, что я постоянно чувствую рядом с тобой, – и на тех словах игриво улыбнулся, всматриваясь в лицо напротив, оказавшись перебитым зарывшейся в собственные волосы ладонью. – Только не говори мне, – с очевидно слышимой хрипотцой в голосе протянул Джисон, – что ты эти семь дней не работал, сидя с запертой квартире и думая, – говоря скорее ради слов, нежели смысла; взгляд его был устремлён на белёсый шрам под нижней губой. Оголяя клыки в улыбке, Минхо рассмеялся. Руки, до того опирающиеся на столешницу позади Джисона, легко переместились на его талию, уничтожая крупицы расстояния между ними. Уткнувшись в чужую щёку носом, Минхо провёл им вдоль скулы и закопался в волосы около виска; позади кипел чайник, вскидывая над собой клубы дыма. Сквозь шум воды Джисон услышал: – Так где, говоришь, этот шрам?