935 дней

(день первый) – Нравлюсь? Вижу же, что нравлюсь. Смысла отрицать нет. Дазай ухмыляется, разглядывая рыжеволосого, пока ещё незнакомца, который одним вальяжным движением достаёт из пачки сигарету и словно нарочито медленно обхватывает губами фильтр. На это можно смотреть бесконечно. Дазаю часто приходится бывать на подобных встречах — слишком формальных и слишком бесполезных, но которые совсем невозможно пропустить. Точнее, можно, но тогда придётся слушать недовольства Мори. Поэтому он здесь, снова в компании влиятельных стариканов, откуда он надеялся сбежать как можно скорее… Но одна случайная встреча всё меняет. Очень сильно меняет. – А ты проницательный. – Не жалуюсь, – говорит он, выпуская дым. – Скажи хоть, как тебя зовут. – Дазай Осаму. – Осаму? – Лучше просто Дазай. – Ну, будем знакомы, «просто Дазай». А я Накахара Чуя. Вечер действительно перестаёт быть скучным, и теперь Дазай никуда не торопится. Даже наоборот – хочется задержаться. Снаружи тепло, и сейчас стоять на балконе, вдали от толпы, совсем приятно. Отпив из своего бокала красного вина, Дазай внимательно всматривается в голубые глаза напротив и чувствует, что пропал. Полностью, бесповоротно, страшно. Притяжение такое сильное, что ощущается на языке. Вкус терпкий, насыщенный. Дазай смакует его, надеясь, что знакомство продолжится и после. – Как часто тебе говорили, что у тебя красивые глаза? – Не поверишь, но часто. – Почему не поверю? Верю, – честно отвечает он. – Но, может, позволишь мне быть первым, кто особенно восхитится их красотой? Чуя на это лишь самодовольно ухмыляется и отвечает неразборчивое: – Точно не доставлю тебе такого удовольствия. Немного помедлив, Дазай запускает пальцы в рыжие локоны. Его действия слишком поспешны и несдержанны, но интуиция подсказывает, что Чуя оценит подобную смелость, и она лишь сыграет на руку. – Может, сходим, прогуляемся? И Чуя соглашается. Без промедления. Они трахаются тем же вечером в квартире у Дазая, куда приходят после корпоратива, всё ещё сжимая в руке наполовину выпитую бутылку виски, случайно прихваченную из ресторана. Как он и ожидал, Чуя — удивительный. Сильный, гибкий, красивый. Дазай не может отвести взгляд от перекатывающих под кожей мышц и порочно блестящих глаз. Он входит в него быстро, резко, заставляя прогибаться под тяжестью своего тела и полностью отдаться волне наслаждения. Стонет Чуя тоже громко, и Дазай хочет, чтобы это повторилось ещё множество раз – на нём, под ним, сбоку, как угодно. Его тянет, и так сильно ведёт, что, сжимая Накахару в объятиях, он понимает: никуда я от него сейчас не уйду. – Что ты за сукин сын, – выдыхает Чуя, а потом закуривает, выпуская дым в воздух. Вишнёвый запах приятно щекочет ноздри, и теперь для Осаму он навсегда будет ассоциироваться с ним. – Тебе разрешали здесь курить? – с игривой строгостью спрашивает Дазай. – Я похож на того, кому нужно разрешение? – приподнимает он бровь. И в следующий момент Дазай набрасывается, хаотично целуя в плечо и шею. Чуя лишь шипит, но вырывается несерьёзно, позволяя снова завалить себя на кровать. В спешке затушив сигарету, он с готовностью отвечает на ласки. Чуя совсем не тот, кто легко сдаётся и демонстрирует покладистый характер. Но Дазаю это до безумия нравится. Ему всё нравится в Чуе, и сейчас он уверен, что это взаимно. (день двадцатый пятый) Они съезжаются меньше чем через месяц. Просто потому, что устали постоянно бегать друг к другу. В один из вечеров Дазай остаётся в квартире Чуи подольше, а потом возвращается к себе только чтобы забрать вещи. Теперь у него новый дом. И он делит его с любимым. Квартира у Чуи большая, просторная – три комнаты, светлая кухня, большая ванная с джакузи, в которой они подолгу нежатся, обнимаясь и бесконечно целуясь. Дазаю здесь нравится, к тому же до работы в редакции добираться намного ближе, поэтому Мори, наконец, перестаёт возмущаться его постоянными опозданиями. Жить вместе непросто, непривычно. Они постоянно шипят друг на друга, ворчат, но потом быстро мирятся. Когда они оказываются в одной постели, Дазай готов простить ему всё что угодно. Хотя с Чуей ни черта не легко. Он словно бесконтрольный огонь, который норовит тебя обжечь каждый раз, и Дазаю, как-то совсем по-мазохистски, это нравится. К тому же он верит, что период притираний – это всего лишь период притираний, и дальше станет легче. Помимо отрицательного в Чуе невозможно много положительного. После переезда они решают в выходные съездить на побережье. Поднявшись рано утром, они кидают вещи в машину и отправляются в трёхчасовую дорогу. Во время неё они немного ворчат друг на друга. Чуя злится, потому что Дазай забыл зарядку для телефона, и теперь придётся искать, где купить новую. Дазай в ответ лишь шутит и называет того занудой. Подумаешь, зарядка. Их везде полно, в каждом придорожном магазине. Но в итоге Чуя оказывается прав – её нигде нет, и он снова недовольно ворчит, почти огрызается, выводя уже Дазая из себя. Но всё успокаивается, когда они подъезжают к океану. Здесь значительно прохладнее, дует свежий ветер, а волны, журча, омывают песчаный берег. Чуя заворожённо смотрит вдаль, вдыхая воздух, совсем отличный от городского. – Пойдём, – тянет к нему ладонь Дазай, и, взявшись за руки покрепче, они отправляются на пляж. Он дикий, безлюдный, поэтому они идут вдоль голубой воды, жмурясь от яркого солнца. Песок приятно щекочет стопы, а ветер мягко обдувает со всех сторон. Они не могут перестать целоваться. Замирая каждый раз, Дазай тянется к Чуе, мягко касаясь своими губами его, а ещё щёк, скул, шеи. Чую хочется зацеловывать до бесконечности и никогда не отпускать из рук. – Какой же ты красивый, – слышит он низкий голос Чуи прямо над ухом, и сказанное поражает. Дазай не чувствует себя красивым, особенно когда сжимает в своих объятиях настоящее произведение искусства. Собственная внешность кажется ему неказистой, почти уродливой, и он старается пореже появляться напротив зеркал без бинтов. Всё его тело – шрамы, старые и новые, некоторые совсем свежие, а кожа прозрачно-бледная. Отвратительно. Поэтому он всё ещё не понимает, почему Чуя решил быть с ним. И тем более не понимает, когда тот говорит подобное столь восхищённо и искренне. – Не смейся надо мной, – улыбается Дазай. Взгляд напротив становится более серьёзным, и Чуя притягивает его к себе ближе, чтобы заглянуть в глаза. Дазай хочет отвернуться, но ему не позволяют это сделать. Хватка у Чуи железная. – Ты самый красивый человек в моей жизни, самый потрясающий, ахуенный. Пожалуйста, верь мне. И Дазай старается верить. Насколько вообще способен. (день девяносто девятый) Чуя берет его грубо, резко, со спины, зная, как именно это любит Дазай. Тот стонет под ним — громко, бесстыдно, отдаваясь столь поглощающему чувству. Каждое движение — чувствительная стимуляция, которая горячим возбуждением пробирает тело. Дазай не хочет, чтобы это кончалось. Ему хочется бесконечно стоять на грани, ощущать головокружительное удовольствие, ведь в предвкушении есть своя прелесть. Пока их тела плотно прижимаются друг к другу, по комнате разносятся общие стоны, пошлые шлепки, он старается окунуться во все это глубже и крепче. Но ничто не может продолжаться бесконечно: он кончает, сжимая в себе Чую и заставляя того тоже быстро достичь предела. Все заканчивается слишком быстро. Вот они — мокрые, потные, испачканные смазкой и спермой, — лежат на простынях, тесно обнимая друг друга и слушая, как в груди каждого громко стучит сердце. — Это было хорошо. — Очень, — выдыхает Чуя, убирая прилипшую ко лбу рыжую прядь. — Ты так громко кричал. — Правда? Надеюсь, твои соседи не вызовут полицию. — Наши, — поправляет его Чуя, а потом быстро целует в губы и добавляет: — И мне абсолютно плевать, что они думают. Пусть завидуют. Дазай действительно думает, что ему завидуют. Чуя — яркий, красивый, невероятный. Любой захочет быть с ним. Даже когда они гуляют по торговому центру, сидят в ресторане или ходят в кино — везде он замечает чужие заинтересованные взгляды. И все устремлены на Чую. Пару раз к ним даже подходили знакомиться, но Чуя, конечно же, всегда отказывал. После этого он крепко сжимал руку Дазая и уходил прочь. От подобных воспоминаний по телу прошла дрожь, и Дазай крепче обнял его, будто стараясь убедить себя в реальности. Мое. Мое. Мое. — Дазай? Все нормально? — Да, просто задумался, — быстро приходит он в себя и, чтобы скрыть растерянность, начинает целовать Чую в плечи, шею, а потом добирается до его губ. — Неужели уже хочешь повторить? — Спрашиваешь? — усмехается Дазай, подминая его под себя и проводя почти твердым членом по разведенным бедрам Чуи. Внезапно раздается громкий звонок домофона, от чего они вздрагивают. — Черт, доставка, — недовольно восклицает Чуя и, резко встав, начинает натягивать на себя халат. — Мы же заказали еду. Совсем забыл. — Значит, сделаем перерыв на покушать? — усмехается Дазай, растягиваясь на кровати. — Не дождешься. Сейчас я приму заказ, а потом мы с тобой продолжим. И они действительно продолжают. Сначала в кровати, а потом переползают в ванную, где долго целуются и трогают друг друга, будто совсем не в силах отпустить. Дазай никогда такого не испытывал. Даже в юности, когда гормоны били в голову, и ни о чем, кроме секса, думать не получалось. Сейчас все кажется сильнее, страстнее, и он, наконец, ощущает себя на своем месте. Мое место — рядом с Накахарой Чуей. С трудом выбравшись из ванной, они идут ужинать принесенными суши и лапшой прямо на кровати, устроив себе импровизированный стол. Рыба свежая, лапша жирная и сытная, но Дазай не может понять: ему действительно все вкусно, или это так вкусно, потому что рядом с ним Чуя?Он снова пробует. Еда действительно хороша, но он вряд ли получил бы от нее то же наслаждение в одиночестве, которое получает сейчас. — Я тебя люблю. — А я люблю тебя сильнее. (день сто пятьдесят шестой) Дазай снова начинает опаздывать в офис к утренней пятиминутке. Он правда старается, изо всех сил, но даже строгие выговоры Мори и угрозы об увольнении не мотивируют его нормально продумать маршрут, чтобы прийти вовремя. Каждый раз находятся новые поводы и внезапные ситуации. Сегодня — Чуя на больничном. Да, ему уже лучше, но Дазай долго не мог отлипнуть от него. После пробуждения они ластились, обнимались, целовались. Чуя ворчал: «Ты заболеешь», но Дазаю было плевать. Целовать его было приятно, особенно такого сонного, домашнего, в растянутой футболке и одних боксерах. Слишком соблазнительно. Терпеть удавалось с трудом, и Дазай даже потянулся пальцами под резинку. Чую хотелось до одурения, но он всё же нашёл в себе силы остановиться, после чего побежал на работу и в результате опоздал на тридцать минут. — Дазай, однажды ты переступишь черту, и помяни моё слово — вылетишь отсюда со свистом, — холодно произносит Мори, склоняясь над его столом. — И что же вы тогда будете делать, Мори-сан? — скучающе протягивает Осаму. — Вы столько раз грозились и каждый раз прибегали ко мне. Неужели решите повторить всё из-за несчастного опоздания? — Я просто давал тебе шанс. Видимо, не следовало, — его голос спокойный, но в нём отчётливо слышны нотки холодной ярости. — Я готов пойти на уступки, особенно когда это просит хороший сотрудник, но у всего есть свои пределы. И пользоваться моей лояльностью я не позволю. Даже тебе. Дазай не выдерживает и кривит лицо, но Мори уже прошёл вперёд, ничего не заметив. Слова Огая раздражают. Дазай вообще не понимает, в чём смысл глупых утренних собраний, которые отнимают только время. Лучше дать всем спокойно приехать в офис, а не заставлять сотрудников в мыле нестись сюда, чтобы сказать очевидное и неважное. Достав папку, Дазай начал пробегаться глазами по документам, планируя, куда сегодня придётся сбегать и с кем встретиться. Вывод неутешительный: будет чудо, если он вернётся не позже часа ночи. Раньше подобное совсем не напрягало, но теперь он чувствует недовольство, потому что после окончания дня его ждёт не пустая квартира с холодной кроватью, а приятный вечер в тёплых объятиях любимого. Вот чего лишает его Мори! И от этой несправедливости хочется выть. Как назло, Чуя весь день пишет ему непотребства: то флиртует, то, наоборот, выводит из себя, и Дазая постоянно бросает в жар. Он думает о Чуе, лежащем дома, отдыхающем и желающем его. Из-за этого невозможно сосредоточиться. Дазай искренне пытается писать статьи, созваниваться с клиентами, но мыслями он совсем не здесь. И Мори это замечает. Его тяжёлый взгляд чувствуется каждый раз, когда он заходит в офис. Но Осаму всё равно. Он продолжает писать статьи, звонить вредным клиентам, а в перерывах отвечает на жаркие сообщения Чуи, используя весь свой флирт на полную. После работы он снова выслушивает нотации Мори, но это его не волнует. Мори никогда его не выгонит, он ему нужен. Поэтому, ответив нарочито послушно, Дазай с улыбкой на лице выходит из кабинета и сразу же быстрым шагом, почти бегом несётся к выходу из офиса, а потом сразу же домой. По пути он заскакивает в комбини, где покупает множество разной еды — суши, онигири, лапшу, тортики. Чуя не просил чего-то конкретного, поэтому Дазай решает взять всё возможное, чтобы тот выбрал сам. И при встрече тот действительно удивляется. Чуя смеётся. Чуя мягко целует его в губы. Чуя позволяет посадить себя на стол и устроиться между разведённых ног. Еда так и остаётся на столе нетронутой, и они возвращаются к ней лишь спустя пару часов. Лежа на разворошенной кровати, обнимая тёплого, уже дремлющего Чую, Дазай невероятно счастлив и не хочет, чтобы это когда-либо заканчивалось. Спасибо тебе. (день трехсот первый) Сегодня на улице наконец снежно, и декабрьские улицы Йокогамы медленно покрываются белыми сугробами. Это впервые с начала зимы, отчего сильнее обычного хочется задержаться снаружи. Дазай идет неспешно, сжимая в руках пакеты с подарками, где под крафтовой бумагой скрывались новый свитер, банка хорошего кофе и бутылка дорогого вина. До Рождества остается всего несколько дней, и ему радостно понимать, что впервые он будет с удовольствием кому-то дарить подарок. Обычно у него это из разряда обязательного. Ему совсем не доставляет удовольствия ходить по магазинам и выбирать вещи из вишлиста неблизким ему людям, но сегодня всё по-другому. Он знал, что нужно Чуе, потому что Чую он знает лучше всего, и самое главное – ему хочется сделать тому приятно. Чуя заслуживает. В последние дни у него жутко забитое расписание, и он чуть ли не ночует на работе. Дазаю его не хватает, особенно когда засыпает в одиночестве на их общей большой кровати. Поэтому, чтобы отвлечься, он пьет. Алкоголь всегда был в его жизни, но его количество значительно уменьшилось с появлением Чуи, а сейчас всё стало возвращаться на круги своя. Всё начиналось со стакана вина за ужином, потом двух, трех, затем бутылки. А позже вино сменилось на виски. Дазай знает, как Чуе это не нравится. Заходя в комнату, он морщит нос, но не говорит ни слова и просто ложится рядом, свернувшись под одеялом вдали. Дазаю хочется притянуть его – невозможно. И он делает это, чувствуя, как тот вздрагивает. Потом у них обычно случаются разговоры, где Дазай обещает так больше не делать, и Чуя ему верит, а потом всё повторяется. Просто потому, что одиночество удушающее, и когда он остаётся наедине с собой, у него сносит крышу. Но сегодня всё изменится. Дазай обещает себе. В квартире непривычно тихо, хотя его взгляд сразу цепляется за пару черных ботинок у входа. Чуя дома. Сняв свою обувь, Дазай пробирается внутрь и останавливается чуть поодаль. Уже опустились вечерние сумерки, но свет нигде не включён. Чуя тенью ходит от одного конца кухни до другого и наклоняется, чтобы убрать пакет, и стоит ему до него дотронуться, как слышится громкий звон стеклянных бутылок. От этого внутри всё съёживается. Он – доказательство того, сколько ошибок Дазай допустил, и он совсем беспомощно сжимает в руках ручку пакета с подарком. Слов он так и не подбирает и, лишь дождавшись, когда Чуя уберёт бутылки в шкаф под раковину, подходит ближе и обнимает со спины. От чувства тепла тела внутри всё вздрагивает. Чуя едва достаёт ему до подбородка, и, стоя вот так в полный рост, его нос касается рыжих волос, пахнущих шампунем и бальзамом. Обычно в такие моменты Чуя разворачивался к нему и притягивал к себе для поцелуя, но сейчас после ссоры прошло слишком мало времени. Поэтому он лишь замирает в объятиях, не двигаясь, но при этом позволяя длинным рукам обхватить себя. И Дазай, без слов понимая, лишь сильнее притягивает его к себе. Наклоняясь, он утыкается носом ему в щёку, вдыхает родной запах и лишь затем касается губами. Дазай ластится к нему, как кот, в надежде вымолить прощение. Он правда хочет кричать: Пожалуйста, я никогда так больше не сделаю. Прими меня. Пожалуйста, прими. И никогда не отталкивай. И когда рука Чуи поднимается вверх, касаясь тёмных волос, мягко проводя по прядям пальцами, Дазай понимает, что наконец прощён. (день четырехсот одиннадцатый) – Я не понимаю, что тебе не нравится! – восклицает Чуя в момент сбора вещей. – Ты буквально целыми днями общаешься с чуваками, которые меня ненавидят! А так да, вообще никаких проблем, – раздраженно отвечает Дазай, продолжая сидеть спиной к нему на диване и нервно крутя в руках разряженный джойстик от игровой приставки. – С чего ты взял? Тебя никто не ненавидит! Сам себе придумал и все последние дни ебёшь мне мозг. Они действительно ругались уже почти неделю. Точнее, между ними витало напряжение, которое сегодня окончательно вылилось в конфликт. Дазай не понимает, почему Чуя так рвётся общаться с Флагами — его приятелями со школы, которые давно дали понять, что не одобряют его выбор в плане партнёра и каждый раз настраивают их друг против друга. Конечно, Чуя говорит, что Дазай сам себе всё придумал. Что Флаги ничего такого не делают, что у них просто сложные отношения, и он сам не собирается ничего делать, чтобы сблизить их. Слыша подобное, Дазай закатывает глаза. Вообще-то, он старался. Ходил с ними на встречи, в бар, в гости к Альбатросу, Доку, но каждый раз натыкался на холодную стену. Флаги его не любят — это было очевидно, как дважды два. Они не показывали этого напрямую, но даже не пытались с ним разговаривать, а скорее игнорировали, будто ждали, когда он поскорее уйдёт. Чувствуя подобное, Дазай наоборот оставался подольше. Потом он уже узнал через третьих лиц, что те наговаривали про него Чуе — мол, Чуя не должен позволять «ездить на себе», терпеть «пьянки» и прочее. Альбатрос даже предлагал «помочь» Чуе избавиться от Дазая, и вот это стало последней каплей. – Он не это имел в виду! – оправдывался тогда Чуя. – Они просто волнуются и не знают всей картины. А я тогда был зол на тебя и наговорил лишнего. – Настолько лишнего, что они считают меня ебаным абьюзером и алкоголиком? – Может, тогда ты начнёшь вести себя нормально? Потом всё замялось, но вспыхнуло вновь, стоило Флагам позвать Чую на недельную поездку в Токио. Разумеется, без Дазая. И он уже представлял, что там будет, о чём они будут говорить, и понимал: в их сложных отношениях это не самое лучшее решение — оставаться с ними наедине. Но объяснить всё Чуе у него не получилось. И не получается до сих пор. Они просто грызутся, оскорбляют друг друга, обижаются и потом не разговаривают. – То есть ты считаешь нормальным вот так уехать? – не выдерживает Дазай, поворачиваясь и видя, как Чуя застёгивает сумку. – Я уже всё сказал. Пора бы успокоиться. И да, я всё равно уеду. Когда Чуя заканчивает собираться, он надевает пальто, шляпу и подходит к Дазаю, наклоняясь к его уху. – Ты так и будешь дуться? Все три дня? Дазай молчит, не реагируя. – Почему ты не можешь понять, что я не позволю никому говорить про тебя плохо? И даже если кто-то из них делал такое, я их одёргивал. Им тоже не хочется со мной ругаться, и поэтому мы вообще не обсуждаем личную жизнь. – Я просто не понимаю, почему тебя так тянет общаться с теми, кто меня терпеть не может. – Дазай, ну вот опять этот ебаный детский сад! – Чуя вскидывает руки. – Они просто волнуются за меня и позволяли себе лишнего в высказываниях. Потом я им сказал, что не собираюсь об этом говорить. Всё! Никто тебя больше не обсуждает. Не веришь мне? Дазай пожимает плечами. Он правда не хочет расставаться на подобной скандальной ноте, поэтому мягко говорит: – Верю. – Врёшь, – ухмыляется Чуя и целует его в щёку. – Но спасибо, что хотя бы стараешься меня больше не расстраивать. Когда губы Чуи касаются его лица, внутри всё оттаивает. На мгновение Дазаю действительно начинает казаться, что весь конфликт — лишь ерунда, придуманная в его голове. Поэтому он перестаёт щетиниться и позволяет Чуе обнять себя. Руки у него приятные, сильно сжимают, не отпуская. Дазай готов на многое, чтобы тот не уезжал, не бросал его одного, но Чуя всё равно уезжает. Когда дверь захлопывается за ним, оставляя Осаму одного в квартире, становится совсем невыносимо. Сначала он просто шатается из одной комнаты в другую, написывая сообщения всем своим знакомым, друзьям, желая позвать их в бар, но в конечном счёте бросает смартфон на диван и идёт к шкафу в гостиной. Там у него лежит бутылка виски десятилетней выдержки, которую он приобрёл на прошлой неделе. Теперь самое время её открыть. Взяв бутылку, он садится прямо перед телевизором и наполняет стакан янтарной жидкостью. Идти за льдом нет сил, поэтому он пьёт прямо так. От первых глотков сразу стало теплее, после двух стаканов — совсем хорошо. Теперь отъезд Чуи не кажется катастрофой, и Флаги видятся лишь жужжащими жуками, неспособными испортить ему жизнь, что бы они там ни наговаривали. Единственное — чем больше он пил, тем сильнее физическое возбуждение подступало к паху. Секса хотелось сильно, а Чуи рядом не было. На фоне проскальзывало подлое желание позвонить девицам с запрещённых сайтов. Раньше, до отношений, он иногда обращался к ним, но теперь ссылка лежала где-то далеко, и чтобы найти, нужно было постараться. В любом случае… Нет, нельзя. Дазай быстро одёрнул себя. И даже не из-за осознания предательства, а скорее из-за нежелания сжимать в объятиях другого человека. Ему хочется Чую. Прямо здесь и сейчас. Он снова невольно начинает злиться, что тот уехал. А ведь они могли провести время вместе, выпить, посмотреть фильм, а потом заняться сексом. Прикрыв глаза, Дазай чётко видит Чую у себя на коленях, растрёпанного, полураздетого, так сладко седлающего его бёдра... Одна рука Дазая тянется к ширинке, а другой он включает на экране сайт с порно. Под чужие стоны он настраивается быстро, и ему хватает совсем немного времени, пары пошлых фантазий, чтобы кончить, стиснув зубы. Но самоудовлетворение приносит лишь физическую разрядку, а после становится только хуже. Холодная дыра в душе разрастается с невообразимой скоростью. Дазай чувствует, как она пожирает всё светлое и хорошее, что было в нём и у него не получается этому сопротивляться. Поэтому он пьёт ещё и ещё, пока бутылка не падает рядом с ним, а он сам не засыпает беспокойным сном. (день четырехсот девяносто восьмой) В комнате раздаются шлепки тела о тело, вперемешку с шумным дыханием. Чуя стонет, дергается вперед, но Дазай, крепко сжав его волосы, тянет назад, не разрешая отдалиться. Обычно никто из них не был против подобной грубости в сексе, но сейчас в этот жест вкладывается нечто большее, чем просто игра. И каждый это понимает. Однако Чуя даже не сопротивляется, будто принимает свою участь, позволяя Дазаю брать его, как последнюю суку. И Дазай его не жалеет. Он двигается грубо, глубоко, оставляя на бледной коже синяки и царапины. Он знает, как доставить Чуе наибольшее удовольствие, но сейчас ему эгоистично хочется думать о собственном. Их ссоры его измотали. Он так устал от постоянных криков, от бессмысленной ругани, что в данный момент всеми силами фиксируется на удовольствии. Чуя такой узкий, такой желанный. Наклонившись, Дазай кусает его за загривок — сильно, до следов. Чуя под ним вздрагивает, шипит, но Осаму не отпускает, лишь на мгновение выходит почти до конца, а потом так же резко погружается обратно. Чуя — упрямый до невозможности. Да и он сам не лучше. Из-за этого им почти невозможно договориться: каждый стоит на своём, даже если осознаёт свою неправоту. Сегодня они сцепились из-за очередной ерунды. То ли всё началось с его неосторожного замечания, но этого оказалось достаточно, чтобы Чуя вспыхнул, как спичка, и начал орать на него, сыпля оскорблениями. Дазай не смог стерпеть, прошёлся острым языком по всему самому дорогому и важному для Чуи, и всё переросло в окончательный кошмар. Но неожиданно все стихло. Чуя не тот, кто идет на уступки, но толи от усталости, толи от нежелания он принял свое поражение в конфликте. Поэтому замолчал, а затем сам подошел и втянул в поцелуй. И теперь, словно признавая свою вину, Чуя отдается ему так грязно, почти унизительно, — и Дазай готов взять сполна. Он трахает его без передышки, при этом не давая ни себе, ни ему разрядки. Ему не хочется, чтобы это заканчивалось, потому что, когда всё закончится, придётся говорить, разъяснять недомолвки или хотя бы просить прощения, чего совсем не хочется. Хочется лишь брать — жадно и голодно. Это Дазай и делает, пока, не выдержав, с протяжным высоким стоном не кончает внутрь. Обычно Чуя за это ругается. Они давно не используют презервативы, и подобное имеет неприятные физические последствия. Но сейчас Чуя не возмущается, а лишь громко дышит, позволяя Дазаю замереть в нём. На мгновение его даже простреливает чувство вины. Ужасно тяжело видеть Чую таким. Он бывает невыносим, и сегодня это дошло до какого-то невообразимого предела, но сейчас от раздражения не остаётся и следа. Перевернувшись на бок, Дазай притягивает его к себе, обнимает и громко целует. Чуя закрывает глаза. Всем своим нутром ощущается его потребность что-то сказать, но он молчит, будто боится сделать всё хуже, и Дазай ценит его сдержанность. В итоге они, так и не поговорив, засыпают, сжав друг друга в объятиях. И в этом столько нежности и доверия, что Дазай искренне верит: дальше всё будет хорошо. (день пятьсот восьмой) Но лучше не становится. Каждый день – новая причина для скандала. Дазай невыносимо устает, и у него совершенно нет сил разбираться с очередной проблемой. У Чуи их тоже нет. Он изматывается на работе, всё больше времени проводя в офисе, а Дазай в одиночестве глушит боль выпивкой в пустых стенах. Из-за алкоголя они тоже ругаются. И Дазай не понимает, с каких пор Чуя стал настолько правильным. Он помнит, как они вместе выпивали в самом начале отношений, ходили по барам, делали коктейли дома, а иногда просто брали по бутылке пива и уходили на набережную дышать ночным воздухом. Сейчас это кажется чем-то из прошлой жизни. Счастливой жизни, когда у них ещё было понимание и взаимоуважение, от которого остался лишь пепел. Дазай снова дома один. Он пытается найти бутылку виски, которая должна стоять в шкафу, но её нигде нет. В голове возникают смутные подозрения, что Чуя её куда-то спрятал, и поэтому он звонит Накахаре, нервно теребя пальцами край своей рубашки. Ему невыносимо плохо, и единственное, что может заглушить его страдания, – это алкоголь. Но Чуя, как назло, не берёт телефон. Скорее всего, он дуется после утренней перебранки из-за машины. Дазай действительно хотел попросить прощения и даже забронировать столик в ресторане, но сейчас у него в груди бушует злость. На часах четыре, у Чуи нет никаких собраний или конференций – за время их совместной жизни Дазай изучил его расписание досконально, а это значит, что тот специально его игнорирует. Осознавая, Дазай теряет всякое желание делать для него что-то приятное. Да и какого чёрта Чуя опять берёт его вещи без спроса? Это уже случалось неоднократно – выкидывание бутылок, и вот оно повторяется вновь. Дазай злится и, чтобы как-то успокоиться, выбегает из дома. Ноги сами несут его по улицам ближе к центру, туда, где всегда много баров. Он останавливается в одном из них. Дазай всегда старается себя контролировать, но тоска внутри такая невыносимая, что он вливает в себя стакан за стаканом, пока не становится совсем хорошо. Тогда уже перестают волновать любые ссоры, недомолвки, нарушение личного пространства, игнор – и даже то, на чьей талии сейчас лежит его ладонь, а это кто-то очень даже симпатичная. Он возвращается домой лишь под утро, и в квартире всё ещё никого нет. Потянувшись к телефону, Дазай видит, что Чуя не прочитал сообщения. Он вообще не заходил в сеть. И дома, судя по всему, его тоже не было. Опьянение мигом проходит, и все тяжёлые мысли разом обрушиваются на него. Всё кончено, кончено, кончено – стучит в голове. Дазай опускается на колени и кричит – громко, без слёз, чтобы хоть как-то унять протяжную боль. Ему всё равно на соседей и на то, что его могут услышать. Ему плохо. Ему невыносимо плохо. Внезапно он вскакивает и бежит в темноту комнат. Метаясь по квартире, он разбрасывает вещи, круша всё на своём пути. Где-то за стеной он слышит стук соседей, которые точно не ожидали подобного в середине ночи. Но ему всё равно. Совсем в-с-е-р-а-в-н-о. В итоге он ложится в гостиной прямо на ковёр, сжимая в руках плед и утыкаясь в него лицом, пока не проваливается в беспокойный сон. Утром Дазай просыпается и чувствует, что чьи-то сильные руки обнимают его со спины. Он всё ещё на полу, но уже не один. Чуя. Тот тесно прижимается, утыкаясь губами в шею, словно целуя во сне. Дазай пробует пошевелиться, но объятия настолько крепкие, что это невозможно, и он лишь немного меняет положение затёкших ног. Сквозь окно пробиваются лучи солнца. Сейчас зима, и светает поздно, а значит, время точно близится к полудню. Или давно перевалило за него. Неизвестно, когда пришёл Чуя и когда он сам закончил свои ночные безумства. Но сейчас они оба лежат в гостиной на полу, полуобернувшись пледом, словно два выживших после кораблекрушения, которые так отчаянно хватаются друг за друга в поисках спасительного тепла. (день шестьсот третий) – Может, ты перестанешь вести себя, как мудак? – Как только ты перестанешь рыться в моих вещах, подобно маленькой голодной дворняжке, – бросает в ответ Дазай, даже не смотря на Чую и продолжая бездумно листать ленту в телефоне. – Вечно что-то вынюхиваешь, в чем-то подозреваешь. А где доверие? Позади раздается звон – Чуя разбивает стакан. Потом ещё один. И от каждого удара кровь стынет в жилах. Чуя знает, как Дазай не выносит подобных реакций, особенно когда они настолько шумные. Но делает это специально, просто чтобы привлечь его внимание. Ещё один звон. Видимо, Чуя решил избавиться от всей посуды в доме. – Чего ты от меня добиваешься?! – не выдерживает Дазай и, обернувшись, встречается со взглядом, полным ненависти. Голубые глаза расширены, рыжие волосы растрёпаны. Удивительно, насколько он красив даже в таком состоянии. – Если решил пошвыряться вещами, то давай только, плиз, когда я уйду. Следом за бокалом в стену летят тарелки. Одна. Две. Три. Весь пол усеян осколками. – Да перестань ты, блять, уже! – Дазай вскакивает и обходит по кругу. – Ведёшь себя, как ёбаная истеричка! – На себя посмотри, – почти рычит Чуя. – Какого хуя ты ко мне цепляешься, особенно когда я стою рядом с коллегами? Тебе сцен дома не хватает? – Если бы ты не лазил в мои вещи, то я бы не завалился к тебе. Но ты, видимо, меня не слышишь. – Я не трогал твои блядские вещи! У тебя паранойя? – Ага, а кто постоянно выкидывает мои бутылки, которые я себе беру? Будто я не вижу, как у тебя зубы сводит, когда я пью, – чеканит Дазай, с трудом узнавая со стороны свой голос. Чуя яростно смотрит на него, и Дазай уверен, что ещё немного – и ему прилетит. Но, на удивление, всё стихает. Поставив всё ещё чудом не разбитую тарелку на стол, Чуя проходит мимо него в их общую спальню и запирает дверь. В распоряжении Дазая остаются гостиная и кухня, чего ему вполне достаточно. Чую видеть сегодня он больше точно не желает. Выдохнув, он принимается за уборку, во время которой случайно, а, возможно, и нарочно, режется стеклом. Кровь медленно капает на пол. Сжав порез, он чувствует привычную физическую боль, которая перекрывает душевную. Становится даже полегче, отчего Дазай ловит себя на пугающих мыслях – на том, как когда-то подобное было единственным выходом из проблемы. Но с того момента прошло много времени, и он обещал себе, что не вернётся к этому, чтобы с ним ни происходило. Убравшись, Дазай ложится на диван и закрывает глаза. Они с Чуей сегодня больше не разговаривают. И последующие дни – тоже. (день семисотый) Они снова едут на море. Но теперь уже в ноябре, когда все вокруг сковал осенний холод. Чуя сосредоточенно ведет машину, впиваясь взглядом в убегающую змею-дорогу и стараясь всеми силами не заснуть, потому что за последние сутки у него накопилась всего пара часов сна. Периодически курит и выпускает дым в открытое окно. Дазай сидит рядом, иногда неспешно проматывая ленту новостей в телефоне. Они не разговаривают уже почти три дня, но почему-то на предложение съездить на море Дазай соглашается. Возможно, у него была надежда, что Чуя наконец-то решится его утопить. И ведь он даже не против — может, тогда перестанет быть невыносимо больно от любого их взаимодействия. Дорога ощущается долгой, но вот они паркуют машину недалеко от набережной и направляются к пляжу. Дазай идет чуть позади, наблюдая за идущим впереди Чуей. Он снова курит. Порой кажется, что Дазай чаще видит его с сигаретой, чем без. Но он не собирается читать ему нотации — это удел Чуи выносить ему мозг по любому незначительному поводу. Когда они выходят к морю, поднимается промозглый осенний ветер. Кутаясь в пальто, Дазай пытается согреться, но ледяные порывы пробираются под одежду. Море тоже неспокойно. Серыми пенными волнами оно бьется об берег, шумит и громко волнуется. Подходить ближе не хочется. Дазай внезапно понимает, что вообще хочет вернуться обратно в машину, где сможет наконец согреться. Непонятно, чего он ожидал. Возможно, действительно надеялся, что увидит ту самую голубую гладь, как полтора года назад летом, но сейчас перед ним только серая холодная вода. Поэтому он просто садится на песок, совсем не думая об одежде, которая, вероятно, после такого придет в негодность. Чуя даже не останавливается, а упрямо идет к берегу, не запахивая развевающееся на ветру пальто. Его рыжие волосы совсем растрепались и то и дело лезут в глаза. Дазай наблюдает за ним издалека. Расстояние между ними всего несколько метров, но сейчас оно ощущается как невероятная пропасть. Огромная и темная, она разрастается между ними с злокачественной скоростью, пожирая все хорошее, что когда-то между ними было. Последние полтора года кажутся сном, где мечты и кошмары плотно переплелись друг с другом. Сидя на холодном песке, Дазай перебирает в голове воспоминания. Сейчас ему даже легче вспоминается хорошее. Такие яркие, теплые дни, где было много любви и нежности. А еще понимания. Теперь даже сложно представить, что они когда-то не ругались каждый день. Внезапно Дазай понимает, что желание Чуи приехать сюда заключается в намерении расстаться с ним. Да, вот так романтично и глупо — на берегу моря, где проходили их первые дни, полные любви и нежности. Где началось — там и закончится. Такой тупой пустой символизм, который он терпеть не мог еще с первых лет своей учебы в университете. Пальцы сжимают песок, который залезает под ногти, попадает в рукава пальто и рубашки. Дазай понимает, что еще немного — и все закончится. Они вышли на прямую, которая несет их к финишу со скоростью света. И от этого осознания начинает трясти. Ему хочется кричать: Нет, нет, нет! Он обхватывает голову руками в попытке успокоиться. Жить с Чуей тяжело, но без него будет еще более невыносимо. Он это знает, чувствует. Представить себя без него совсем непосильно. Дазай привык к его запаху, грубой нежности, теплу тела и даже не хочет думать о том, что лишится всего прямо здесь и сейчас. Он резко вскакивает, и движение настолько внезапное и дерганное, что кружится голова, но Дазай это игнорирует. Быстрыми шагами он пересекает расстояние между ними. Ноги вязнут в песке. Из-за его холодности двигаться совсем тяжело, и ступни проваливаются в рыхлую глубину. Однако Дазай все равно подходит ближе к морю и встает рядом с Чуей, который даже не смотрит на него. Его взгляд устремлен к морю. И Дазай тоже смотрит в его даль, чувствуя, как в груди сворачивается болезненный узел. Одиночество перед морской глубиной ощущается особенно остро. И Дазай понимает, что у него никого нет. Совсем никого. Кроме Чуи. И боясь его потерять, он лишь сильнее отталкивает его каждый раз, причиняя им обоим боль. Но еще есть шанс все исправить. Дазай верит, и он не позволит Чуе сказать слова, которые тот повторяет про себя раз за разом. Не позволит. Он исправит и сделает все, чтобы дать им еще шанс. Я сделаю все возможное, обещаю. Дазай тянется к нему и берет его ладонь в свою, крепко сжимая пальцами. Рука у Чуи совсем теплая. (день восемьсот тридцатый) Дазай сам не замечает, как перестает контролировать себя и, срываясь, начинает бросаться колкими словами в надежде ранить Чую побольнее. В ответ он слышит крик или получает удары, которые быстро переходят в потасовку, где они катаются по полу, оставляя на телах друг друга иссиня-черные следы. Все разумное уходит на задний план. Остается только желание сделать побольнее, потому что Чуя опять пытается его контролировать, при этом сам совершенно не старается вести себя нормально. Дазая тошнит от его друзей, которых Чуя всегда ставит выше него и даже не пытается заткнуть, когда они лезут не в свое дело. Поэтому все претензии о том, что он пьет, отдаляется, флиртует с кем-то, кажутся Дазаю хуйней. Он не собирается исправляться, если сам Чуя ничего не делает в этом направлении. Во рту привкус крови. Чуя как-то особенно сильно заезжает ему по лицу и разбивает нос. Видимо, очень сильно, потому что тот замирает, испуганно глядя на него. Но Дазай даже не чувствует боли. Она остается лишь на фоне, ощущается незаметным покалыванием, которое совсем не мешает воспользоваться растерянностью Чуи и подмять того под себя. Он совсем не сопротивляется, позволяя полностью взять над собой верх. Дазай знает, что Чуя ему это разрешает, и если бы ему действительно не хотелось, он бы двинул так сильно, что Осаму потом несколько дней не смог бы подняться. Но Чуя позволяет. Этот грязный, неаккуратный, грубый секс — их общее желание, которое помогает залатать дыры после ругани. Порой ему кажется, что у них совсем ничего не осталось, кроме этой первобытной животной страсти. В моменте хорошо, а после — невыносимо. Как сейчас, когда он, почувствовав оргазм Чуи, кончает следом, а потом лежит поверх него, горячо дыша в спину. Физическое удовольствие сошло на нет, и все гадливое разом вернулось. Невыносимо хочется исчезнуть. Навсегда. (день восемьсот семидесятый) Утренний свет такой яркий, что неприятно слепит глаза. Дазай идет по улице, жмурясь и боясь натолкнуться на появляющиеся на пути фонари и дорожные указатели. Он сегодня не ночевал дома, как и вчера — с того самого момента, как Чуя уехал в командировку. Дома быть невыносимо, поэтому Дазай где угодно, но не в их общей квартире, которая кажется сосредоточением тошнотворной тоски. Сначала он просто сидел в баре, затем в другом, третьем — пока не оказался совсем вдали от привычного района среди таких же пьяных и потерянных под светом городских огней людей. И даже стало легче. Он бездумно вливал в себя алкоголь — шот за шотом — пока думать совсем не пересталось, а затем его завлекли в поцелуй. Это была девушка, чьего лица он уже не помнит. Вроде бы невысокая, светловолосая, красивая. Они долго целовались, а потом уединились в одной из комнат над баром. Чувства странные. В моменте было хорошо. Дазай давно не спал с женщинами, отчего подобное ощущалось чем-то совсем иным, непривычным, но, видимо, только оно и смогло сделать ему очень хорошо. Наконец в его голове было пусто. Просто пусто и хорошо на низменном физическом уровне. Но после наступала минута расплаты. И сейчас, бредя по утренней безлюдной улице, Дазаю хочется лишь удавиться. Это измена. Мерзкая измена, как ее ни называй и ни оправдывай. Чуя, несмотря на все свои проёбы, никогда не опускался до подобного, а он... Руки сжимаются в кулаки, и Дазай замирает на дороге, чувствуя, как слёзы текут по холодным щекам. Отвращение к себе настолько сильное, что он с трудом сдерживается, чтобы не броситься к ближайшему дому, где обязательно должна быть лестница на крышу и где он сможет сделать последний шаг. Мысли в голове — мешающий нормально думать пчелиный рой, и Дазай не представляет, как будет смотреть в глаза Чуе, когда тот вернётся, ведь у них только вроде бы начинало всё налаживаться.... Он не узнает. Идея совсем внезапно приходит ему в голову и громким эхом разносится внутри. Слова повторяются. И чем дольше он их слышит, тем сильнее понимает — это его последний шанс. Дазай не знает почему, но думает, что даже если Чуя найдёт в себе силы простить, то между ними всё будет кончено. Тот никогда не сможет ему доверять, и каждое его слово, действие, поступок будут восприниматься с недоверием. Поэтому Чуя не должен ничего знать. Ни-за-что. Дазай обещает похоронить этот поступок в самых далёких закромах своей памяти. А потом всё забудется, обязательно всё забудется — особенно когда их отношения наконец выправятся. Последние месяцы действительно были изматывающими. Их штормило, как при кораблекрушении, но каждый раз они собирали себя по кускам, и вроде бы всё становилось хорошо — вплоть до следующего тёмного облака на горизонте. Их союз — наэлектризованный до невозможности, где рядом с невероятной страстью и нежностью всегда маячит невыносимая боль. И они вроде бы даже привыкли, адаптировались, но сегодня всё зашло слишком далеко. Дазай достаёт телефон и быстро набирает сообщение. До приезда Чуи ещё несколько дней, и если он не скажет всё, что хочет, то попросту взорвётся. Но его сообщение — совсем не признание. Нет, Чуе он никогда ничего не скажет. Его слова — лишь все чувства и эмоции, которые вспыхивают каждый раз после примирения, в моменты, когда у них всё хорошо. Только вот сейчас Дазай обращается к ним не после ссоры, а после своей самой большой ошибки в жизни. Но Чуя о ней не знает, поэтому для него это всего лишь столь долгожданный шаг навстречу, которого он так сильно ждал. Дазай знает. Дазай в этом точно уверен. «Чуя, привет! Я так соскучился по тебе.» (день девятьсот семнадцатый) В квартире не по-летнему холодно. Уже вторую неделю льют дожди, отчего стены дома приобретают серо-голубой цвет, а во всех помещениях царит полумрак, который никто из них не собирается нарушать светом. Чуя сидит на кухне и допивает ещё утром полную бутылку вина. Обычно он пьянеет даже слишком быстро, но сегодня стойко держится, выпивая бокал за бокалом и даже не дрогнув от количества оказавшегося в нём алкоголя. Дазай наблюдает за Чуей из спальни, где он целый день лежит на кровати, бездумно скролля ленту новостей. Бездумность — слишком желанное в данный момент состояние, которое ещё долго будет ему недоступно. Его мысли в хаосе. Его мысли в полном бардаке. Дазай не знает, как успокоиться и перестать прогонять самые худшие варианты у себя в голове. Они появляются будто из ниоткуда, скачут туда-сюда подобно мячикам в пинг-понге, и нигде от них нет спасения. Будь его воля — он бы выпил. Алкоголь всегда помогал, какой бы ни была катастрофичной ситуация, но сейчас он ему недоступен. Дазай пообещал, что не будет пить, и он намерен сдержать своё обещание. Чуя никому ничего не обещал, и поэтому уже несколько часов подряд напивается вдрызг. Его свободе можно только позавидовать. Дазай нервно сглатывает и скалится. Боль внутри такая, что кажется, даже желанная смерть не принесёт облегчения. Его будто выпотрошили наживую тупым ножом, а потом бросили истекать кровью в течение долгих часов. Непонятно, откуда Чуя всё узнал и вообще что именно узнал, но Дазай ощущает — ничего хорошего больше не ждать. Всё кончено. На этот раз будто бесповоротно. После той пьяной измены случилось ещё несколько тупых интрижек, которые были уже не такими осторожными, отчего правда, дошедшая до Чуи, не кажется таким удивительным фактом. Возможно, Дазай даже надеялся, что Чуя однажды всё узнает, потому что сказать самому смелости никогда не хватит. Тогда, после первого раза, у него действительно была надежда всё исправить, но, дождавшись Накахару из командировки, он наткнулся на непробиваемую холодность. Чуя не подпускал его к себе, не разрешал себя трогать, обнимать, постоянно ссылался на усталость. Дазай ему не верил. Чуя не хотел его совсем по другой причине, и эта причина убивала любую надежду. Думая об этом, натыкаясь каждый раз на безразличие и отказ, Дазай уходил из дома в объятия тех, кто подарит ему столь желанное тепло. Так случилось несколько связей, о которых он молился забыть, а затем случился ещё один разговор с Чуей, где они попытались в очередной раз всё наладить. Дазай пообещал не пить, а Чуя — соблюдать границы. В итоге всё даже было хорошо до момента, пока правда не вырвалась наружу. И теперь они здесь, но в разных комнатах, с полным непониманием, что делать дальше. Дазай осознаёт и принимает — такое не прощают. Он бы сам никогда не простил измену, поэтому не имеет права требовать такого же от Чуи. И вот он сидит здесь, терпя ненавистную трезвость и обдумывая способы разобраться с самим собой. Лучше бы, конечно, это сделал Чуя. Закрывая глаза, Дазай сладко представляет смерть от его руки. Она была бы быстрой и, скорее всего, безболезненной, ведь, несмотря на весь тот ужас, на который Дазай его обрекает, Чуя всё ещё сильно любит его. И Дазай его любит, но его любовь — уничтожающая. Он уничтожает всё, что любит, и Чуе тоже не удастся спастись. В коридоре раздаются шаги, и на пороге комнаты он видит Чую — растрёпанного, помятого, с трудом державшегося на ногах. Всё же он влил в себя слишком много алкоголя. Чуя смотрит на него сквозь полумрак комнаты, а потом делает шаг вперед, подходя ближе. Дазай замирает. Возможно, его желание сейчас исполнится, и больше не придётся ничего решать. Он хочет этого всем сердцем и душой, только вот... он понимает — это лишь фантазия. Чуя подходит ближе и смотрит на него с усталой строгостью, а после забирается на кровать — но не рядом, а ложится ниже, к ногам, точнее, прямо падает, утыкаясь лицом в одеяло. Он дёргается один раз, возможно, желая подвинуться или сменить позу, но вот полностью замирает, засыпая крепким пьяным сном. Дазай смотрит на него, чувствуя тепло его тела, и боится даже дышать. И не потому, что, Чуя проснётся — сейчас его точно ничего не сможет разбудить, — а скорее от осознания своей неуместности. Он делает всё только хуже, и Чуе однозначно было бы лучше без него. (день девятьсот тридцатый) Дазай не хочет здесь быть и вообще с кем-либо разговаривать, но Чуя настоял на их совместной терапии. Ну, относительно совместной. Они посещают одного семейного специалиста, который анализирует их по отдельности, а потом, спустя несколько сеансов, должен сделать выводы по поводу их отношений. Чуя был у него во вторник. Сегодня, в среду, наступает черед Дазая, и весь предстоящий час кажется ему невыносимым. Человек напротив совсем не вызывает доверия. Дазай вообще не понимает, где Чуя откопал его и почему настоял ходить именно сюда. Его зовут Такуми Ямасиро, ему под пятьдесят. Он сидит в своем роскошном кабинете в дорогом костюме, неспешно помечая что-то в блокноте и задавая каверзные вопросы. Дазай напряжен. Он отвечает. Ради Чуи отвечает, но надеется уже поскорее отсюда сбежать и сделать все по-другому. Возможно, найти нового специалиста или вообще рассмотреть альтернативные варианты. Он прекрасно осознает, что их отношения зашли в тупик, но это не значит, что стоит искать пути решения столь сомнительными способами. — У вас есть ко мне еще вопросы? — спрашивает Такуми Ямасиро, и следом громко раздается скрежет ручки по бумаге. Дазай мотает головой. — Нет. — Тогда не буду вас задерживать, — он сдержанно улыбается. Получив разрешение на долгожданную свободу, Дазай выбегает из кабинета и, наконец, дышит полной грудью. Теперь, бредя по улице, ему кажется, что он наговорил лишнего, неуместного, и чувство стыда сжигает изнутри. Его тянет зайти в бар или купить выпивку в магазине, но он удерживается и упрямо идет домой, где его ждет Чуя и серьезный разговор. Когда он заходит в квартиру, за окнами уже давно темно. Чуя сидит перед телевизором и бездумно листает каналы. — Я дома, — привлекает Дазай внимание, заходя в комнату. — И как все прошло? — спрашивает Чуя, даже не поворачиваясь к нему. — Не очень. Я больше не хочу туда ходить. Чуя молчит, и в этом молчании Дазай чувствует угрозу, поэтому действует на опережение. Обойдя диван, он садится перед ним на колени и заглядывает в голубые глаза. Они у него сегодня уставшие, покрасневшие, возможно, последствия случившихся разборок в выходные. Или в целом от недосыпа — в последнее время он кошмарно мало спал. — Чуя, давай придумаем что-нибудь другое? Пожалуйста. Я не могу. Он задает вопросы, на которые я не знаю, что отвечать. И не хочу отвечать. Я не хочу, чтобы кто-то знал обо мне так много личного, — его рука тянется к рыжим волосам, и он пропускает прядь сквозь пальцы. — Кроме тебя. Снова молчание. Оно такое тяжелое, что Дазай ощущает его почти физически. Он готовится к крику, ругани, но Чуя лишь пожимает плечами: — Да, хорошо. От неожиданного согласия Осаму чувствует эмоциональный подъем, и ему хочется действовать. — Давай просто попробуем начать все с начала? Уедем куда-нибудь, в другой город, страну, куда угодно. Только ты, я и новые горизонты. Забудем все, как страшный сон, — Дазай пододвигается ближе, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Этот город убивает все хорошее в нас, во мне… Я не хочу тебя терять. Ты мне дорог. Я тебя люблю… Чуя внезапно дергается, как от электрического разряда, и отводит взгляд. Теперь между ними снова расстояние. — Хорошо. — Ты согласен? Голубые глаза снова смотрят прямо на него с изучающей внимательностью. Чуя думает, возможно, вспоминает нечто безумно важное. Такое бывает, когда он принимает особые решения. И это понятно. Отъезд из Йокогамы — дело непростое, и им буквально придется вывернуть наизнанку всю жизнь. Но Дазай готов. Он готов на все, лишь бы их отношения наконец наладились. — Я сейчас вернусь, хочу умыться, — мягко говорит Чуя и, поднявшись, направляется в ванную. Дазай остается один, и темнота гостиной сжимается вокруг него кольцом. Все же у них слишком большой дом. Слишком большой для двоих, и от этого здесь так холодно. Он сразу думает о том, как в их новом жилище все будет по-другому. Они точно снимут квартиру поменьше, возможно, где-то подальше от центра, с красивым садом, спокойными улицами и озером неподалеку. Воображение рисует сцены, как они гуляют по берегу, переплетая руки, целуются под заходящим солнцем, а потом бредут обратно по тропинке, чтобы отдохнуть в объятиях друг друга. Становится теплее. Дазай оплетает себя руками и закрывает глаза — да, так все и будет. Они уедут из Йокогамы, и все кошмары останутся здесь, в этом проклятом городе. В коридоре раздаются шаги, и в гостиную снова входит Чуя. Обойдя диван, он подходит ближе и садится на свое прежнее место, но чуть поодаль. Дазай сразу же берет его руку в свою. Желание прикоснуться к нему невозможно сильное, и он не может сопротивляться. — Осаму, — произносит Чуя с нажимом и сразу делает паузу, будто думая, стоит ли говорить следующие слова. Вероятно, он действительно сомневается и не до конца уверен, но фраза все равно срывается с его губ: — Я хочу расстаться. (день девятьсот тридцать первый) За окнами снова темнеет, и Дазай впервые, с тех пор как за Чуей захлопнулась дверь, решает хотя бы перевернуться на другой бок. Тело затекло и не слушается. Поморщившись, Дазай всё же ложится на спину и смотрит в тёмную пустоту потолка. В квартире неестественно тихо, и особенно невыносимо осознавать, что теперь так будет всегда. Вся прошлая ночь прошла как в тумане. Дазай плохо помнит, что именно делал, говорил, вроде бы много плакал. Перед глазами сразу встают сцены, где он лежит на коленях Чуи, а тот мягко гладит его по волосам. Голос у Чуи хочет казаться ровным, но Дазай слышит в нём несвойственную дрожь. Его буквально трясёт. Чуя говорит: им обоим плохо, они лишь уничтожают друг друга, и какой бы сильной ни была любовь, в таких обстоятельствах она становится настолько страшно разрушающей, что в конечном счёте не оставит от них ничего. Слышать это не хочется, и Дазай упрямо мотает головой, надеясь, что всё сказанное — несерьёзно, неправда. Лишь глупость. Невозможная глупость. Чуя не спорит и лишь продолжает гладить его, прижимая к себе. И чем дольше они так сидят, тем больше Дазай убеждается в своём невозможном эгоизме. Чуе плохо, ему не лучше, у них нет будущего. И он понимает: Чуя не уйдёт от него, если он сам не начнёт прямо сейчас отказываться. Он его любит, возможно, сильнее, чем Дазай его. И Чуя со своей патологической самопожертвованностью никогда его не оставит. И лишь Дазай способен подарить ему свободу. Но я не хочу. Не хочу быть один. Приподнявшись на руках, Дазай смотрит в глаза Чуи, который даже не отводит их, представляясь перед ним в своей полной уязвимости. И он так невозможно прекрасен, что внутри всё переворачивается, стонет, трепещет. Рука сама тянется к нему, и Дазай позволяет себе коснуться щеки. Кожа под пальцами такая родная, такая нежная. — Чуя, — он с трудом узнаёт свой голос, который звучит словно со стороны. — Позволишь в последний раз… Чтобы у нас осталось что-то хорошее, а не только ссоры. Дазай готовится к отказу, готовится к грубости, но Чуя внезапно тянется к нему и целует — рвано, отчаянно, прижимая к себе. Их губы соприкасаются, руки устремляются друг к другу, и они падают на диван, жадно срывая одежду. Никогда ещё во время секса Дазай не чувствовал ничего подобного. Горечь, тоска смешиваются с безграничным удовольствием, готовым в любой момент выплеснуться через край. Они скручиваются в тугие объятия, переворачиваясь на простынях, подчиняя и подчиняясь, отдавая себя друг другу с головой. И каждый раз, целуясь, Дазай чувствует солёные слёзы — свои или Чуины, он уже плохо понимает. Но они плачут и бесконечно шепчут нежности, чередуя их с мягкими касаниями. На миг можно зажмуриться и представить, что происходящее — лишь только начало, где они в самом начале пути, когда в их мире на двоих не было ничего, кроме любви и всепоглощающей страсти. Дазай жмурится и видит их завтрашний день, где они поздно проснутся, позавтракают вкусными вафлями, выпьют крепкий кофе, а оставшийся день проведут рядом, смотря глупые фильмы, слушая музыку и не делая ничего другого. И они действительно засыпают вместе. Уставшие, с приятной измотанностью, они ложатся под одеяла, прижимаясь друг к другу. Чуя привычно прижимается к Дазаю спиной, а он кладёт свою голову на его рыжие волосы, чувствуя до щемящего родной запах. А потом он открывает глаза — за окнами стоит разгар дня, и Чуи рядом нет. Видимо, он собрал сумки и ушёл, пока Осаму спал. На столе Дазай видит записку про оставленные под ковром ключи и вещи, которые можно выкинуть. Какой абсурд. Некоторое время он тупо смотрит на клочок бумаги, а потом разворачивается и идёт обратно в спальню, где лежит без движения долгие часы. Живот начинает скручивать от голода, но всё физическое кажется лишь шумом за сценой, потому что ничто не может перекрыть боль от разрастающейся в груди дыры. (день девятьсот тридцать пятый) Из квартиры Дазай тоже съезжает спустя пару недель, пусть Чуя и внес оплату на два месяца вперед. Слишком тяжело здесь находиться после всего. В какой-то момент в нем теплилась надежда, что они увидятся с Чуей, когда тому придется расторгать договор, потому что там было два их имени. Но, как выяснилось, Чуя сделал все удаленно, и этого оказалось достаточно. В итоге Дазаю осталось только сдать квартиру и выехать самому. Он не знает, куда ему податься. У Чуи есть своя квартира, а у Дазая — нет, и он волен идти, куда вздумается. Но одно он понимает точно: оставаться в Йокогаме невыносимо. Первое время он живет у Одасаку, который сразу предложил ему свободную спальню. Ода сам недавно расстался и теперь вернулся к холостяцкой жизни. Но чем дольше Дазай ходит по знакомым улицам, видит места, где они вместе гуляли, тем сильнее ощущает, как внутри все разрывает на части. В итоге он принимает решение окончательно уехать в Токио. Вообще, его первым желанием было перебраться на Хоккайдо, чтобы подальше и в совсем другое место, но в последний момент передумывает. Переезд столь далеко страшит, и он останавливает свой выбор на столице. Мори тоже не против. Сначала Дазай вообще хочет уйти с работы, но Огай его останавливает, предлагая перейти на удаленку, а потом, когда откроется офис в Токио, перевестись туда. Дазай соглашается, и через неделю уже заселяется в небольшую студию в спальном районе. Переезд делает легче, но совсем немного. По ночам он все равно проваливается в темную яму, в которой лишь беспомощно барахтается, дергается, но не может всплыть. И чем ниже он падает, тем сильнее в груди острой болью прорастают невидимые шипы. Всхлипывая, он переворачивается на бок, поджимает ноги и старается не дышать. В такие секунды он мечтает задохнуться, чтобы ничего и никогда не чувствовать. Дазай скучает. Скучает по тому, что так глупо потерял. Но не позволяет себе написать ни строчки. Чуя имеет право на счастье — на этот раз без него. (спустя шестьсот дней) На корпоративе шумно и многолюдно. Дазай не хотел приходить сюда до последнего, но Мори настоял, ссылаясь на то, что это не столько корпоратив, сколько официальная встреча, куда придут их коллеги и конкуренты из других издательств. «Отличный способ завязать новые знакомства и укрепить прошлые», — объяснял Мори, но на это Дазай лишь отмахивался. Сейчас в его голове одна и три тысячи других тревожных мыслей, совсем никак не связанных с работой, и последнее, что его беспокоит, — это улучшение связей с людьми, до которых ему совершенно нет никакого дела. Вчера Сасаки сообщила ему, что беременна. В этом нет ничего удивительного: к контрацепции они относились ужасно пренебрежительно, и Дазай даже подсознательно ожидал подобного, однако, когда это случилось, он полностью растерялся. Они встречались с Сасаки около года и уже пару раз заводили разговор о женитьбе, семье, но он все тянул. А теперь выхода уже не было — сделанного не вернешь. Дазай никогда не любил детей, но он надеется, что наличие ребенка в его жизни поможет ему заземлиться и сильнее полюбить Сасаки. Нет, он и сейчас ее любит. Сильно любит. Она умная, заботливая, неконфликтная, у них потрясающий секс. Дазай не может и мечтать о большем, и если связывать свою жизнь с кем-то, то только с Сасаки. Однако отчего-то внутри ему неспокойно и страшно. Будто он стоит на обрыве высокого ущелья, от падения вниз его отделяет лишь один шаг. На общем столе он видит бокалы с шампанским, и рука уже тянется к одному, но он тут же одергивает себя. Он обещал Сасаки не пить. И себе обещал, а теперь появилась двойная мотивация. Ему нужно держаться, хотя сейчас особенно сильно хочется забыться. В итоге вместо шампанского он берет газировку и отходит подальше, чтобы не соблазняться лишний раз. — Дазай? Голос из прошлого, от которого сразу пробегают мурашки. Обернувшись, он встречается взглядом с Чуей, который стоит чуть поодаль, явно удивленный, но всеми силами старающийся это скрыть. Возможно, получилось бы, не знай Дазай его так хорошо. Однако эту улыбку он узнает из тысячи. Она неискренняя, искусственная, для маскировки истинных эмоций. По-настоящему Чуя улыбается совсем иначе. А тут… Чуя никогда не умел хорошо врать. — Ох, и тебе привет! — выдыхает Дазай, делая шаг вперед. — Какими судьбами в Токио? — Да я давно здесь. Меня повысили до главного редактора и предложили переехать сюда. А тебя? — Не повысили, но да, перевели. Мори открыл новое подразделение под другим названием. Мутит свои схемы, ну, ты знаешь его. — Да уж, — ухмыльнулся Чуя, отпивая из своего бокала. Дазай скользит по нему взглядом и не может не отметить, что выглядит он шикарно. Он всегда был шикарен, но сейчас будто что-то изменилось в его образе. Чуя выглядит посвежевшим и отдохнувшим: дорогой костюм с темно-голубым галстуком, который идеально сочетается с глазами, рыжие волосы, отросшие и собранные в аккуратный хвост, здоровая кожа лица с легким румянцем и россыпью веснушек. Сколько они не виделись? Дазай не помнит. Скорее, больше двух лет. Или больше. Теперь он усиленно пытается вспомнить, что случилось за прошедшее время, и понимает, что все прошло, как в тумане. Были встречи, события, эмоции, даже, как он считал, новая любовь. Но, встретившись здесь с Чуей, он вдруг остро ощутил, насколько все это было пустым и незначимым по сравнению с тем, какой была его прошлая жизнь. – Вот ты где, – внезапно к ним подходит высокий темноволосый мужчина и, улыбнувшись, обращается к Чуе. – Я тебя потерял. – Я тут встретил… Дазай Осаму. Я тебе про него рассказывал, – быстро отвечает Накахара. – О, вот как. Меня зовут Достоевский Фёдор. Я работаю в «Иродори», но скорее занимаюсь организационной частью, не творческой. – Получается, вы с Чуей коллеги? – Да, и жених, – победно улыбается Фёдор, и Дазай прекрасно понимает, что сказано это не просто так. – Планируем летом поехать в Данию, чтобы расписаться, заодно заглянем во Францию. Мы давно хотели там побывать. Точнее, Чуя хотел побывать. Они часто обсуждали эту поездку, когда были вместе, и тоже хотели съездить в Париж… Но всё сломалось намного раньше, чем у них получилось всё организовать. – А у тебя как сложилась жизнь? – прерывает неловкое молчание Чуя. – Всё прекрасно, – улыбается Дазай. – Вот, работаю, живу в Токио, скоро женюсь. Он вопросительно приподнимает бровь. – Женишься? – Да, женюсь. Скоро будет ребёнок. – Ого, поздравляю, – всё ещё удивлённо произносит Чуя, но Дазай чувствует его нервность, тревожность, перемешанную с чем-то ещё… Ревность? Возможно, Дазай хочет так думать, потому что тогда его собственные ощущения не будут казаться настолько дикими. Молчание на этот раз прерывает Достоевский. Кладя руку на плечо Чуе, будто таким глупым образом заявляя на него свои права и очерчивая границы, он говорит, глядя уже Дазаю в глаза: – Мы ближайшие недели будем ещё в Токио. Может, как-нибудь увидимся? Посидим по-семейному: вы со своей невестой, и мы вдвоем. Обменяемся новостями. Как я понимаю, вы давно не виделись. В душе Дазая громыхает буря, но он натянуто улыбается, пытаясь скрыть истинные эмоции, пусть и чутьё подсказывает: его видят насквозь. – Мы планировали отправиться на Хоккайдо. Там у Сасаки семья, хотим навестить их перед свадьбой, поэтому, увы, не получится. – Очень жаль, но если что — заглядывайте в гости, – говорит Достоевский, а затем обращается к Чуе: – Я отойду ненадолго, нужно поговорить с инвесторами. Когда они остаются вдвоём, на удивление исчезает какое-либо напряжение, и всё становится таким естественным. Дазай даже может закрыть глаза и представить, что они пришли сюда вместе, как раньше, а потом так же вместе уйдут отсюда в номер, чтобы предаться любви, а затем уснуть в объятиях друг друга… Только такого больше никогда не случится. Никогда. Чуя смотрит на него спокойно, хотя пальцы крепко сжимают бокал. Дазай не может перестать гадать, о чём тот думает. Скучает ли он так сильно? Чувствует ли хоть что-то? Сложно понять, где истина, а где желания, в которые так хочется верить. – Я рад, что у тебя всё хорошо, Осаму. От собственного имени по телу Дазая пробегают мурашки. – А я рад, что у тебя всё хорошо, Чуя. Хочется сказать невероятно многое, но Дазай не находит ничего лучше, чем, кивнув, отойти прочь. Вероятно, Чуя именно этого и хочет, но не находит силы сделать первый шаг. Поэтому он делает это за него сам. Оказавшись на расстоянии, Дазай всё же оборачивается, и его снова пробирает дрожь. Всё так изменилось. Они изменились. Теперь перед ними раскрываются новые пути, дороги, мечты, но он не может перестать думать о том, что было бы, если бы они были не по отдельности, а вместе. Как это было раньше – правильно и естественно. Сейчас осталась лишь невыносимая пустота. И, чтобы хоть немного её заполнить, Дазай всё же берёт один из бокалов, стоящих на столе.