Раны

Ты, твоя тень

За углом

Сигареты огонек

Или я, или он

Догорит в твоих руках

И замкнет

Провода

И в чернеющих глазах

Замерцает лишь

Тоска

(Элли на маковом поле — раны)

Уильям чурается прикосновений. Шерлок понял это еще в самом начале их знакомства. Рукопожатие ли или кроткое объятие — Уильям избегал всего, точно солнечный зайчик на стене, который никак не удавалось поймать. А Шерлоку хотелось. Хотелось пробиться сквозь броню и увидеть воочию эту поломанную миром душу. Хотелось излечить ее, окутав теплом и заботой. До зуда в кончиках пальцев — хотелось. И Шерлок заботился. И оберегал, как мог и как умел. Сутками напролет сидел у кровати бессознательного Уильяма, кормил с ложки, засыпал кое-как, пугаясь любого шороха или излишне резкого вздоха. И забота об этом удивительном, прекрасном и дорогом сердцу человеке спасала его. Потихоньку, но спасала. Потому что беспокоиться о себе он забывал. Да и не горел желанием, если честно. Очнувшийся Уильям не пререкал своей другой версии. Был сдержан, сконцентрирован. Улыбался, пусть улыбка его и была похожа на резкий излом. Старался влиться в дело, но непременно засыпал где-то в середине мозгового штурма, устав от постоянных раздумий: еще не до конца восстановился, не обжился. Шерлок привык относить его исхудавшее тело на кровать на руках и укрывать одеялом, подоткнув ткань как можно плотнее — чтобы не мерз. Уильяму тоже нужно было привыкнуть — привыкнуть к окружающей обстановке. Нужно было привыкнуть к Шерлоку, излишне внимательному и трепетному. И Уильям привыкал, иногда доверительно засыпая на подставленном плече. Шерлок был осторожен. Если хотел коснуться — то делал это медленно, так, чтобы от прикосновения могли увернуться в любой момент. Не задерживал руку дольше положенного на талии. Учился заваривать чай и готовить тосты с джемом. Учился заботиться и беречь больше жизни. Ведь по-другому он теперь попросту не мог. Каждый раз, ставя чайник на огонь и нарезая ломтиками хлеб, он ощущал, как их мир постепенно наполнялся уютом. Ведь забота о другом человеке — это не просто действие, а целая философия, которая требует времени, трепетного внимания и искренности. Отныне в мире, полном хаоса и неопределенности, важно было не только решать сложные задачи и распутывать загадки, но и уметь ценить простые вещи. Его прежняя жизнь, полная холодного анализа и логики, нуждалась в тепле и человечности. Особенно сейчас, когда Уильям напоминал собою разбитую фарфоровую куклу с поблекшими глазами. А Уильям робко, но тянулся навстречу, как цветок тянется к утреннему солнцу. Сам брал за руку, аккуратно, будто Шерлок мог рассыпаться от этого жеста пеплом. Будто для него Шерлок был миражом, сумеречной дымкой, которую не хотелось развеять. И Шерлок как мог показывал ему свое присутствие: излишне громко топал, звенел посудой, хлопал дверцами шкафчиков, смеялся звонко, как бы показывая: я здесь, я рядом, ты только прими меня, и я никогда тебя больше не покину. Отныне — ни за что на свете. А Уильям ведь не дурак. Уильям прекрасно понимал, что к чему. И со временем его прикосновения стали увереннее. Со временем Уильям оттаивал, привыкая к окружающему миру. И, кажется, заново начинал видеть в нем краски, слышать звуки и чувствовать вкусы и запахи. Он сам трогал его за плечо, если хотел обратиться за чем-то. Сам елейно клал руку на спину, сам первым тянулся навстречу. И тоже постепенно учился: учился принимать помощь, учился жить и дышать полной грудью. Учился говорить о том, что его беспокоит и тревожит. Учился находить компромисс, а еще — варить вкусный кофе с молоком. И постепенно все стало одно на двоих: кров, вещи, смех и слезы. И даже сигарету, последнюю в пачке, они делили напополам, как и всякую боль. Раны их затягивались, медленно, но верно: и физические, и те, что кровоточат внутри рядом с сердцем. Солнце перестало казаться таким раздражающе-ярким, улицы — шумными, а чай — горчить на языке. Они вместе сидели в парке и смотрели на заходящее солнце, плывущее по розовато-шафрановому небу, тихо переговариваясь о чем-то своем, будничном, и полоски цветных облаков, подобные развевающимся вымпелам, словно бы сигналили об их скором отплытии к звездам. Вместе покупали еще горячие булочки и шли домой, невольно шагая по дороге нога в ногу. Укрывались от дождя одним зонтом и смеялись, потому что Шерлок постоянно наклонял зонтик в сторону Уильяма, и его плечо от этого вечно намокало. Одежду после таких прогулок тоже развешивали сушиться вместе, не различая под конец, где чья рубашка. Да и неважно это. Теперь — неважно. Теперь и жизнь — одна на двоих. И горе тоже — одно на двоих. Над их головами простиралось огромное небо, а впереди — безграничные возможности этой самой новой жизни, отчаянно вырванной из лап тетушки Смерти с косой. В сердце пело море, лаская теплыми чувствами изнутри. Любовь, такая искренняя и чистая, не давала рухнуть в пропасть отчаяния, не давала сломаться от тягот и забот. Любовь, еще не облеченная в слова, была в каждом прикосновении и жесте. В каждом обмене взглядами и в тихих улыбках, обращенных друг к другу. Утром и вечером Уильям полюбил распутывать отросшие кудри Шерлока, а Шерлок Уильяму — помогать с повязкой. Это было их особыми ритуалами, полными сокровенной магии прикосновений и единения. Привязанностью, что росла с каждой проведенной наедине минутой все больше и больше. Она окутывала их в белоснежный звездный саван из сокровенных разговоров в темноте вместе с разделенными напополам слезами и смехом. Так, день за днем, кирпичик за кирпичиком, в этой круговерти дел они выстраивали нечто прочное и ценное, что хотелось оберегать и лелеять, как робкий подснежник, который только-только пробился из-под шапки снега и начинал цвести. Прижимаясь сердце к сердцу, обнимать уверенно, но мягко, и шептать милые глупости на краснеющее ухо. Шептать о желании быть вместе несмотря ни на что, и получать взамен робкий и такой желанный кивок головой, внутренне ликуя еще одной маленькой победе над отягощающим прошлым. Изменения не всегда бывают заметны налицо, но они были, а это — самое главное. И Уильям привык к Шерлоку. Привык к тому, что за химия творилась между ними. Привык просыпаться в родных объятиях, искренне улыбаясь новому дню. Привык к пробивающемуся сквозь шторы лучу солнца, что ласкал эфемерным теплом кожу и слепил глаза. И жить дальше почему-то стало чуточку легче.