Корни

Новость о том, что на стадионном концерте Марка в ВТБ-арене солдаут, Назар узнает ровно перед вылетом в Москву. Он обустраивается в своем кресле, закинув перед этим рюкзак под сиденье, прячет лицо в вороте зипки (ему не хочется сейчас контактировать с кем-либо от слова совсем, но если вдруг подойдут, в фотке отказать не сможет ведь; вечная борьба между личным пространством и уважением к аудитории, он всегда честно выбирает второе, только вот сегодня сил уже минимум) и утыкается в мобилу. Пишет в первую очередь Марку, что скоро будет в Домодедово, после — Маше, обещая ей не опоздать, и от нее же узнает про то, что все билеты раскуплены. Тяжёлый вздох вырывается невольно вместе со следующим сообщением. Назар: Марк уже знает? 13:22 Маша: Мы ещё не говорили ему. 13:23 Назар несколько секунд пялится на экран, не зная, что написать то, в конце концов, ставит реакцию «ок», блокирует телефон и упирается взглядом в иллюминатор. В солдауте ничего удивительного он не видит, Марк давно уже всем доказал, что способен собрать любую по вместимости площадку, даже если это ебаная ВТБ-арена, но вот сам факт иррационально тревожит. Не из-за количества людей, похуй вообще, Назар вряд ли заметит, сколько там народу, потому что привык к концертам любого масштаба, а из-за того, какое это значение имеет для Марка. Тот изначально то далеко не с боевым настроем говорил про стадион, вчера только по фейстайму признался, что че-то ему не по себе, а сейчас наверняка загонится больше некуда. Конечно, пацаны и Маша его в чувство приведут, но когда это вообще помогало в полной мере то? Назар вот восемь лет спустя с уверенностью сказать может, что никогда, блять, а потому мысленно готовит себя к роли психолога, собутыльника, саппорта и далее по списку. Когда самолёт взлетает, он ловит себя на мысли, что вывозить они все будут на морально-волевых. В рейсе он не спит — усталость косит страшно, глаза слипаются, да и в голове как-то мутно, но сон не идёт, хоть ты тресни. Тревоги как таковой нет (уровень ответственности все же не слишком высокий, концерт не лично его, а зачитать два трека дело плевое), один только мандраж, смешанный ещё и с диким переутомлением, вызванным последними днями. Те были бешеными для всех: пока Назар летал из страны в страну и возился с дропом шмоток, Марк не вылезал с репетиций и убивался с бэндом до ночи, пытаясь отточить программу до идеала. На связи они были, разумеется, каждый день, на расстоянии у них в принципе ни дня не проходит без хотя бы пятиминутного звонка, но эффект все равно не тот же, как если бы они были оба в одном городе. Только все приходит на круги своя, самолёты взлетают и приземляются, все дороги ведут в Рим, а Москва, как третья ее версия, становится в конечном итоге их общей точкой назначения на хоть какой-то промежуток времени. И, честно, спроси кто Назара сейчас, рад ли он оказаться вновь в шумной, пыльной и суетливой столице, он бы без зазрения совести сказал, что да, лишь по той простой причине, что там, наконец-то, блять, увидится с Марком. Это ведь даже не тоска — за восемь лет быть рядом дай Бог хотя бы сто полных календарных дней стало привычно, но по-прежнему сложно. Событий все больше и больше, того дикого рейва, когда им обоим ветер ещё дул в спину, уже нет, и, казалось бы, все уже должно прийти в стабильность, а нет, нихуя. Вечные смены локаций, срочные дела, минимум сна, кофе вместо завтрака, обеда и ужина, туры, релизы, контракты. Ничего простого не то, что не появилось, а даже не осталось из прежнего, ведь обороты увеличиваются вместе с километрами расстояния между ними, преодолевать которые каждый блядский раз приходится в ущерб всему на свете. Назар, разумеется, не жалеет вовсе — это как раз та жертва, которую он готов приносить всегда, если по итогу у него будет возможность банально ткнуться носом в кудрявую макушку и забыть хотя бы на вечер о том, что у него миллион нерешённых задач, но сам факт, что ради самой главной потребности ему приходится искать окна в плотном графике, его все ещё немного удручает. Должно быть наоборот, он знает, что правильнее, когда надо уехать ненадолго по делам (желательно, не пиздя при этом, что вернуться получится уже во вторник), а не приехать на пару дней между делом, только так не выходит ни у кого из них. Путь к Олимпу оказался тернист и был все же преодолен, но никто не знал изначально, что на вершине легче не будет. Назару так точно — он вообще не помнит, когда в последний раз спал больше пяти часов за сутки, и это расстраивает его в разы меньше осознания, что с Марком они смогут провести вместе максимум неделю. Впрочем, неделя в их положении ебаная роскошь, Назар понимает это, а потому довольствуется даже семью гипотетическими днями, которые под конец реально тяжёлого года если не реанимируют его, то хотя бы позволят выдохнуть. Но потом, все потом. Ближайшие сутки его определенно ждёт только чужая тревога, с которой он бороться научился хоть и невольно, зато крайне эффективно, да так, что любой психолог из Инстаграма позавидовал бы. И он убеждается в этом в очередной раз, когда, приземлившись в Домодедово, получает пару новых сообщений, содержание которых не удивляет, но все же немного волнует. Марк: Билетов не осталось. 14:40 Мне пиздец. 14:41 Пожалуйста, приезжай сразу, как сможешь, я скоро ебнусь. 14:41 Ключи от хаты взял? 14:42 Назар читает, попутно вытаскивая рюкзак из-под сиденья, на автомате проверяет ключи в кармане штанов и, нащупав брелок в виде ракетки (первый подарок на годовщину так-то, безделушка по сути, а ценность такая, что в никаких суммах не измерить), настукивает ответ одной рукой. Назар: Домой заеду, и сразу к тебе. 14:45 Через часа два буду. Вы уже на ВТБ? 14:45 Марк читает почти сразу, знает же, во сколько прилет, молчит пару секунд, а затем пишет. Марк: Да, приехали час назад. 14:46 Напиши, как пригонишь, Маша встретит. 14:47 Назар пробегается глазами по экрану, не тратит времени на ответ, все равно скоро уже лично поговорят, только реакцию на последнее сообщение ставит, чтобы дать понять, что все чекнул, и прячет телефон в карман штанов. В такси он, пока машина через вечные пробки пробирается к дому, все же ненадолго засыпает, не осилив задачи после трёх дней без какого-либо сна не вырубиться нахуй. В квартире Назар надолго не остаётся тоже — принять быстрый душ, бахнуть чашку кофе, закинуть шмотки в спальню, переодеться в новый дроп (раз уж стадион, то хули бы нативную рекламу не намутить, повод то нихуя себе) и вызвать скорее ещё одну тачку. Карта города не радует совсем, красные полосы пестрят на экране, намекая, что стоять придется нормально так, но выбора нет все равно, потому Назар выходит во двор, прыгает в машину и мчится на арену, умоляя всех богов на свете, чтобы никому не пришло в голову налить Марку уже на чеке. Молитвы и мантры высшие силы игнорируют напрочь, Маша, встречающая его на входе для артистов, обнимая, попутно сообщает, что нервы сдают уже у всех. — Они с Димой уже выпили, — вздыхает она, надевая на шею Назара пропускной бейджик, — Я их всего на десять минут оставила, пришла, а они джин хлещут. Как дети, блин. — Ниче нового, — усмехается Назар, он уже предполагает, что пизда не только Марку, а им всем, но в пессимизм старается не уходить, — Забей, у них не бывает по-другому. Зуб даю, все четко пройдет. — Верю, — улыбается Маша, — Пока ты здесь, Марк точно ничего не выкинет. Назар только качает головой, не собираясь спорить или соглашаться, потому что бывало всякое, они и вместе творили хуйню, и позволяет увести себя внутрь. Многочисленные коридоры и лестницы переплетаются в лабиринт, он не пытается даже запомнить дорогу, да и на середине пути Маша вдруг застывает, что-то читает в своем телефоне и, схватив его под руку, меняет маршрут, тихо матеря кого-то сквозь зубы. — Сначала на чек, — сообщает она, умудряясь и под ноги смотреть, и печатать что-то, и говорить, — Сеня опаздывает, тебе придется звук настроить, потом только в гримёрку, чтобы он после тебя успел все проверить. Переодеться не надо? — Не, я так буду, — отмахивается Назар, и Маша даже не награждает его смеющимся взглядом, мол, серьезно, в куртке что ли, потому что всецело погружена в работу и не хочет уже ничего, кроме завершения этого дня, — Марк ща где? — Даёт интервью для Афиши, — отзывается Маша, — Я тебя потом к нему отведу, сначала на чек. Назар не спорит — ему нет дела, куда его поведут в первую очередь, да и прибавлять забот Маше не хочется. Она вообще вывозит непонятно как, с таким масштабом организации недолго полысеть от стресса, но волосы на ее голове намекают, что она ещё держится, а потому Назар решает не добивать. Он послушно идёт за ней и, оказавшись на сцене, на секунду застывает, когда видит декорации. Как там говорил Марк? Дом, на который так копил, поменяют? Так оно и было, конечно, но воссоздать его здесь у него получилось вполне прилично, Назар даже удивляется тому, как похоже вышло, и, не тратя времени на долгий шок, сразу прется к Диме у пульта. — Здарова, — тот обнимает одной рукой, второй сразу протягивает микрофон, обдав запахом джина, — Ща давай быстро все сделаем, пока Марк ебу не дал, а потом если чё докрутим. — Я тебе яйца оторву, Димон, — вместе приветствия говорит Назар, натягивая свои мониторы, которые успел достать из рюкзака, — Ты нахуя его спаивать начал? Он же скиснет к началу, мы заебемся его откачивать. — Ты бы ещё позже приехал, когда он от нервов уже блевать начал, — ворчит Дима, подключая мониторы к программе, — Я как смог, так успокоил его, уж извините. От одного стакана ниче не будет. — Ты думаешь, он на одном стакане стопанет? — Там Андрюха с ним, он проследит. — Ладно, — вздыхает Назар, беспокойство немного стихает, все же Андрей никогда не проваливал задачу не дать Марку нажраться, у него этот скилл прокачан отлично, — Сори, что наехал. Волнуюсь, бля. — Ты тоже прости, — Дима вскидывает взгляд, наконец, смотрит в глаза и растерянно улыбается, — Мы тут все уже на грани. Такое ощущение, что после концерта поедем не в бухать, а в санаторий лечиться. — Если не в психушку. — Твой вариант правдоподобнее. Назар смеётся, ему не столько забавно, сколько уже хочется хоть как-то успокоиться, потому его слегка кроет. Волнение кольцуется внутри с новой силой и теперь по новой причине, но всё ещё не за себя. Пока он летел, пока собирался в квартире, пока ехал сюда, он был в норме, а сейчас видит, насколько площадка огромная, и с трудом представляет, как Марк вообще выйдет к людям. Что он сделает это, никаких сомнений, но какой ценой, Назар даже знать не хочет, потому решает не проверять, а предупреждать любые потери, и идёт дропать майк, лишь бы быстрее все закончить. С битами «Последнего билета» и подкрученным автотюном накатывает ностальгия по клубам в двести человек, от осознания, что сегодня их будет в шестьдесят раз больше, Назара аж переебывает, из-за чего он сбивается несколько раз, пока, наконец, не зачитывает, как надо, после чего с ожиданием смотрит на Диму. — Пошли, — решает тот, отобрав у него микрофон, выключив его и установив в подставке с подписью «Обла», — Сеню потом настрою, он все равно опаздывает. Коридоры снова змеями сплетаются в один клубок, в котором ни начала, ни конца найти нельзя, Назар все так же не пытается даже запомнить дорогу, только оглядывается по сторонам на автомате, чтобы ознакомиться с обстановкой, и даже не замечает, как оказывается где-то в зоне пребывания артистов. Дима идёт мимо открытой двери к другой, на которой висит табличка «Markul», Назар следует за ним и, зайдя в гримерную, улыбается до боли в скулах, когда его сходу обнимают. — Wassup, bro! — восклицает Даня, отодвинувшись назад, — Я очень рад тебя видеть. — Привет, малой, — Назар по голове его треплет, будто пиздюка, хотя тот уже с него ростом вымахал, по плечу хлопает и спрашивает, — Как ты тут? Нормально все? Даню не остановить — он взахлёб рассказывает, какой долгий был перелет из Лондона в Москву, как Марк вчера чуть не разнёс половину квартиры, пока ходил из угла в угол, пытался сожрать свои губы и постоянно кому-то писал и звонил, что в пробке они стояли час, а это, блять, уму непостижимо, трата времени дикая, и как так можно вообще. Назар слушает весь этот поток впечатлений в половину уха, ему не похуй, вовсе нет, просто башка как-то сама по себе отключается, он может только смотреть на Даню, узнавать в каждой черте лица Марка и кивать невпопад, не сводя взгляда. Наверное, он все же как-то палится, потому что слова вдруг стихают, в плечо несильно бьёт кулак. — Ты чего завис? — спрашивает Даня без капли возмущения и давит лыбу, не в состоянии скрыть эмоций, — Тяжёлый рейс? — Скорее год, — вздыхает Назар, — Сори, голова вообще не варит. Расскажешь после концерта все, окей? Я буду рад послушать, как тебе тут. — Да, без проблем, — кивает Даня, поправив темные волосы на макушке, — Ты, кстати, с нами улетишь? Марк сказал, что мы дней через пять обратно в Лондон, нас там мама ждёт. Про тебя тоже спрашивала, когда ты уже приедешь. Соскучилась, похоже. Даня под конец смеётся с собственных слов, Назар подхватывает его смех, опустив голову. Ему все ещё немного странно осознавать, что семья Марка давно приняла и поняла все происходящее между ними вообще без каких-либо скандалов и возмущений, все же ожиданий на спокойное отношение к таким новостям ещё пару лет назад не было вообще, но сейчас уже легко верится в подобный исход. Дело не в европейской толерантности, воспитании, благодарности к Марку за всю помощь, смирении, дело, как бы банально не звучало, в любви, которая по дефолту позволяет что угодно считать правильным, если это приносит счастье. Наверное, в том, что Марк счастлив, не сомневается уже никто, а поскольку Назар всегда фигурировал где-то поблизости к этой недостижимой высоте, его теперь тоже ждут на другом краю мира, куда он периодически возвращается, потому что есть, к кому и зачем. — Слушай, я пока не знаю даже, — честно отвечает он, собственные слова пиздец угнетают, но концерт пятого января никто не отменял, а как успеть к нему из Лондона в праздники, вообще неясно, — Но гляну, как получится. Надеюсь, хотя бы на пару дней пригоню. — Было бы круто, — улыбается Даня, и нет даже мысли, что это из вежливости, Назара он давно воспринимает, как второго старшего брата, к которому всегда можно обратиться, если первому что-то рассказывать не хочется, — Мама будет рада, если у тебя получится. Назар на автомате кивает, зная наверняка, что это правда и его встретят в Лондоне, как родного сына, хочет было добавить что-то ещё, но отвлекается, когда в гримерную залетают запыхавшаяся Маша и Уланс. Последний замечает Назара первый, он раскидывает руки в стороны и подходит ближе, тут же стискивая в объятиях, будто они не виделись лет пять, а не каких-то полтора месяца. — Привет, бро. Давно прилетел? — Пару часов назад всего, — отзывается Назар, оценивая Уланса внимательным взглядом, кивает Дане, когда тот отходит, и возвращает внимание к своему собеседнику, — Ты как ваще? Уланс жмёт плечами, мол, да сам не ебу, стягивает с себя шапку и пихает ее в карман куртки. Выглядит он нормально, во всяком случае в разы лучше, чем в последнюю их встречу, и это не может не успокаивать. В жизни у него все пошло по пизде, как бывает всякий раз, когда изменения неизбежны, и вылилось это в сорванный концерт, три дня капельниц и вынужденную новость во всех СМИ о реабилитации на фоне депрессивного эпизода. Что это депрессивный эпизод, Назар не сомневается и даже догадывается о настоящих причинах, озвучить которые Уланс в больнице ему не рискнул. Почему-то осмеливается сейчас. — Роб сказал, что пригонит в Лондон на месяц, — тихо говорит он, озираясь по сторонам, лишь бы никто не услышал, — Я, бля, надеюсь, что у него получится. У меня уже крыша едет, это пиздец какой-то, а не год. — Ты в Ригу решил не возвращаться? — уточняет Назар, когда Уланс качает головой, гнет бровь в вопросе, — Почему? — Пока нельзя. Назар закусывает щеку изнутри, коротко кивает. Ему вообще не нравится вся обстановка в индустрии сейчас и попытки прижать всех, кто, о Господи Боже, осмелился читать про наркоту или шлюх, будто это реально можно счесть за пропаганду, но он ничего не может поделать, кроме как поддержать коллег и помолиться, чтобы аппетиты Роскомнадзора не перекинулись на кого-то ещё. За себя особо не страшно — пока он торгует ебалом на крупных футбольных матчах, как хедлайнер, ему ничего не будет, а вот за своих очко сжимается ощутимо до сих пор. За Роберта и Уланса особенно — они вообще первые приняли удар, блокировки треков и отмененные из-за пары строк туры, да так сильно, что аж в родной Риге на них успели наехать с разницей в пару месяцев. Если Роберту ещё повезло, он как-то смог отделаться и быстро уехать к корешам в Эстонию, то Улансу пришлось задержаться, из-за чего крыша и поехала в моменте. Ему не снесли сольники на родине, тут как-то все порешалось, но судебные иски, крупный релиз на носу, отсутствие Роберта рядом, постоянное беспокойство и за него, и за себя. Это не могло пройти бесследно и не прошло в итоге, потому на сцене Уланс и стоял, ужратый в говно, не в состоянии связать и двух слов. После такого перформанса закрывать глаза уже никто не стал, на него всех собак спустили, а добить решили дополнительными проверками, из-за которых он все же улетел из страны, потеряв всякую надежду закончить этот пиздец. Назар не считает, что бухать до отказа почек было правильным способом справиться с проблемами, но он не может осуждать и не осуждает не столько из-за дружеских отношений, а сколько из-за понимания — ошибки бывают у всех, даже если порой их допущение приравнивается к прикосновению ко дну. — Ну ниче, зато встретитесь, наконец-то, — он хлопает Уланса по плечу в знак поддержки, гнет губы в непрочной улыбке, — Может, потом потише станет, вернётесь в Ригу. Робчику же въезд не запретили? — Ну так, — Уланс качает ладонью в воздухе, изображая весы, тянет с сомнением, — Пока непонятно. Он в любом случае без меня в Риге сидеть не будет, так что либо я в Таллин, либо он в Лондон. — Где-то я это слышал, — усмехается Назар, — Года идут, ниче не меняется. Уланс улыбается только на его слова, мол, ага, все мы в одном положении, знаем уж, чё это такое и с чем едят, оглядывается по сторонам и смотрит с вопросом, ответ на который Назар уже знает. — Вьюху даёт, — сообщает он, — Скоро должен прийти. — Пойти почекаться пока что ли? — вслух рассуждает Уланс, — Дима же тут? — Вон с Даней стоят, — кивает Назар в сторону стола, заставленного всем, чем только можно, — Сходи, потом времени не будет. Уланс и правда вскоре уходит вместе с Димой, они уже в дверях сталкиваются с Сеней, на голове которого бардак намекает, что он реально торопился, и с Федей Инсаровым, пытающимся отдышаться. Последние двое даже вещи скинуть не успевают, Дима их разворачивает сразу в зал, причитая на тему того, что запуск людей скоро уже начнется, и уводит на чек, прихватив с собой ещё и Даню. Назар, что удивительно, остаётся вообще один и, не имея никаких других вариантов, падает в свободный угол на диване, погрузившись в экран мобилы. У него на этот год дел уже, блять, быть не должно, но даже тут, в Москве, в преддверии праздников его умудряются ебать с уточняющими вопросами, финальными правками, какими-то деталями и мелкими задачами, которые обязательно нужно решить без права на выбор, а надо ли вообще заниматься этим всем вот прямо сейчас. И он бы рад скинуть на кого-то ещё, заслужил же, сука, хотя бы день не быть втянутым во все процессы, но Никита паникует из-за наплыва людей на сайт, пацаны тоже на кипише, потому подключиться приходится, чтобы все не вышло из строя, как это порой бывает при отсутствии контроля. Назар обычно не сомневается в команде и не проверяет за ними совершенно все, у них все отлично с доверием, да и все знают свое дело, но он чувствует ответственность за собственный бизнес, а потому не забивает хер и с головой ныряет в поток сообщений, войсов и кружков в телеге, конца и края которым не видно вообще. Вся эта еботня в какой-то момент заставляет его вспомнить, почему на новом альбоме Марка, где он должен был быть, его в конечном итоге нет, и это грузит по новой настолько, что Назар даже пишет Никите о необходимости перерыва и трет пальцами переносицу, заблокировав экран. Все так навалилось с этим ебаным дропом новой коллекции, в ноябре поставщики нахуевертили, рейс Питер-Лондон воспроизводился раз восемь за один, сука, месяц, потому что дистанционно невозможно было ничего решить, и когда Назар уже подумал, что все, вопрос закрыт, приземлился в Хитроу и пригнал на студию к Марку, его накрыло мама не горюй. Ни одной строчки не попало в тематику, выдать хоть что-то соответствующее не получилось, они убили пять часов на половину, сука, кривого парта, чтобы под конец снести и его тоже. Релиз обещал был сильным, сильнее, чем все, что были до, и Назару нужно было написать хороший куплет, но он не вывез, за что чуть не сожрал себя. Конечно, Марк его успокоил, мол, давай попробуем завтра, ты просто устал, но завтра не наступило. Очередной звонок, какие-то накладки, Никита на паранойе, задержки, переносы, и все коту под хвост. Снова билет в одну сторону — Назар улетал впопыхах, обещая что-нибудь по пути придумать, его душило виной, что все в последний момент и тогда, когда Марку как никогда важен саппорт, но изменить хоть что-то было невозможно. Они оба прекрасно понимали, что фита уже не будет, ведь даже Вова, в талант которого верили все, не смог бы нормально свести за столь короткий отрезок времени трек целиком, и при этом оба делали вид, что как-нибудь, не мытьём, так катанием, и где вообще наше не пропадало? «Наше» пропало ровно тогда, когда Марк написал Назару, уже сидящему на борту самолёта в Питер, что оформит трек в соло. Мол, ты не думай, я не обижаюсь, все в порядке, ты же не хотел этого, но альбом скоро сдавать, пойми правильно, лучше я сам. Назар читал вот это «я сам» и думал, что он мудак. Вина была не абсолютна, но, блять, как надо было себя чувствовать, зная, сколько личного Марк вложил в релиз и как сильно хотел, чтобы Назар был на фите, потому что у них общая история длиною в восемь лет? Наверное, хуево, и было правда хуево, хоть никто и не кидал обид, однако отсутствие претензий не избавило от мысли, что причина такого итога в том, что на себя было взято слишком много. Назар таким всегда был — ему не было страшно передавать контроль, но когда он так делал в отношении работы, что-то обязательно шло не по плану, а потому ему приходилось держать руку на пульсе круглые сутки, от начала и до конца. В этот раз получилось так же, и пусть Марк отлично справился, доведя демку до ума самостоятельно, ощущение собственного проеба не отпустило вплоть до презентации альбома, после которой пережить нужно было одно событие — стадионный концерт. Может, поэтому Назар и бросил вообще все дела в день дропа, хотя раньше себе такого никогда не позволял, может, он поэтому и сказал пацанам, что к нему только по очень срочным вопросам, хотя раньше был на связи в любой момент, может, он поэтому и отказался от всех рекламных предложений перед новым годом, хотя раньше всегда брался за них. Может, и не в этом вовсе причина, ща уже он не спрашивает себя, как, зачем и почему, потому что знает одну простую истину — если Марку нужна поддержка, она будет оказана любыми путями. Проеб был всего один, и тот вышло исправить, а новые Назар допускать не собирается, потому лезет снова в телегу и пишет всем, что ближайшие два дня он оффлайн. Пацаны, к счастью, относятся с пониманием, желают удачи на концерте и отставляют его в покое хотя бы ненадолго. Назар выдыхает и, хоть концерт ещё даже не начался, уже выдыхается, желая сейчас только отыграть все и добраться до кровати. Ничего из скромных запросов так скоро не исполняется, в гримерную возвращаются люди, шум, смех и ажиотаж, Назар здоровается с Кириллом Лириком, Степой, Сеней, Тосей, парнями из лайв-бэнда, коротко кивает Феде (у них нет прямого конфликта, раньше они даже общались, но ситуация с Гришей испортила все, что могла, потому они теперь по разные стороны баррикад; у Назара нет никаких прямых претензий, он не делает виноватыми всех вокруг, но напряг с Федей все же чувствуется, и они оба его игнорируют, потому что сейчас далеко не лучший момент для разбора полетов). Он не распыляется на них, не для этого приехал, только Дане уделяет внимание, усадив его рядом, чтобы не терялся, и смотрит с вопросом на Машу, что-то очень сосредоточенно решающую в телефоне. Она показывает ладонь в воздухе. — Пять минут, — говорит она, продолжая печатать, — Они уже идут с Андреем, интервью закончилось. — Нам всем пиздец, — заявляет Дима, услышавший ее слова, — Степ, разливай, мы нахуй не вывезем трезвые. Назар предупреждающе смотрит на него, напоминая одним взглядом об угрозе оторвать яйца, Дима машет рукой, намекая, что не так уж и боится он лишиться детородного органа, раз уж вот-вот ему надо будет зажигать на сцене перед двенадцати тысячами людьми, и градус осуждение как-то падает. Нервов на организацию было потрачено столько, что никто таких чисел то не знает, потому Назар не рискует больше лезть с тупыми советами сейчас и терпеливо ждёт главного виновника торжества. Спустя несколько минут Марк заходит в гримерную, и становится ясно — он вообще не готов. — Майк Уланса отлетел, — сообщает он, попутно стягивая с себя кофту и бросая ее после на пол, — Блять, Димон, на нем вообще звука нет! Чё делать то теперь? — Без паники, блять, — сунув стакан в руки Феди, распоряжается Дима, — Ща чекнем ещё раз, нормально все будет. — Андрей как раз свет проверить пошел, — подхватывает Маша, протягивая Марку зелёный плащ, — Не волнуйся, все решим. Ты свой микрофон чекнул уже? — Раза три, — кивает Марк, просовывая руки в рукава, — Пить хочу пиздец. Мне кто-нибудь джин намешал, не? В этот момент Назар оживляется, он уже догадывается, что если не изменить вектор развития событий, то дело закончится падением на сцене, потому он вскакивает со своего места, подходит ближе и обнимает охуевшего Марка за плечи. — Даже не думай, блять, — шепчет он на ухо, чтобы остальные не услышали, — Ща нажрешься, ещё хуже станет. Потерпи хотя бы до начала, на сцене выпьешь немного. Марк ему ничего не отвечает, он замирает, будто ему только что по лицу прилетело, округляет глаза и резко бледнеет. Маша осторожно дёргает его за рукав. — Дыши, — командует она, — Марк, пожалуйста, сейчас не время падать в обморок. — Я ща ебнусь, — вздыхает он, глазами обводя гримерную, — Маш, где здесь толчок? — Так, никаких мне тут, — осекает его Маша, легонько хлопнув по плечу, — Спалитесь перед всеми, а мне отдувайся. В соседней гримёрке пусто, туда идите. Только ненадолго, на сцену уже скоро. — За Даней присмотри, пожалуйста, — просит Марк, уже отходя к двери, — Мы быстро. Назара даже не зовут, он и без контекста понимает, что надо идти, да и чего греха таить то, сам хочет хотя бы минуту побыть наедине, потому и плетется следом вообще без вопросов, а оказавшись в соседней гримёрной, где никого нет, закрывает дверь и целует сам. Отъебывает его конкретно и без всякого джина, которым от Марка уже ощутимо пасет. Мозги плавит — они месяц всего не виделись, но то, какой была их последняя встреча, все ещё гложет до кома в горле. Марк улетал в Лондон сразу после презентации, улетал экстренно, потому что его планируемый рейс отменили, о чем он узнал очень поздно, а потому ему пришлось брать билет на самолет в тот же день, ни с кем не обсудив из-за отсутствия времени. Назар тогда тоже был в Москве, он только прошлым вечером приехал, посидел на прослушивании альбома и уже в квартире вырубился из-за джетлага, а когда очнулся, обнаружил рядом не Марка, а сообщение в телеге «извини, я не стал тебя будить». Было ли это обидно? Не сказать, обстоятельства все же были сильнее, да и никто не был виноват, что так вышло, но от расстройства объективная оценка ситуации Назара не спасла. Он и так загонялся по поводу того, что сорвался с фита, а тут последние спокойные дни вместе были проебаны, и уже реально ничего не хотелось кроме того, чтобы жить в лесу и молиться колесу. Сейчас хочется тоже, но все же в разы меньше, чем сжать Марка в руках и нахуй не отпускать ни на какую сцену. Этим Назар, собственно, и занимается — он отстраняется на секунду, обнимает за спину крепче и без разбору целует в нос, щеки, лоб и губы, будто пытаясь восполнить хроническую нехватку присутствия таким вот образом. Марк едва ли отвечает ему, он цепляется только ладонями за плечи и, кажется, реально собирается упасть в обморок, если судить по цвету его лица и шумному дыханию. — Наз, у меня скоро крыша поедет, — признается он, глядя с нескрываемой паникой в глазах, — Нахуй я этот концерт намутил? — Потому что заслужил, — отзывается Назар, поймав его лицо в ладони, — Ты к этому стадику шел десять лет, блять, поэтому ты выйдешь и всех разъебешь там. — Я ща упаду, — заявляет Марк, — Без шуток. Благо, он не падает, но колени у него реально почему-то подгибаются, Назару приходится схватить его за плечи и усадить на пол, самому опустившись рядом. Марк трет лицо с нажимом, будто приводя себя в чувство, вскидывает голову, и снова становится ясно — он на грани того, чтобы поймать паническую атаку. Назар вздыхает. — Иди сюда, — он протягивает руки вперёд, подползая ближе, снова хватает Марка за плечи, — Все нормально, дыши. Марк даже ответ из себя выдавить не пытается, он прячет лицо в шее Назара, обнимает его до хруста ребер и что-то мычит, не сумев связать слов. Его пока ещё не трясет, только руки дрожат, и то ли так сказывается волнение, то ли тот факт, что они, наконец-то, смогли словиться в одном городе, вот хуй разберёшь. Назар во всяком случае не понимает в данный момент, где тут причина, он не копается в этом, а занимается тем же, что и до — целует, куда доберутся губы, пока Марк все же не отмирает. — Бля, — глубокомысленно изрекает он, ткнувшись носом в чужой висок, — Я в душе не ебу, че бы я делал без тебя. Спасибо, что приехал. — Ты не раскисай, рано ещё, — шутливо осекает его Назар, — Да и как я, блять, мог пропустить твой стадик? — Ну Вова с Иданом смогли же, — пожимает плечами Марк, — Так что я реально благодарен, что ты приехал. Один бы я не вывез. — Ну ты не сравнивай, им визу продлить надо, они поэтому не приехали. — Меня вот ща их визы вообще не волнуют, веришь, нет? Если бы раньше мозги врубили, не проебались бы. — Ты забыл, как я тебя месяц пинал, чтобы ты визу продлил в октябре? — Ты вообще на чьей стороне, а? — возмущается Марк, ткнув его пальцем в ребра, — Я ему тут спасибо, пожалуйста, а он мне про визу ебучую! Назар, не выдержав, смеётся, снова целует Марка в губы и хочет было отстраниться, чтобы идти уже обратно, но обламывается. Марк вдруг активизируется, тянет его на себя, обнимает за спину и прижимается крепче, словно только в этот момент осознав, что они снова рядом и даже не на пару часов. Его с резьбы будто срывает — он сожрать пытается Назара, повалив перед этим и забыв, что им обоим уже за тридцать, а значит, никаких обжиманий на полу без последствий быть не может, и не дает себя остановить. Хотя, справедливости ради, Назар и не пытается его тормознуть, он вообще-то тоже скучал и тоже едва вывозил последние недели, так что не сильно то против ещё немного посидеть вот здесь. Правда не против он остаётся ровно до момента, пока Марк, сука, резко осмелев, не сует руки ему под куртку и футболку, касаясь холодными пальцами голого живота. — Так, блять, — Назар отодвигается назад, кладет ладонь ему на грудь и гнет бровь, — Ты ебу дал? — Дал, — кивает Марк, даже не думая, кажется, убирать руки, — Я соскучился, бля. — Я понимаю, но не здесь же. — Ты иногда такой душнила. — У тебя концерт начинается через десять минут, — напоминает Назар, не скрывая скепсиса в голосе, — Как-то не очень подходящее время для ебли, не? Марк вдруг теряется, как будто реально забыл, что ему вот-вот концерт давать, снова становится поникшим, и Назар даже начинает жалеть, что не дал ему поприставать к себе. С другой стороны, рациональное мышление шепчет ему, ну что вот совсем не время сейчас, потому он сбавляет резкость вместе с оборотами, снова ловит чужое лицо в ладони и прижимается лбом ко лбу. — Ты справишься, — заверяет он Марка, — Просто не зацикливайся и кайфуй, сегодня твой день. Договорились? — Я нихуя не готов, — заявляет Марк, — Отвечаю, я опять слова все забуду и проебусь где-нибудь. — Да хоть молчи ваще, твои фанаты сами за тебя споют, — усмехается Назар и куда серьезнее добавляет, — Просто не позволяй себе паниковать. Представь, что это концерт в какому-нибудь А2, выдохни и сделай, как обычно. Я на бэке буду, если накроет, че-нибудь придумаем. Только не падай со сцены, там высоко, расшибешься. И штаны, блять, подтяни, а то уже вся страна знает, какого цвета у тебя трусы. — Ты в курсе, что я тебя ненавижу? Назар заходится смехом, не собираясь даже пытаться выяснить, схуяли его ненавидят, поднимается на ноги и протягивает Марку руку. Тот, оперевшись, все же встаёт, поправляет плащ, в котором снимался на обложку своего альбома в восемнадцатом году, и вскидывает взгляд. — Ты сможешь на бэк выйти, когда будет «Колыбельная»? — спрашивает он, — Ну чтобы я видел тебя, мне так полегче будет. Если ты уходить не собрался, конечно. — Выйду, — обещает Назар, прекрасно понимая, зачем это надо, — Я в принципе с бэка уходить не буду. — Хорошо, — вздыхает Марк, — Спасибо, Наз. Нихуя бы без тебя не было, вот честно. Назар морщится, отрицательно качая головой. Все было бы и без него, возможно, по-другому, возможно, где-то не так ярко и громко, но Марк бы в любом случае стрельнул, сделал бы себе имя, собрал бы стадион. Он всегда это мог, просто нужно было время, Назар же всего лишь прошел этот путь с ним бок и бок, не претендуя ни на какие благодарности и регалии, а оставаясь рядом столько лет вообще по другой причине. По этой же причине он частично переехал в Лондон, по этой же причине стал разменивать привычный отдых где-нибудь в горах на пляж и море, по этой же причине отдал ключи от своей квартиры в Питере. Это не было рациональным или расчётливым, просто так получилось, что восемь лет назад первая встреча в аэропорту изменила абсолютно все, и гореть дальше суждено было только вместе, насколько бы номинально порой это не было из-за графика. Конечно, до сих пор хочется тусоваться в рамках одного города почаще, но суть ведь не в физическом присутствии, а в самом факте существования чего-то важного между ними, что не убили ни расстояние, ни ссоры с битьём по рулю, ни отсутствие перспектив в ближайшее время быть рядом постоянно. Последнего вообще никогда не было, чего уж там, они с семнадцатого года ищут возможности банально увидеться, потому не было и нет всё ещё ничего, что заставило бы дать заднюю. Для Назара во всяком случае точно — он уже не может даже представить себе той жизни, где утром его не будет ждать кружок от Марка в телеге или его же сонное лицо на соседней подушке, а потому он и мысли не допускает, что у этого когда-то будет конец. Он отрицает в принципе такой риск, потому что знает — надо будет, откажется вообще от всего на свете, лишь бы не проебать в конечном итоге самое ценное. — Все было бы и без меня, — озвучивает он свою мысли вслух, поправляя ворот чужого плаща, — Так что давай лишнего мне не приписывай, а то я начну твои спасибо по-другому требовать. — После концерта все, че хочешь, — обещает Марк, подавшись вперёд, — Даню к Маше с Димой закинем и домой поедем. Назар даже возмутиться не успевает тому факту, что Марк собирается брата сплавить друзьям, тот целует его снова и не прерывается, даже когда в дверь стучат, а голос Маши из коридора звучит уж очень недобро. — Мальчики, имейте совесть! — восклицает она, сунув голову в гримерную, — Потом будете миловаться, десять минут до начала. — Идём, — отзывается Марк, сделав, наконец, шаг назад, спрашивает у Назара, — Ну че, разъебем, как семь лет назад? Назара хватает только на молчаливый кивок, обещающий все на свете, лишь бы этот настрой не исчез уже на сцене. На бэке, куда они приходят последние, суета страшная, организаторы бегают туда-сюда, объясняя каждому артисту, откуда нужно будет выходить, приглашенные гости глушат джин, явно не собираясь тормозить, Дима крутит сет-лист ремиксов для разогрева, Даня на скамейке за ним вместе со Степой снимают какое-то видео. Назар, оценив степень готовности, выцыганивает себе свой майк, чтобы потом не проебаться с этим моментом, уточняет, когда ему надо залететь, и, прибившись к Улансу и Андрею, вместе с ними остаётся дожидаться начала. Когда полотно, скрывающее сцену от людей, падает, он на секунду цепенеет, увидев, сколько в зале народу, и мысленно умоляет Марка выдержать все это безумие. Тот, к счастью, то ли успев хлебнуть для храбрости у Димы, то ли в принципе настроив себя на правильную волну, начинает очень бодро и сразу с трека с нового альбома. На этом Назар ставит плюс, интро отличное, да и с недавних релизов стартовать правильно, чтобы толпу слегка раскачать, с чем Марк справляется на ура. Он даже умудряется в паузах во время сета о чем-то пиздеть со слушателями, вспоминая все прошлые события, благодаря которым он сегодня стоит тут, и вызывает этим самым у Назара пиздец какую сильную гордость. — У него ноги дрожат, — в какой-то момент замечает Андрей, когда Марк пролетает надалеко от них, — Как бы не упал, блять, там проводов куча. — Бля, реально дрожат, — хмыкает Уланс, — Он ещё выпить успел что ли? — Я поставила ему всего один стакан джина, — объявляет Маша, вскинув руки верх, — Все остальное уже не моя ответственность. — Да забейте, нормально же все, — успокаивает их всех Назар, тем не менее не смея отрицать, что ноги у Марка реально дрожат, — Ща отпустит его, только начал же. — Семь лет мужик на сцене, а каждый раз, как в первый, — беззлобно усмехается Андрей, — Стабильность. Назар кивает, улыбнувшись, прячет бейджик в карман. Он чувствует, что ему вот-вот уже выходить, чувствует, что немного спиздел, когда сказал, что Марка скоро отпустит, чувствует, что с этим точно надо что-то делать, а когда слышит следующие слова, понимает, как именно будет правильно поступить. — … его я считаю для себя знаковым, потому что именно с него для меня все и началось в Питере, — объявляет Марк, — Поэтому дайте, пожалуйста, максимум шума сейчас, чтобы исполнить этот трек вместе… С нами. Когда начинают звучать первые биты «Последнего билета», Назар не вылетает на сцену, зная, что для большего эффекта ему будет лучше выдержать паузу, а потому терпеливо дожидается аж своего парта и только тогда выходит из двери декоративного дома, в настоящей версии которого когда-то даже был. Толпа встречает его диким криком, от которого волосы встают дыбом, Назар аж воздухом чуть не давится, но, к счастью, не сбивается и продолжает читать. Он подходит к Марку и вместо того, чтобы отбить ему «пять», обнимает у всех на глазах, незаметно ткнувшись в носом ему в щеку. Марк, вздрогнув, хлопает его по боку и, будто бы чувствуя на голых инстинктах, подхватывает строчку ровно тогда, когда майк Назара даёт микро-сбой, из-за чего звук на секунду слетает. Благо, дальше проблем уже не возникает, и они исполняют свой главный фит до конца без каких-либо проблем, крича припев вместе, словно на дворе вновь семнадцатый год, они вновь в гуще событий, а лучшие годы у них только впереди. К финалу они обнимаются снова, Марк делает первый шаг, прижимает Назара к себе, касается носом уха и, отодвинув микрофон и вынув чужой монитор, говорит. — Люблю тебя. Назару бы следовало растеряться, за такие мувы вообще принято по шапке давать, потому что он тысячу раз говорил, что признания в чувствах пробивают его на эмоции и он потом растекается, как школьница, чего на сцене делать ну вот никак нельзя, но он все же чудом сохраняет самообладание, отступает назад и поправляет наушник сам. — Две тысячи шестнадцатый год, — объявляет он в майк, — Марк приехал в Питер, ну, наверное, одним из первых, да? — А ты первый человек, который встретил меня в аэропорту, я хочу напомнить, если ты забыл, — подхватывает Марк, снова ведя игру между строк, и, не дождавшись ответа, продолжает сам, — Окей, Москва, едем дальше. — Давайте зажжем! — подхватывает Назар, готовя людей к ещё одному треку, который они никогда не исполняли в лайве. Когда Дима врубает «Я буду», толпа ревёт от восторга, заведомо зная, что все три исполнителя сегодня здесь, Назар отскакивает ближе к пульту, чтобы чекнуть, все ли нормально у Дани, и без напряга зачитывает свой парт. Марк к моменту своего куплета тоже успевает выдохнуть, а когда вылетает Уланс, и вовсе расслабляется, снова пробравшись ближе к Назару. Тот посылает ему сигнал глазами, мол, даже не думай, блять, тут меня тискать, паскуда, спалимся же, и специально перебирается на другой край сцены, имитируя активность движений под разрывной припев ремикса. Он в моменте замечает, что Уланс, присев на корточки, кому-то там подмигивает, и толкает его в спину, напоминая не слишком то увлекаться, чтобы Роберт не оторвал ему яйца, чекнув потом видео с концерта. Уланс намек понимает отлично, потому вскакивает на ноги и прекращает заигрывания с чужими фанатками, дочитывая свою часть без ошибок. После того, как стихают биты, Марк, разумеется, игнорируя нахуй все невербальные просьбы, снова подходит к Назару, и тот, ударив на опережение, обнимает его сам, отвечая с небольшим запозданием на признание. — Я тебя тоже люблю, — говорит он Марку на ухо, вынув его монитор. Марк только лыбу не давит, доволен собой, ну охуеть можно, стискивает за бок, отступает назад и отходит к Улансу, которому сам Назар позже отбивает кулак. Они вместе уползают обратно, закончив со своим небольшим шоу, за декорациями Назар стягивает мониторы, отрубает микрофон и поворачивается к Маше, что тянет ему стакан с джином. — Все хорошо? — уточняет она, — У тебя лицо такое, как будто что-то случилось. — Марк охуел, — нервно ржет Назар, забирая из ее рук стакан, — Он до концерта чуть паничку не словил, а на сцене, блять, тискать меня полез. Пизды ему дать надо. — Твое присутствие вселило в него уверенность, — смеётся Маша, качая головой, — Но я тоже заметила, что он немного разошелся. Перепил, наверное. — Ебнулся он в край. — Ну это уж мы все, Назар, мы все. Назар угукает, бессильно роняет голову ей на плечо, ощущая, что устал до безумия, Маша треплет его по голове, утешая, что полтора часа где-то, и все закончится, хлопает по спине и, когда на сцене вдруг оказывается Никита Роух из лайв-бэнда с гитарой в руках, уходит внутрь декоративного дома. — После Никиты начинается вторая часть, — объясняет она, — Надо помочь Марку переодеться, он же всяко забыл, где его вещи лежат. Назар увязывается за ней следом, он, во-первых, все там видел уже, а во-вторых, хочет убедиться, что Марк в порядке. Нагнать хочет тоже, но не сейчас, сейчас все же надо бы держать себя в руках и не сбивать настрой, потому стакан кочует к Андрею, а сам Назар к месту, где Марк, сев на корточки, пытается отдышаться. — Ну как ты? — ласково спрашивает его Маша, протягивая ему кожаные штаны и рубашку, в которых он был на презентации альбома в двадцать первом году, — Нормально себя чувствуешь? — Я ща от страха обоссусь, — жалобно тянет Марк, запрокинув голову назад, — У меня ноги дрожат пиздец. — Реально? А я че-то не заметил даже, — ехидничает Назар, но вспомнив, что не хотел наезжать сейчас, сбавляет обороты и командует, — Вставай давай, у тебя времени две минуты. Марк не без помощи принимает вертикальное положение, шустро для своего состояния надевает рубашку поверх футболки, стягивает с себя джинсы и ныряет в штаны, попутно поправляя мониторы. Маша собирает его одежду и уносит ее куда-то, Назар подает ему микрофон, обнимает уже на автомате и гладит по мокрым волосам. — Ты красавчик, — искренне говорит он, убедившись, что рядом вообще никого, коротко целует в лоб и отступает назад, — Давай не кисни, все заебись идёт. Немного осталось, потом нажремся в гримёрке. — «Колыбельная», — напоминает Марк, схватив его за запястье, — Главное, выйди на ней, я не вывезу сам. — Я буду на бэке, — снова обещает Назар, накрыв его руку своей, — Возле Димы встану, не потеряешь. Ща пока выдохни и разъеби с Сеней, как вы умеете. Марк выдавливает из себя улыбку, когда Никита уходит обратно к бэнду, вылезает из декорации и исчезает на сцене. Эту часть концерта он тоже отыгрывает без проблем, все же два тура с такой программой откатал, а когда к нему присоединяется Сеня на их фите, и вовсе уже начинает кайфовать. Назар, следя за ними, искренне радуется, потому что сам любит их совместной трек за его стилевость, и ненадолго расслабляется, прекрасно зная, что самый пиздец будет в конце. Пиздец наступает чуть раньше, когда после фитов с Федей и Тосей и перед заключительной частью программы Марк, выпустив вместо себя Кирилла, чтобы тот исполнил свою сольную песню, заваливается уже ощутимо бухой на бэк и чуть не падает на Назара. — Я не выйду, нахуй это. — Так, блять, — Назар хватает его за плечи, отодвигает от себя и встряхивает, — В смысле не выйду? Ещё как выйдешь, это, блять, концерт в поддержку нового альбома. Соберись, пожалуйста, девять треков осталось. — Я не готов с альбома ниче исполнять, — качает головой Марк, — Ну «Economy» максимум, остальное нахуй. Мы же даже не репетировали толком. — Марк, вы две недели до трёх ночи репетировали, не пизди уж. — Я не помню текста. — Все ты помнишь, — возражает Назар, — Ты просто набухался, вот и выдумываешь всякую хуйню. Ща начнёшь с «Осадков», дальше само полетит. На «Первый раз» попроси толпу на танцполе слэм намутить, они рады только будут, а на «Старых друзьях» пусть фонарики врубят. Если нормально стартанешь, проще будет потом. Тебе ещё тур весной катать с новым альбиком, ща, считай, репетиция. — Нихуя себе репетиция на двенадцать тыщ, — бормочет Марк, — Ебануться можно. — Ну а хули мелочиться? Снимай давай рубашку, тебе переодеться надо. Марк, окинув его замыленным взглядом, все же стягивает рубашку, подоспевшая Маша приносит ему одежду, он быстро меняет аутфит, поправляет мониторы и принимается очень напряжённо смотреть на сцену. Не выдержав его метаний, Назар обнимает его в который раз за вечер, опускает руки ему на плечи и улыбается. — Ты охуеть какой молодец, — не кривя душой, объявляет он, — Я очень тобой горжусь. Ща остался последний рывок, и мы с тобой неделю будем чиллить вместе. Базар? — Базар, — кивает Марк, — А потом чё? — Че-нибудь, — вздыхает Назар, сам не зная, что там будет потом, — Решим короче. А ща пиздуй, люди ждут новый альбом. Люди и правда ждут новый альбом, Назар и сам его ждёт, потому что хоть он и успел заслушать его до дыр, в лайве все и всегда иначе. И в этот раз все по-другому, все эти десять прицельных ударов между четвертым и пятым ребром вызывают какие-то новые, доселе незнакомые эмоции. На «Низких температурах» первый куплет и отсылка на «Type shit» пробивают на улыбку, рейв «Первого раза» заражает желанием самому прыгнуть в слэм, крестящийся во время «Economy» Дима заставляет всех на бэке заржать, «Корни» сильно бьют по чувству вины за отсутствие своего парта, «Свое место» отзывается так же, как могло бы отозваться сразу после переезда в Питер, в пучине неопределённостей и туманностей будущего. Так называемая «Счастливая песня», в которой из счастливого разве что название, блять, вынуждает Назара тяжело сглотнуть, потому что он, сука, помнит поминутно тот день, когда у Марка была пересадка в Турции, где буйствовали землетрясения, и он решил все же сесть в самолёт, сколько бы его не умоляли дождаться, пока все поутихнет. Назар честно чуть не вздернулся, ведь ему в телегу пришло ебаное прощание и куча извинений, которые натолкнули его на самые страшные мысли, и если бы Марк не написал ему спустя десять минут после своих последних сообщений, дело бы закончилось суицидом, не иначе. Это все сейчас вспоминать оказывается особенно странно, много воды ведь утекло, аж два года, как-то улеглось, но вот когда начинаются «Старые друзья», Назар уже сам не вывозит и шумно шмыгает носом. На похороны Сани они с Марком приехали вдвоем, сорвавшись из Лондона, и стояли вместе отдельно от всех, едва ли веря в происходящее. Это было ебаное слоумо, что вот гроб, вот могила, вот заплаканная мама, вот бледная, как снег, невеста, и ебаный пиздец осознания, что именно случилось. После, разумеется, нажрались так, что ещё двое суток отходили, но не отпустило ни тогда, ни сейчас, когда Марк дрожащим голосом читает «если бы я всё знал, что сказать не успел, я бы не опоздал, но тебя уже нет», пока Назар кое-как сдерживается, чтобы не выйти нахуй из зала. Но он пересиливает себя, зная, что самое тяжёлое впереди, и выползает к Диме прямо перед «Колыбельной». Даня, услышавший бит, весь аж скукоживается, пусть история их семьи того периода его не коснулась, ему все равно очевидно не по себе, и Маша, к счастью, оказавшись рядом, обнимает его, посылая Назару глазами сигнал не волноваться. Он кивает ей в знак благодарности, а затем и вовсе встаёт прямо у пульта, чтобы Марк обязательно мог его видеть. Это не помогает. Начинает он неплохо, голос все так же дрожит и срывается, но в звук он попадает, а потом сбивается на «когда твой дом вставляют по наводке», проглатывает слова, покачивается, спотыкается и замолкает. Назар титаническими усилиями заставляет себя стоять на месте, просит Диму вырубить, смотрит на Марка, в глазах которого плещется желание бежать без оглядки, и кивает ему, мол, пожалуйста, давай ещё раз, ты сможешь сделать это. Он знает, что просит сейчас о многом — трек не про бабки, шмотки, сук и свободу, он про страх, про то, что не отпустит через десять, двадцать и тридцать лет, про отнятое детство, про разочарование, про слишком раннее взросление, про разбитые мечты и шрамы, что останутся навсегда. Он про боль, сублимированную в два куплета, два припева и интро, и ее нужно выпустить любой ценой, потому Назар безмолвно умоляет закончить, и Марк, попросив включить бит заново, встаёт под искусственный снег, походя в таком виде на Кая, закрывает глаза и все же исполняет трек на отрыв, заставив, наверное, добрую половину зала рыдать. Во всяком случае Назар пускает скупую слезу, когда звучит финальный припев, он присаживается на корточки возле пульта прямо у ног Димы, ощущая, что тот положил руку ему на плечо, накрывает лицо ладонями и чувствует себя вывернутым наизнанку, будто отдал остатки сил Марку, чтобы тот смог закончить эту главу и закрыть, блять, последнюю дверь тяжелого, мрачного и болезненного прошлого. Оставшиеся треки Назар уже чисто физически не слышит, он отползает за декорации, там виснет на Улансе, как на единственном, кто реально может понять, почему последовала такая реакция, кивает на все «бро, держись, ща уже конец скоро» и ни капли не удивляется, когда Марк, исполнив напоследок «Осадки» с хором на бис, покидает сцену, бросает микрофон Андрею и, схватив Назара за запястье, уводит его прочь в ему одному известном направлении. Далеко они не уходят, первый попавшийся туалет и оказывается точкой назначения, где Марк, растеряв все остатки сил и выдержки, роняет голову Назару на плечо и рыдает, словно ему снова двенадцать, он сбежал из страны из-за отца и не может даже предположить, что с ним и его семьёй будет завтра. Это все ещё вызывает боль вперемешку с сожалением, Назар не понимает, что ему говорить, он не знал восемь лет назад, когда Марк рассказывал ему о своем бэкграунде, не знал в октябре, когда слушал демки, не знал в ноябре, когда сидел на презентации альбома, и не знает до сих пор, потому что в его представлении нет таких слов, которые хоть как-то помогут. Помогает присутствие — он обнимает Марка так, будто клянется удержать от любого падения, создаёт ему осязаемый щит из собственных рук и позволяет поцеловать себя, наплевав на риск случайно спалиться. Ему становится вообще похуй на любые гипотетические сплетни, пересуды и неприятности, потому что главная задача заключается теперь в том, чтобы Марк не захлебнулся собственными эмоциями, и Назар выполняет ее, как может, безмолвно обещая быть рядом не просто в трудный момент, а, сука, с первого кадра и до финальных титров, как и было сказано больше трёх лет назад. — Извини, — шепчет Марк, прервав очередной поцелуй, облизывает губы и тяжело вздыхает, — Ты на концерт оттянуться пришел, а я тебя загрузил тут своим нытьем. Дебил. — Заткнись нахуй, — морщится Назар, эти слова ему не нравятся, они вызывают отторжение по полной, — Я пришел не тусить, а саппортнуть, это разные вещи. Оттянуться я где угодно могу, а тут я только ради тебя. — Ты все равно не должен был подтирать мне сопли. Не пиздюк же, блять, должен уже вывозить сам. — Никто не должен вывозить сам, Марк. Ты, блять, перед огромным стадионом наизнанку себя вывернул. Такое одному нереально протащить. — Я очень рад, что ты смог приехать, — признается Марк, — Мне б реально без тебя хуево было. Веришь, нет, если бы не ты, я бы хрен «Колыбельную» зачитал, а так я на тебя смотрел и думал, что смогу. Смог, прикинь. Назару и прикидывать не нужно, он же все своими глазами видел, но сказать не хватает сил. Сказать о том, что он страшно гордится Марком не только из-за концерта, а ещё и из-за дропнутого альбома, в котором все треки являются отражением травм, о которых обычно не говорят вслух. Сказать о том, что он бы что угодно отменил, лишь бы быть сегодня рядом, потому что пойнт не в стадионе, а в желании поддержать, когда дело доходит до настолько масштабных событий. Сказать о том, что тоже любит Марка за то, что тот просто дышит, и что никакого больше вранья о возвращении во вторник, четверг или субботу, ведь Назар, даже не получив и не дав честности на сто процентов, все равно прилетит, приедет, примчится обратно, и ему не нужны никакие, блять, счастливые песни, если их написанию будет способствовать несчастье создателя. Разве что красивые нужны, но он не согласен считать их автора ужасным человеком, потому что пережитый пиздец не делает его плохим, а вся ложь, все провернутые небезопасные схемы, весь путь были из безысходности, страха и смятения, а не потому что так было проще. Не было, блять, проще ступать на кривую дорожку, чтобы потом сворачивать с нее огромной ценой, и это нужно понимать, как понимать тот факт, что Марк вырос, повзрослел, признал и исправил все свои прошлые ошибки, благодаря которым и стал тем, кем является сейчас. Стал собой прежде всего, настоящим, искренним, с трясущимися руками и ногами, с паникой в глазах перед толпой людей, собирающим двенадцать тысяч человек на свой концерт и по-прежнему стесняющимся, когда его вполне оправданно хвалят. Потому Назар не хвалит вслух, он руками к мокрой спине, губами к виску, ко лбу, к губам, носом к макушке и всеми жестами к Марку, доверчиво прижавшемуся щекой к его плечу в поисках опоры. Это теперь уже помогает — его не трясет, как десять минут назад, он становится чуть спокойнее и стабильнее, когда целует в ответ и зарывается ладонью в короткие волосы на затылке, разгоняя этим движением кровь по сосудам. Назар выдыхает с хрипом и ловит себя на мысли, что, наверное, дошел уже до той стадии, когда по-свински согласен отправить Даню ночевать к Маше с Димой, чтобы он не стал свидетелем всех неизбежных непотребств. — Мы куда на афтепати едем? — спрашивает он, — Рестик какой-нибудь? — Дима дом с сауной снял, — отзывается Марк, — Я забыл ваще про это, он мне уже перед началом напомнил, что мы чисто мужской компанией собираемся. Ща пока бронь арены до часу, потом туда. Ты поедешь? — Ну давай, — вздыхает Назар, отступая на шаг назад, — Даня с нами? — Если захочет. В крайнем случае домой его отправим, он устал тоже. В гримёрной они и впрямь сидят ещё два часа, пока организаторы на сцене собирают аппаратуру, а Дима, как в жопу ужаленный, ей Богу, говорит тост за тостом. Бедная Маша, заебавшись на жизнь вперёд, уже даже остановить его не пытается, она прибивается в угол со стаканом рома, достает невесть откуда взявшуюся электронку и сидит с лицом человека, прошедшего десятый круг ада на одном дыхании, наблюдая за бухающим народом со стороны. Назар, намутив себе джин-тоника, подходит к ней, опускается напротив на корточки, потому что места свободного на диване нет, и устало улыбается. — Ты как? — Мне нужен отпуск, — отрешённо сообщает Маша, — На месяц. А лучше — на два. — Понимаю, — хмыкает Назар, — Марк вроде больше ниче не планирует пока, хоть отдохнёте. — Ты с нами в Лондон летишь? — Пока не уверен. — Поехали, пожалуйста, — вдруг просит Маша, взяв его за запястье свободной от стакана рукой, — Ты такой заебанный в последнее время, тебе тоже срочно нужен отдых. Я когда смотрела, как ты возле пульта стоял, подумала, что ты упадешь скоро. Нельзя так с собой, надо брать паузы. — Я просто не выспался, все норм, — успокаивает ее Назар, не сумев сдержать улыбки. Забота Маши стала привычной ещё семь лет назад, но даже спустя столько времени она все ещё вызывает теплые чувства, что лезут наружу против воли, — А вот вам с Димоном реально надо в отпуск, вы охуеть сколько сделали за год. Не знаю, как ты все это вывезла, но концерт на высшем уровне был. Ты красотка вообще. — Да ладно тебе, — смущённо отмахивается Маша, заправив прядь волос за ухо, — Я уж так, на саппорте больше. А вот Марик правда молодец, он выложился на максимум. Я очень им горжусь. — Я тоже, — улыбается Назар, кинув взгляд в сторону Марка, одной рукой обнимающего Даню, а второй — Диму, — Он реально очень хорошо отыграл. Маша вторит его улыбке, заметив, куда он смотрит, извиняется, поднимается с дивана и идёт к столу, чтобы сделать общую фотографию с Димой и Марком. Назар, воспользовавшись ситуацией, плюхается на ее место, снимает с себя куртку и, бросив ее в общую кучу вещей, прикладывается к своему стакану, которым решает ограничиться как минимум до поездки в сауну, чтобы не скиснуть ещё по пути. Он не особо вливается в общий движ, усталость все же превалирует над тягой к рейву, но так или иначе принимает участие в поздравлениях, тостах и разговорах. Трется по большей части с Улансом, Андреем, Даней и пацанами из бэнда, поскольку их знает лучше остальных, Марка же с Димой и Машей старается не трогать, поскольку они отдают себя всем и сразу и стараются уделить внимание каждому. Не обязанность, вовсе нет, просто это по факту их концерт, их вершина, которую они покорили вместе, а потому всем, кто пришел поддержать их, они пытаются выразить благодарность хоть как-то. Вслух, разумеется, тоже. — Бля, народ, я ща уже ваще слов нормальных не найду, но вам всем спасибо огромное, — в какой-то момент объявляет Марк, налив себе ещё джина, — Димону с Машкой за всю организацию, Андрюхе за визуал, вам, пацаны, за пиздатый инструментал. Кто со мной на сцене выступал, вам вообще отдельный респект, было прям очень круто разделить этот момент с вами. — Да и вообще всем спасибо, — подхватывает Дима, — Похуй, кто там и чё сделал, вы пришли саппортнуть, поэтому от души. Если нужен будет ди-джей на сольник, звоните, с меня причитается. — И любое мероприятие организуем в лучшем виде, — обещает Маша, обняв Диму, — За нами должок, так что обращайтесь. — Если честно, то у меня такое впечатление, что это не вы нам должны, а мы вам, — смеётся Кирилл, — Не знаю, как остальные, а для меня это пиздец какой крутой опыт. Свой стадион я соберу дай Бог лет через пять, поэтому спасибо вам, что позвали. Я дико кайфанул. — Поддерживаю, кстати, — подаёт голоса Никита, — Я там, конечно, чуть от страха не обоссался, когда петь начал, но опыт реально охуенный. Марк, от души прям, что уговорил трек исполнить. ВТБ пройден, можно дальше двигаться. Последние слова встречаются согласным шумом, Марк аж теряется, краской заливается как и всегда, когда его хвалят, и бормочет что-то вроде «да ладно вам, хватит уж», вызывая у Назара широкую улыбку. Миллионы прослушиваний на треках и просмотров на клипах, с дистры прилетает столько на счет, что взять два дома за год — хуйня вопрос, от предложений по рекламе отбоя нет, за возможность пройти на закрытую презентацию альбома Афиша с Музыкой первого чуть не подрались, а бедолага Флом, когда слушал его после дропа, рыдал прямо на стриме, поставив уверенные девяносто баллов без каких-либо раздумий. И это далеко не все из достижений, это лишь часть, а Марк все так же стесняется, тушуется, нервно трёт шею и прячет глаза, будто в его успехе есть что-то постыдное. И, как ни странно, он умудряется же ещё и органично выглядеть с часами за пару лямов на запястье и алыми щеками, несмотря на то, что противоречие между возможностями и поведением действительно сильное, да настолько, что не заметить его трудно. Назар, наверное, засек это вообще одним из первых, не исключено, что именно на том и попал в капкан, потому что сочетание немного детской искренности и бешеной популярности не могло не привлечь его внимание ещё восемь лет назад. Как диссонанс — Марк огромные залы собирает, сводя с ума свою аудиторию каждым релизом, а потом заикаться начинает, когда кто-то из фанатов говорит ему «спасибо за творчество», «твоя музыка спасла меня» или «ты лучший». В голове Назара все еще одно с другим ну вот никак не вяжется, и в этом он видит определенное очарование, не залипать из-за которого не получается никак. Потому что Марк не придерживается никакого образа, он и правда такой, настоящий, открытый, не воющий на судьбу волком, а усваивающий из любого опыта урок и превращающий все неудачи если не в мотивацию, то на худой конец в мантру — «я снова все разрушу, чтобы позже сказать "строй"». — Короче вы поняли, да, — говорит он, когда голоса немного затихают, — Всем респект за поддержку, а семье отдельное спасибо. Без вас бы ничего из этого не было. Все, разумеется, с немалой долей вероятности воспринимают эти слова так, будто они обращены к Дане, возможно, ещё к Маше с Димой, с которыми Марк двигается бок о бок уже пятнадцать лет, но вот он сам кидает долгий взгляд на Назара, и тот едва заметно кивает ему, поднеся стакан к губам. Плевать на формальности, пусть здесь всего шесть человек знает об их отношениях, для медиа-пространства их не существует, а по закону они и вовсе считаются пропагандой экстремизма, суть не меняется — они и правда семья. Без штампов, официальных подтверждений и громких заявлений, а тихо, стабильно и прочно, что в разы важнее, чем отсутствие возможности не скрывать. Скрывать всегда нужно было, потому что репутацию руинить нельзя, но мелочи это, честно слово. Назару лично никогда не была нужна огласка, потому что пускать чужих, значит, потерять гармонию и покой, а ни первым, ни вторым он жертвовать не готов, потому согласен до конца прикидываться близким другом, если это гарантирует им камерность. Если это гарантирует им шанс не узнать конца в принципе, потому что тот для них, как для одного целого, не наступит вовсе. Когда бронь подходит к концу, Федя, Тося, Кирилл, Уланс и Стёпа разъезжаются, кто куда, Маша же, отказавшись участвовать в мужской вечеринке, возвращается домой, взяв со всех обещание держать ее в курсе событий. В съёмный дом в итоге едут пацаны из бэнда, Сеня, поскольку корешится с ними не первый год, Марк с Димой и Андреем и Назар. Даню они берут с собой тоже — тот не выражает такого уж бодрого согласия, но, понимая, что мимо подобной тусовки пройти нельзя, все же присоединяется к ним, явно не зная ещё, на что себя подписывает. Зато знает Назар и, уже сидя угашенный в сауне в чужих шортах (свои он не брал, он вообще в курсе не был, какой план после концерта, поэтому раздевать пришлось Марка) и халате, искренне сочувствует Дане, наблюдающему, как его старший брат, нажравшись в сопли, исполняет Михаила Круга в один микрофон с Димой. — Это норма для них, — вполголоса сообщает Назар, жуя кусок сыра, его, к счастью, накормили, наконец-то, потому бухать он начал даже не на голодный желудок, — Не обращай внимания, ща угомонятся. — Меня удивляет выбор репертуара, — усмехается Даня, — В тачке у него всегда играет какой-нибудь Плейбой Карти, а тут он почему-то врубил шансон. — Русская душа. — Я всё-таки рад, что родился в Лондоне. Назар ржёт и треплет Даню по мокрым волосам, тот отпихивает его от себя и улыбается во весь рот. Это заставляет залипнуть — никакого стремного говна даже в мыслях, но пацан то реально красивый растет, хоть ща на обложку какого-нибудь глянцевого журнала в образе холодного принца. Мама у них с Марком фея, не иначе, потому что родить таких сыновей надо было постараться. Как на подбор — высокие, смазливые, ослепительно яркие. Не повестись было бы трудно, и Назар, чего уж греха таить, повелся тоже, едва увидев худого, светлого, улыбчивого Марка, выходящего за двери зоны прилета с чемоданом в руках, который он бросил тут же, чтобы обнять в качестве приветствия. Вот вообще без реверансов — они до этого не виделись ни разу, свой первый фит написали дистанционно, познакомившись в сети, а при первой встрече Марк все равно вжался в Назара так, будто для них это было в порядке вещей, будто он только того и ждал, когда покидал Лондон, и это стало отправной точкой в путешествие длиной в восемь лет. Спроси у Назара кто-нибудь тогда, ожидал ли он чего-то такого, пока был стиснут в чужих руках в аэропорту, он бы ответил, что нет, конечно, но отрицать тот факт, что он бы хотел, чтобы у всего этого было продолжение, он бы не посмел. — Марк, а чё по поводу фита в итоге? — внезапно спрашивает Сеня, когда сеанс караоке ненадолго подходит к концу, — С кем писать то хотел? — Да так, — отмахивается Марк, упав на стул рядом с Андреем, — Чувак один, я давно за музлом его слежу, делает круто. Но там не сложилось чутка у обоих, сорвалось все. — Он вообще слышал демку «Корней»? — удивлённо любопытствует Никита, — Это ж разъеб полный, как можно было сорваться с такого фита? — Да чё вы все пристали с фитом этим, — ворчит Дима, нанизывая на вилку креветку, — Ну не вышло записать, бывает. Главное, что тречок допилили и альбом сдали вовремя. — Плюс потом, может, че-то совместное запишем, — поддакивает Марк, — Не последний же релиз, будет ещё возможность. — Не знаю, я б после такого хуй согласился сотрудничать ещё раз, — с сомнением тянет Сеня, — Понятно, что всякое бывает, но если чел дедлайны проебывает, нахуй надо с ним работать. Подставляться перед стримингами даже ради пиздатого фита такое себе. — А если бы это был Сто четвертый? — усмехается Андрей, — Тоже бы нахуй его послал? — Ну не, Юру бы не послал, — качает головой Сеня, — С ним я и за день до сдачи демки допиливать готов. Но он бы сам никогда сроки не проебал, это ж Юра. Ему самому не в кайф все в последний момент делать. — Ясно, своих не гасим, даже когда они виноваты, — смеётся Дима, — Похуй, закрыли тему. Андрюх, пошли Шуфутинского петь, ты мне обещал. Пока парни по новой ищут песню в телевизоре, Назар подхватывает свой телефон и стакан, протискивается через Даню и выходит из-за стола, направляясь к бассейну. Там он закрывает дверь, снимает сланцы, бросает на скамейку халат с мобилой, ставит свой джин-тоник у бортика и, набрав воздуха в грудь, прыгает в воду, чтобы остудить мозги. Разговоры о том, с кем же должен был быть фит на «Корнях» и почему он сорвался, не стихают с того момента, как Марк объявил о том, что трек будет в соло, и это всё ещё давит на Назара, сколько бы он не убеждал себя, что все нормально. На чужое мнение ему, говоря откровенно, насрать, он класть хотел на всех этих советчиков, экспертов и критиков, но вот вина за проеб так и не отпускает, а лишние напоминания обостряют ее, заставляя задуматься, правильно ли у него вообще расставлены приоритеты. Он осенью выбрал разобраться с дропом шмоток, потому что ему нельзя было подставлять людей, нельзя было кидать тех, кто зависел от него, и это было вполне разумно, только вот решение это повлекло за собой то, что Марку пришлось все делать одному и впопыхах, ведь иных вариантов, кого звать на совместку, у него изначально не было, поскольку только Назара он видел на этом бите и в этом сеттинге. Тот, конечно, сразу сказал, что времени у него в обрез, но если бы он заранее продумал, как все провернуть, перенес анонс новой коллекции ещё раз, нанял бы кого-то, чтобы решить вопросы… Короче выход, наверное, все же был, если бы он мозгами пораскинул, но как-то не сложилось, и это реально удручает до сих пор, хотя сам Марк раз сто уже повторил, что он не обижен и будет у них ещё шанс написать что-то вместе. Назар ему, разумеется, верит, он и сам не против снова выпустить фит, но, наверное, ему надо ещё немного времени, чтобы отрефлексировать все события последних месяцев, что выдались действительно суматошными, сложными и загруженными. Он выныривает из воды, подплывает к бортику, там, оперевшись о него локтями, берет в руки стакан и делает пару глотков. Вообще плескаться бухим — идея не из лучших, можно и судорогу словить, но как же похуй, Господи, на меры безопасности. Парни вон пьяные в сауну гоняли уже несколько раз, и ниче, живы вроде. Уж Назар вряд ли так позорно сдохнет, оказавшись на дне бассейна во время афтепати. От своих мыслей он отвлекается, когда дверь распахивается, впуская Марка с бутылкой, зажатой под подмышкой. Он скидывает с себя халат, замирает у скамейки, чтобы посмотреть что-то в телефоне, да так и застывает с дурацкой улыбкой, от которой на его щеках возникают ямочки. Назар залипает. Ну вот не был он, сука, падок на мужиков никогда, он вообще-то рос в Иркутске, и личность его была сформирована в нулевых, когда ещё рейв девяностых в провинции не отступил и на улицах царили свои законы, а все равно, блять, втрескался и сейчас не может отвернуться даже под страхом смерти. Потому что Марк будто светится изнутри, невольно приковывает к себе взгляд и вызывает желание любоваться собой даже в столь потрёпанном виде. Он за последние два года прилично набрал, округлился, немного разленился, а притягательным быть, как ни крути, не перестал. И с мокрыми волосами, и с телосложением шкафа-купе, и с отекшим лицом. Назару лично нравится любым, вынуждая облизывать глазами каждую татуировку и каждый сантиметр голой кожи, к которой именно сейчас прикоснуться хочется сильнее всего на свете. Вот вроде шел остудиться, а только завелся, ёб вашу мать. Ладно хоть, что никого рядом больше нет, иначе спалиться было бы просто. — Тебе привет от мамы, — сообщает Марк, наконец, выбросив телефон и подойдя ближе к бортику, — Сказала передать, что ждёт тебя на Рождество. Поедешь с нами? — Посмотрим, — уклончиво отвечает Назар, отпив из стакана ещё, — Если ниче опять не нарисуется, то да. Вы когда с Даней улетаете? — Дней через пять, мы ещё билеты не брали. Я хотел тебя дождаться, чтобы вместе если че. Ты разве не закончил с дропом? — Да хуй его знает. Завтра спрошу у Никиты, чё там как. Марк кивает, мол, понял, буду ждать, садится на плитку, опускает ноги в воду и открывает бутылку. Судя по всему, он уже дошел до стадии, когда пить собирается, не закусывая, и вызывает тем самым у Назара тяжёлый вздох. Не будет у них никакого продолжения дома, нажрутся прямо тут и уснут дай Бог не в сауне, чего исключать тоже не стоит, проходили же уже. И вроде вполне оправданно, все же сильно устали оба и имеют право оттянуться, но закончить этот реально долгий день хотелось бы в одной кровати, чего сделать при условии присутствия пацанов из бэнда и Сени невозможно. Ладно Дима с Андреем и Даня, они то в курсе всего, а вот остальных посвящать в дела не стоит. Не тот уровень доверия, да и необходимости как таковой нет. Марк, кажется, не согласен с этим. — Ты чё ушел то? — спрашивает он, запустив ладонь в волосы Назара на макушке, — Искупаться захотел? — Ага, — лениво отзывается тот, прикрыв глаза, ему рука на голове сейчас важнее всех остальных внешних раздражителей, потому что он, нихуя себе, тоже успел соскучиться, — Душно там у вас, ещё и шансон гоняете. Не мой вайб. — Ну-ну, — насмешливо тянет Марк, поставив бутылку на пол рядом с собой, — Я прям так и подумал. Поморщившись, Назар не без труда открывает глаза, поворачивает голову к Марку и замечает у него то выражение лица, после которого в семнадцатом году они заперлись в туалете семнахи на добрые полчаса, оставив Мирона с Порчи бухать одних. И гением быть тут не нужно, чтобы понимать, к чему все идёт, но пацаны то все ещё за дверью, спалиться риск все ещё существует, потому надо бы тормознуться, только Назар не справляется. Он убирает бокал в сторону, опускает ладонь на колено Марка и ненавязчиво проводит вверх по бедру, зацепив пальцами край шорт. Марк шумно сглатывает. — Как водичка, кстати? — будто невзначай интересуется он, — Не холодная? — Нормально, — усмехается Назар, ненадолго убрав руку. Он отталкивается от бортика, устраивается ровно между ног Марка и, сложив ладони на его бедрах, добавляет, — Хотя можно и потеплее. — Да? — притворно удивляется Марк, продвинувшись ближе, — Ну это мы можем организовать. Конечно, его в привычной манере срывает первого, потому он ныряет в воду, спиной упирается в бортик и, притянув Назар за шею к себе, целует. Тот улыбается ему в губы, как говорил Вова, Господи, какая же простая провокация, устраивает руки на чужих боках и толкается языком Марку в рот. Разгоняться так всё ещё нельзя, риск вообще не оправдан, но Назару плевать с высокой колокольни, потому что он искренне считает, что нельзя себя настолько сдерживать. Он сохранял самообладание на арене, во время концерта, в гримёрной, и сейчас уже терпелка закончилась, отвалилась, как рудимент, и даже шанса вспомнить о благоразумии не осталось. К тому же Марк, сука такая, не помогает, он жарко дышит в лицо, сжимает пальцы на плечах, призывает свести все к разврату в самом неподходящем месте и что-то едва слышно мурлычет, не иначе, прямо в губы. — Давай в Лондон с нами, — упрашивает он, заведомо зная, что Назар в таком состоянии согласится на что угодно, — Пожалуйста, Наз. Я очень по тебе соскучился. — Блять, — Назар рвано набирает воздуха в грудь, у него руки сводит от желания вжать Марка в себя до основания, чтобы уже никуда не отпускать не то, что до Рождества, а ближайшие несколько месяцев минимум, — Я постараюсь. Залетишь ко мне на сольник в январе? — Я постараюсь, — улыбается Марк, коснувшись носом щеки и выдолбив этим жестом остатки мозгов, — Но только если ты опять меня в аэропорту встретишь. Он в довесок проводит языком прямо под губой слева, раздражая рецепторы, что посылают импульс в ухо, вызывая нервную дрожь и щекотку. Назар вздрагивает, чувствуя, как кровь резко схлынивает вниз, и целует снова, прекрасно понимая, что сдерживать себя дальше уже не может. Наверное, будь у них более подходящие условия, он бы разложил Марка, как колоду, прямо у бортика и выебал его до темноты перед глазами, но возможности в воде оказываются сильно ограничены и сводятся к тому, что Назар позволяет себе лишь сжать одной рукой через ткань шорт чужой член, выбив тем самым ответный стон прямо себе в рот. От этого переебывает знатно — секс никогда не был первым в списке приоритетов, но глупо отрицать желание, когда оно настолько сильное даже спустя восемь лет. Когда единственной потребностью остаются касания до сбитого дыхания, пока ещё почти невинные, но теряющие с каждой секундной свою осторожность, перетекающую в настойчивость. Будь воля Назара, они бы уже исследовали любую местную кровать на прочность, только вот вылезти из воды не хватает сил, потому они сидят в бассейне, едва соображая и отдавая отчёт своим действиям. Как в самом тупом сюжете дешёвого фильма все прерывают стук в дверь и бухой голос Димы, сообщающий, что садиться на очко не нужно. — Это свои! — объявляет он, без реверансов открывая дверь, — Трусы можете не надевать! Марк ржёт, откинув голову назад, Назар, растеряв не только остатки мозгов, но и всякую адекватность, рук не убирает, только переносит их на плечи, потому что замечает ещё и Даню, которому видеть лишнего в силу возраста явно не стоит. Последний, впрочем, вообще не удивляется открывшейся взору картине, он вообще максимально спокойно проходит внутрь, закрывает дверь за Андреем, что пробирается с тарелкой сыра в бассейн крайний, и улыбается, подмигивая Назару. Вроде и прервали, а вроде и злиться не получается, диссонанс какой-то. — Сеня с пацанами уже в говно, — сообщает Дима, кряхтя, присев на бортик, — Вы на ночь то останетесь? Если хотите, можете домой ехать, мы малого утром привезём. — Дань, ты как? — обращается к брату Марк, — Останешься? Если хочешь, мы тебя к нам или к Машке закинем. Или хочешь с пацанами потусить? — Я бы остался, — отзывается Даня, скинув с себя халат, — Андрей обещал со мной в Мортал Комбат зарубиться после того, как поплаваем. Ты же не против? — Зарубимся, конечно, — кивает Андрей, опередив Марка с ответом, — Готовься выполнять желание, если проебешь. — Базар фильтруй, — осекает его Марк, — Ему шестнадцать, поменьше мата. — И это говорит человек, который использует «блять» вместо запятой, — смеётся Дима, — Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Если бы не ограничения ВТБ, ты бы прям со сцены всех матом крыл. — И я уже не ребенок, — напоминает Даня, сев рядом с Димой, — Мне шестнадцать, это так-то возраст согласия. — Даже не начинай, — качает головой Марк, — Мы это уже обсуждали. Пока тебе не исполнится восемнадцать, я буду считать тебя ребенком. Надеюсь, пацаны тебе ниче не наливали, пока меня не было? — Угомонись, а, — просит его Назар, ущипнув за бок, — Ему шестнадцать, а не шесть. Себя в его возрасте вспомни. — Вот именно, — поддакивает Дима, — Все мы видели, чё ты творил в юности. Даня хотя бы под присмотром пьет, а не как ты в падиках палёный шнапс. Ты ж потом ещё поехал к Лёше, а там… — Дим, завали по-братски, — перебивает его Марк, — Не надо порочить мой образ ещё больше, я и так херовый пример подаю. Дай хоть немного побыть нормальным старшим братом, а не героем Содома и Гоморры. — Один нормальный старший брат у меня есть, — усмехается Даня, — Рядом с тобой, кстати. Вы вроде знакомы, если я ничего не путаю. Засчитав панч, Назар ржёт, за что его отпихивают подальше, а самого Даню ещё через пару секунд утягивают в воду в попытке утопить за нелестные слова. Начинается какая-то возня, летят брызги и запрещённые ранее маты, Андрей, спасая свою тарелку, отходит подальше, в то время как Дима врывается в заварушку, прыгает в бассейн и оттаскивает Марка подальше от брата, чтобы уберечь его от убийства по неосторожности. В конце концов, вслух объявляется перемирие, и они впятером усаживаются на бортик, продолжая глушить джин и закусывать заветренным сыром, вкуса которого от степени опьянения оценить уже не могут. Даня, как и сказал, в итоге решает остаться с Димой и Андреем, Марк и Назар, переодевшись, вызывают такси до дома, прощаются со всеми и, сделав вид, что едут в разные места ночлега на одной машине, уебывают, взяв обещание если что звонить. В часа три ночи они все же добираются до точки назначения, где, едва переступив за порог, не начинают, блять, неистово сосаться, как в кино, а падают прямо в коридоре, не сумев даже снять с себя куртки. Назар с такого исхода только ржёт. — Стареем, блять, — усмехается он, отписывая в общий чат с Машей, Димой и Андреем, что они дома и все у них нормально, блокирует мобилу и бросает ее на пол рядом с собой, — Уже даже раздеться сами не можем. — Потому что надо помогать друг другу, — пьяно кряхтит Марк, присаживаясь ближе, — Взаимовыручка в нашем возрасте — это самое важное. — Себе помоги сначала, пенсионер, — смеётся Назар, когда чужие трясущиеся от усталости руки пытаются расстегнуть замок на его куртке, — Я уж как-нибудь сам справлюсь. — Никто не должен вывозить в соло, ты мне сам так сказал сегодня. — Мы теперь из контекста вырывать будем, или че? — Не выебывайся мне тут, — фыркает Марк, все же умудрившись расстегнуть ему куртку, — Или тебе больше нравится, когда тебя толпа мужиков раздевает? Назар закатывает глаза на очередное напоминание о том, как во время тура весной он прыгнул в толпу, в которой с него зачем-то стянули носок, за что ему ещё потом предъявили, мол, тебя там облапали, как портовую блядь, а ты и доволен этому, все же помогает Марку снять куртку и приглаживает его мокрые волосы на затылке. — Мне больше нравится, когда меня раздевает один конкретный мужик, — усмехается он, — Но он почему-то любит показывать свои трусы всей стране прям со сцены. — Прошу заметить, сегодня мои трусы видели только вы с Машей, — парирует Марк, — И только видели, а не пытались снять. — Это был носок, Марк, просто носок. Я сам охуел, когда с меня его стащили. — А я видел, что ты был пиздец довольный, когда тебя помацали всего и на сцену вернули. — А чё мне надо было делать то? — удивляется Назар, — Плакать, блять? Это был концик в Иркутске, ты сам знаешь, как я люблю дома выступать. Подумаешь, носок спиздили, это ж мелочь ваще. Зато эмоции на год вперёд. — Сначала это носок, — тянет Марк, — Потом футболка, джинсы. А дальше чё? С тебя в толпе трусы снимут, а ты мне потом скажешь, что это мелочи? — Не, ты чё, палить трусы это твоя фишка. Я не ворую чужие идеи. — Палить, Наз. Снять с меня их на сцене ещё никто не пытался. — Ты если ща продолжишь нудить, я сам с тебя трусы твои сниму, блять, — ворчит Назар, заебавшись от этого разговора и того факта, что они спустя восемь лет все еще не обуздали ревность, вызванную такой, казалось бы, ерундой, — И в жопу тебе их засуну, чтобы их больше никто не увидел. — Не, спасибо, трусы в жопу я не хочу, — качает головой Марк, приняв очень говорящее выражение лица, — Есть предложение получше. Разумеется, все заканчивается закономерно, заканчивается причиной, по которой Даню оставили с Диме и Андреем, заканчивается подводкой к признанию «я соскучился» в гримёрной и в бассейне, заканчивается обещанием «после концерта все, че хочешь». Назар, говоря откровенно, многого уже и не хочет, он правда очень устал, энергии у него ровно столько, чтобы доползти до кровати и вырубиться, но тоска оказывается сильнее возможностей организма. Желание касаться преобладает над необходимостью поспать, он вплетает пальцы в чужие кудри, призывно распахивает рот и целует, будто пытаясь высосать душу. И по-хорошему нужно бы хотя бы, блять, встать с пола, прогуляться до душа, дотащить себя до спальни, но они не осиливают эту простую задачу и продолжают безвольно валяться в коридоре, сбитые подобно домино количеством эмоций, алкоголя и событий с ног. Назара хватает на рывок — он усаживается к Марку на колени, когда тот опирается спиной о тумбочку для обуви, ловит его лицо в ладони и губами припадает к мечу на шее, вдыхая почти выветрившийся запах Авентус Крида. Внутри натягивается струна. — Наз, — вполголоса зовёт его Марк, сжав в своих руках его бедра, — Я ссать хочу, встань, пожалуйста. — Пиздец ты, — разочарованно стонет Назар, отодвигаясь назад, — Лан, иди. Я после тебя в душ. — Может, со мной? — Не, я так не вывезу. Усилием воли Марк поднимается и все же тащит себя в душ, Назар, вообще не чувствуя ног, рук, спины и других частей тела, овощем доползает до гостиной, где падает на диван, спрятав лицо в подушке. У него болит и отнимается вообще все, резкое потепление ещё и по травмам ебнуло, колени и плечи в ахуе пребывают, в то время как связки ласково намекают, что скоро лопнут от таких нагрузок. Но это все мелочи, Господи, Назару нужно просто пару дней хотя бы отдохнуть, а в январе он обязательно прогуляется до больницы и все пофиксит. Голову в том числе — уже реально же крыша едет, если это как-то не исправить, до нервного срыва рукой подать будет, а так не хочется. Хочется в Лондон на Рождество, к морю на новый год, к маме в Иркутск на сочельник, хочется под бок к Марку в кровать, похуй на секс, просто сжать его в своих руках, обнять до боли в рёбрах, спрятать лицо в его шее и лежать так, пока мимо будут пролетать те самые миллиарды сфер и миллионы душ. Назар ведь не просит о многом, он просит обо всем, и разве он не сделал уже достаточно, чтобы получить то, что хочет? Он вот считает, что заслужил исполнения своих скромных желаний, потому что выполнил все поставленные перед ним задачи и теперь уже имеет право на новогодний кудрявый подарок, распаковать который намерен примерно прямо сейчас. Подарок ничего против не имеет. — Ты дрыхнешь что ли? — спрашивает Марк, неожиданно упав рядом, — Наз, не спи, у тебя потом спина болеть будет после дивана. Пиздуй в душ, я там полотенце тебе повесил. — Я сам скоро повешусь, — вздыхает Назар, повернувшись на бок, смотрит на чистого, свежего, пахнущего гелем для душа Марка и, едва сохраняя самоконтроль, говорит, — Давай по чесноку, окей? Я ваще никакой, поэтому сегодня готов только по лайту. Ты как? — А я могу все сам, — улыбается Марк, придвинувшись ближе, — От тебя ниче не требуется, только трусы сними. Обслужу по высшему уровню. Эти слова отбрасывают Назара на семь лет назад, в съёмную на Автово, в пьяную ночь, когда он почти бухой полез к Марку в штаны и испугался собственных желаний. Такая реакция была вообще-то оправдана, он всю свою жизнь считал себя натуралом и трахался только с девчонками, а тут сжимал чужой член через ткань джинс и вообще не знал, что дальше то делать. И хочется, и колется, такой был настрой, Назар сомневался дико, все же ему было непривычно, чтобы вот так, а Марк, ничуть не растерявшись, довел его до спальни, зацеловал до онемения губ и предложил попробовать. Так и сказал — «обслужу по высшему уровню», и не спиздел ни в одной букве, потому что на утро Назар был готов повторить свой едва приобретенный опыт, тем более, что трусов на нем уже не было подавно. Это воспоминание, как и множество других, заставляет его поддаться, он сглатывает вязкую слюну и едва заметно кивает. — Ща в душ сгоняю и приду. Мобилу поставишь на зарядку? — Поставлю, — кивает Марк, не сводя с его лица взгляда, а затем вдруг подается вперёд и добавляет, — Ща погоди, не дергайся. Ткнув пальцев в щеку, он демонстрирует на подушечке упавшую темную ресницу, Назар пялится на нее несколько секунд, непонимающе хлопая глазами, вспоминает о необходимости загадать желание и неожиданно впадает в ступор. Удивительно, но ему, оказывается, даже не о чем просить, потому что все, к чему он так стремился, у него есть. Музыка, аудитория, популярность, собственный бренд одежды, тачка, две хаты, отличные отношения с мамой, охуенное окружение, здоровье, внутренний баланс. У него есть то, о чем он раньше мог только мечтать, а ещё у него есть лежащий под боком, пахнущий, как Господь Бог, Марк, и о чем тогда вообще мечтать то? Разве что о том, чтобы все это в дальнейшем было лишь приумножено, но с этой задачей Назар справится сам, без влияния каких-либо высших сил, ведь привык нести ответственность за то, какой будет его жизнь и чем она будет наполнена. Он в состоянии сделать все так, чтобы ничего не потерять, потому что не намерен ни от чего отказываться. Тем более от того, что возводил по камешку и строил заново после всех разрушений. — Ты чё завис? — спрашивает Марк, так и не дождавшись реакции, — Нормально все? — Задумался просто, — вздыхает Назар, вдруг догадавшись, чего ему не хватает, — Все хорошо. С мыслью «я бы хотел быть вместе с ним почаще» он сдувает ресницу с чужого пальца, подаётся вперёд и коротко целует Марка в губы, тут же вскакивая с дивана, пока его не загребли в объятия. Не то, чтобы он против, но в душ то всё ещё надо, потому под чужой разочарованных вздох Назар плетется в ванную, по пути бесцеремонно стягивая с себя одежду и бросая ее прямо на пол, наплевав на тот факт, что к одежде из нового дропа стоит относиться аккуратнее. Моется он недолго, наплескался уж за день в сауне и бассейне (и в чужих слезах), потому просто смывает с себя остатки хлорки, все цацки, часы и кольца кидает у раковины к горе банок с парфюмом, обматывается полотенцем и, не став разглядывать отражение в зеркале, чтобы не пугаться и не разочаровываться, уже на ватных ногах тащится в спальню, оставляя за собой на полу мокрые разводы. Марк к моменту его появления, нарядившись зачем-то в шорты и расстелив постель, стоит у окна, печатая кому-то сообщение и почесывая свободной рукой плечо. Поначалу он никак не реагирует на Назара, слишком увлекшись телефоном, но затем замечает его, окидывает заинтересованным взглядом и кладет мобилу на подоконник. — Ты татуху что ли корректировал? — любопытствует он, подходя ближе, — Когда успел то? — Чё? — не понимает Назар, посмотрев на свою грудь. У него всего три татуировки, и ни одну из них он не менял после того, как набил, только надпись на шее корректировал, но это было больше года назад, — Ты про какую? — Про эту, — отвечает Марк, проведя костяшками пальцев по верхней части живота, где набита надпись «saint players», — Она темнее как будто стала. Цвет добавлял? Поджав губы, чтобы не заржать от столь очевидной провокации, Назар с трудом принимает равнодушное выражение лица и невыразительно пожимает плечами. — Свет так падает, наверное, — предполагает он вслух, опустив ладонь Марку на поясницу, — Ты сам то ниче нового сделать не успел? Бабочку на жопе, например? — Не поверишь, но кое-че я реально набил, — внезапно подтверждает Марк, обхватив его за бока, — Сразу после дропа альбома, кстати. Забыл сказать, из башки как-то вылетело. — Реально? Где? — Сам найдешь. Искать Назар любит, ой как любит. Выходы, решения, людей, поставщиков, организаторов, смысл жизни, свое место. А ещё татуировки на теле Марка, потому что тот когда-то давно пришел к тому, что хочет сделать из себя холст, и теперь каждый раз, когда набивает что-то новое, предлагает догадаться, что это и где. Это стало чем-то вроде традиции, склоняющей к разврату — Назар никогда не перебирает варианты вслух, а сразу снимает с Марка все, чтобы найти изменения. По правде говоря, это происходит где-то между делом, и то, если из головы не вылетит, и на этот раз все случается точно так же, потому что их обоих в меньшей степени интересует очередная картинка на коже после почти месячной разлуки под конец года. Потому Назар не церемонится вовсе — он подталкивает Марка к кровати, выбрасывает на пол своё полотенце и следом падает на постель, нависнув сверху. Долго ему превалировать не дают, Марк, открыв в себе второе дыхание ни то после бодрящего бассейна, ни то после холодного душа, берет управление на себя, устраивается между чужих ног и увлекает в поцелуй, делясь оставшимся на губах привкусом крепких сигарет. Усталость отступает на второй план. Не то, чтобы для Назара секс был важнее всего остального, чего уж там, он иногда вообще удивляется, что у него с таким образом жизни ещё стоит, но отрицать тот факт, что ему нравится с Марком, он в любом случае не может. Всегда остаётся загадкой, как будет на этот раз, не угадаешь же, чего ожидать: кривую походку с утра, покрытую засосами спину, синяки на бедрах или губы размером с пельмень. Назара прикалывает до сих пор даже не сама ебля, а игра на контрастах, этот широкий спектр поведения Марка в койке, когда он то целует, будто клянясь в любви, то трахает в таком темпе, будто пародируя дятла Вуди. И он же ещё умудряется миксовать эти свои состояния секс-террориста и самого внимательного на свете партнёра, поэтому скучно с ним не бывает никогда, а возможность ещё и выбирать, какой режим он врубит сегодня, только усиливает желание вообще ничего не контролировать и разрешать совершенно все. Так Назар и поступает. Он просто расслабляется, просто бросает поводья и, живя по принципам фатализма, абсолютно безропотно принимает все, что ему дают. Дают всего и сполна. Марк не тормозит, но становится спокойнее и действует в разы размереннее, чем в бассейне, где по ощущениям был готов ебаться хоть на сухую и даже при пацанах. Сейчас он немного сбавляет обороты, исследует губами шею, после — грудь, касается носом солнечного сплетения и прижимается к нему лбом, будто замаливая свои грехи перед иконами (вероятно, чтобы не летать в экономи). Иронично выходит с учётом того, что над его головой оказывается набитый крест, но Назар не ржёт, видя в этом жесте что-то даже более интимное, чем член в заднице. — Все в порядке? — шепотом уточняет он, запустив пальцы во влажные волосы Марка. — Да, конечно, — Марк вздыхает, оставляет короткий поцелуй на груди и, вскинув голову, улыбается, — Люблю тебя пиздец, знаешь? Нахмурившись, Назар не сразу допирает, с чего вдруг ему сегодня поют серенады, а потом вспоминает неожиданно, как сжимал пару лет назад во время первого крупного концерта в Адренадин Стадиуме дрожащие руки Марка, трясущегося от панической атаки, и повторял одно и то же, чтобы хоть как-то привести его в чувство. «Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?» Это не было признанием, сведенным к утешению, или попыткой переключить внимание, это было методом напомнить, почему бояться нечего, даже если там, в зале стоит несколько тысяч людей. Назар этими словами объяснял, что будет рядом от начала и до конца, что он, конечно же, подхватит любую строчку и поможет в случае чего залететь обратно на бит, что он никуда не уйдет с бэка, пока не будет зачитан последний трек, и что он к Марку всем, что у него есть, не только во время большого концерта, а всегда. В Питере, в Москве, в Лондоне, в Тае, в Эмиратах, на вершине мира и на самом дне, и вообще неважно, куда занесет дальше, он будет тут, очень близко, и на него можно рассчитывать, если вдруг падение станет неизбежно. Что с ним можно даже избежать падения, потому что он, знаете ли, не пальцем деланный, а потому поймает в тряске свободного полета, поможет принять вертикальное положение и по ситуации даст ещё профилактического пинка под зад, чтобы вперёд быстрее шлось. Такая вот поддержка с толикой домашнего насилия. — Знаю, — кивает Назар, проведя ладонью по щеке Марка, — Я тебя тоже люблю. Марк улыбается ему одними глазами, снова упирается лицом в его грудь, а затем спускается губами ниже, к животу, где задевает языком край пупочной ямки, проходясь по ней круговым движением. Назар вздрагивает — все слабые места выдал сразу ещё восемь лет назад, никаких секретов, блять, не приберег, — и гнется дугой навстречу касанию. Ему очень хочется попросить потрогать его там, тут, и вот здесь ещё обязательно, но он молчит, заведомо зная, что все получит и так. Оказывается прав. Малое количество энергии не позволяет надолго растянуть удовольствие, так и вырубиться можно прямо во время процесса, поэтому Марк без реверансов спускается ещё ниже, кладет одну руку на бедро и берет в рот. Почти сразу целиком — глотку то он уже сегодня драл на сцене, терять ему нечего, поэтому он особо не медлит, а активизирует все резервные возможности организма, вырывая из Назара пока ещё шумный вздох. Тот успевает мысленно порадоваться, что квартира в нормальном жилом комплексе с пиздатой звукоизоляцией, потому что не уверен в том, что чуть позже сумеет сдержаться, а потом чуть не подрывается на своем месте, когда Марк сгребает его яйца в кулак. Так вообще-то делать нельзя, это, блять, запрещённый прием, но все понты сводятся к нулю, когда головка проталкивается глубже, и Назар уже не находит в себе никаких сил не то, что на возмущения, а хоть на какие-то членораздельные слова. Его переебывает. Никакого контроля, никакой инициативы с его стороны — он банально позволяет делать себе приятно, сжимая в руке чужие волосы, и дышит через приоткрытый рот. Совсем заебись становится, когда Марк, вынув член изо рта, проводит языком по всей длине, обводя им каждую венку, а затем снова заглатывает, вырвав из Назара приглушённый стон. Тот готов поклясться, что если это и есть благодарность за поддержку во время концерта, то он готов хоть сам каждую неделю организовывать сольник на любом стадионе. Зачем Марк напялил на себя шорты, становится ясно чуть позже, когда он одной рукой, стараясь не отвлекаться от своего очень важного занятия, достает из кармана флакон и открывает его, щёлкнув крышкой на всю спальню. У Назара, блять, аж рефлекс срабатывает, как у условной собаки Павлова, он мигом раздвигает ноги шире, заведомо зная, насколько хорошо будет дальше, и подаётся чуть ближе. Сигнала его тела Марку хватает, чтобы не оттягивать, потому он удивительно ловко смазывает пальцы и толкается одним внутрь наполовину. Вот вроде «спасибо» Назару говорить собирались, вроде ему обещали «все, чё захочешь» после концерта, а по итогу опять дает он. Не то, чтобы его что-то не устраивает, напротив, ему все вкатывает, просто смешно становится от осознания, что его снова просто выебут в качестве благодарности, а он и рад будет тому. Радоваться долго ему не приходится, Марк вскоре отстраняется, усаживается, подогнув ноги под себя, и, схватив Назара одной рукой за бедро, пропихивают следом второй палец. Тот мычит, вот эту часть он не особо жалует, не всегда приятно все же, но терпит, зная, что потом будет в разы лучше. Да и Марк сполна возмещает любой ущерб, он снова целует в живот, рукой двигает достаточно медленно, чтобы ниче не порвать там, и вообще как-то внезапно возвращается к той версии себя, что была воспитана английской королевой. — Все в порядке? — тихо спрашивает он, заглянув Назару в глаза, — Не больно? — Нормально, — отзывается тот, сжавшись на пальцах, когда они задевают простату, — Ты решил меня выебать, или мы опять проверяем, смогу ли я кончить на пальцах? — Чё там проверять то? — усмехается Марк, — Я уже сто раз доказал, что сможешь, пока ты пиздел, что не получится. — Не пизди, я говорил, что просто не уверен, реально ли это. — Ты мне ща вызов кидаешь, или че? — Да иди нахуй, — прерывисто вздыхает Назар, чувствуя, как третий палец без особых усилий скользнул внутрь, не встретив никакого сопротивления, — Я после твоих понтов с кратером в жопе хожу, нахер такое счастье. Лучше промолчать, пока ты долбить меня не начал. — Не помню, чтобы раньше тебя че-то не устраивало, — издевательски тянет Марк, намеренно толкнувшись по самые костяшки, — В последний раз ты сам просил пожестче. Назар ничего не отвечает, сглатывает тяжело, прикрыв глаза, невольно гнется навстречу. Пиздеть глупо — реально просил, потому что настроение было вылезти из кровати с ощущением, будто его всю ночь пинали ногами, и это вовсе не мазохизм, а банальное желание наверстать. Или, напротив, запастись, заранее получить все то, чего скоро не будет, в двойном размере, чтобы не так тоскливо было ехать в аэропорт, не представляя даже, когда там следующая встреча. У него, кстати, даже вышло, потому что впечатление осталось ярким, горячим, почти кипяточным, и отчасти на нем Назар и функционировал до сегодняшнего дня, пока предполагать и считать часы уже стало не нужно. Нужно создавать новые воспоминания и сцены, которые обязательно будут возникать в голове в самые неподходящие моменты, во время важного созвона или мероприятия, и Марк, кажется, тоже понимает это. Потому он вытаскивает пальцы, достает из кармана резинку и, ловко стащив с себя шорты с трусами, раскатывает ее по члену дрожащими руками. Назар залипает. — Только давай поаккуратнее, — просит он, — Я реально уже никакой, в хард-режиме не вывезу. — Буду нежным с тобой, помни это, — усмехается Марк, цитируя чужие строки трехлетней давности. Назар закатывает глаза, эти слова ему тоже уже успели припомнить тысячу раз с вопросом, кому же они посвящены, но возмущаться не начинает. Отчасти, потому что в хуй ему сейчас не уперлось спорить, отчасти, потому что чужой хуй как раз упёрся ему в живот, а рот, из которого обычно и летят аргументы, занимает язык Марка. Тот накидывается неожиданно, целует, явно намереваясь пощекотать гланды, и удивительно осторожно приставляет головку, после чего плавно толкается внутрь, заставив Назара сорваться на тихий стон. Ну вот вечно он может рожу кривить, выебаваться, гнать на стриптиз со сцены и вести себя, как та ещё заноза в заднице, но как только дело доходит до секса — тушите свечи. И пойнт ведь не в ебле, хрен с нею, Назара жизнь вообще без смазки трахает, пока он вслед за правой щекой ещё и левую подставляет, потому что вариантов нет, вся фишка в факте близости. В осознании — вот так может быть только для него и только с ним. Только ему Марк вылизывает шею, обводя языком буквы под кадыком, только его подхватывает под коленом, открывая себе доступ получше, только с ним сбивается с темпа, замирая где-то глубоко внутри. Эксклюзивность происходящего, вот что особенно привлекает, и Назар был бы лжецом, если бы сказал, что его не прёт с того, что это все ему одному. Собственничество, ревность, желание обладать, неважно вообще, что это такое. Ему это нравится, ровно как и то, каким контрастным может быть Марк, перескакивая с приятной агрессии на всепоглощающую нежность. В этот раз случается так же, он вдруг становится до безумия ласковым, кончиком носа щекочет кожу под губой, вызывая мелкую дрожь, ладонью проводит от бедра до колена и смотрит так, что Назар с трудом не отъезжает. Почти то же у мамы в глазах обычно, то же и у Марка — безусловная любовь, которой не нужны причины, она просто есть и никуда не денется, потому что прошла все взлеты, падения, этапы, риски и изменения. Прошла, наверное, почти все, и пусть спустя восемь лет несколько трансформировалась, тем не менее осталась прежней на уровне силы привязанности и потребности быть рядом. Назар бы за возможность вообще никогда не мотать километры между ними, наверное, даже душу бы продал, но она никому нахуй не сдалась, к сожалению, в противном случае он бы уже давно подписал сделку с дьяволом, ведь впечатление такое, что только подобным образом единицу в сто календарных дней можно увеличить. Он давится воздухом, когда Марк с размаху въезжает на всю длину и внезапно вытаскивает полностью, после чего тянет за плечо и разворачивает на живот. Назар опирается на руки, отставляя задницу назад, зажмуривается. Так ему вкатывает тоже, особенно когда Марк наваливается на него всем телом, будто укрывая собой, входит достаточно аккуратно и целует за ухом, одной рукой обхватив под грудью. — Раздвинь пошире, — просит он и сам же, не дождавшись, разводит чужие бедра в стороны коленом, — Вот так. Нормально все? — Заебись, — выдавливает из себя Назар, говорить в таком состоянии тяжело, а говорить адекватно — нереально в принципе, — Можно ускориться чутка, мне нормально. Марк ему ничего не отвечает и, вопреки просьбе, обороты не увеличивает. Вернее, он не принимается примитивно долбить, он методично двигается внутри, предпочтя играть с амплитудой, нежели с темпом, и врезается в плечо Назара губами. Снова наружу лезет эта его суматошная нежность, нормально он приласкать не может, но очень хочет, потому выкручивается иначе. Ладонью к животу, чтобы максимально прижать ее к коже, чтобы придвинуть к себе ещё ближе, не оставив и намека на дистанцию. Марк будто пытается запихать в себя, спрятать под ребра, укрыть от всего, что снаружи, и глухо стонет прямо в ухо. Туда же целует — от основания шеи до мочки, которую прихватывает зубами, опаляя дыханием так, что у Назара темнеет перед глазами. Тот уже в принципе едва ли отдает отчёт происходящему, потому что все, что он в состоянии зафиксировать, это член внутри себя, горячую руку под грудью и губы на виске. В совокупности со звуками, долетающими до его слуха, весь этот микс нихуево так даёт в голову, вышибает мозги к чертям, и в момент, когда Марк кладет ладонь ему на шею, слегка сжав ее, Назар отлетает окончательно, сломавшись дугой и потеряв остатки выдержки. В себя он приходит, только когда Марк, явно не справившись с тем, чтобы подождать ещё немного, толкается финально ещё пару раз и кончает, не вытащив, внутрь, буквально промурлыкав что-то на связках. Назар, услышав издаваемый им звук, аж вздрагивает, потому что все ещё, спустя столько лет становится будто бы загипнотизированным из-за этого голоса (а особенно в такие моменты), выворачивается из чужих рук и, уложив Марка рядом, снова прижимается к нему всем телом, закинув на него ногу. Пару минут они лежат молча, приходя в себя и остывая, Назар пальцами считает родники на чужом лице, по которым давно уже может нарисовать схему, и, вспомнив об одном моменте, привстает на локте, окидывая Марка с ног до головы внимательным взглядом, что застывает на верхней трети бедра. Брови от удивления ползут вверх. — «Корни»? Серьезно? — морщится Назар, — Почему именно этот трек? — Потому что он должен был быть с тобой, — пожимает плечами Марк, — И потому что он немного про нас. А чё такое? — Да ниче, просто… Не знаю. Я как-то хуево с трека слетел, а ты его набить себе решил. Парит немного. — Бля, да забей вообще. Я ж не обижаюсь, у тебя проблем было, хоть жопой жуй, понятно, что ты не успевал ниче. Да и я тебя поздно позвал, если б раньше подумал, может, дописали бы. Похуй короче. — Все равно криво как-то вышло, — не унимается Назар, протирая глаза, — У тебя до сдачи неделя оставалась, а я тебя кинул одного дописывать трек. Надо было все же пацанов напрячь, чтобы сами разбирались, так бы хоть дня два выиграл, успел бы парт накатать. — Давай объективно, — предлагает Марк, опустив подбородок ему на грудь, — Урон был совершенно разный. От того, что ты не записал парт на фит, я почти нихуя не потерял. Да, пришлось повозиться и самому все доделывать, но трек то в итоге допилили и альбом сдали. А вот если бы ты забил на дроп, ты бы подставил кучу людей и понес нихуевые такие финансовые потери. Ты выбрал решать более острую проблему и все сделал правильно. Я уже сказал тебе, что я не обижаюсь, поэтому прекращай себя накручивать. Будут у нас ещё совместные проекты, не последний же релиз. — Говоря твоими словами, я выбрал не тебе помочь, а бабла поднять, — морщится Назар, — Как-то хуево расставлены приоритеты, не? — Ты выбрал не кидать свою команду и дать мне возможность сделать самому. — А тебе разве эта возможность нужна была? — А трек разве получился хуевый? — вопросом на вопрос отвечает Марк, — Я, считай, и по Грише между строк проехался, и братанов своих упомянул, и отсылку на «Осадки» намутил, и тебя отметил. Чем не пиздатый сингл? Одним выстрелом четырех зайцев. — Ну ты прямо охотник, — смеётся Назар, качая головой, — Отсылка на Гришу, это где момент про кепки? — Ага. А про тебя, это где «если я забуду корни, ты мне напомни». Типа я ж часто выпадаю, башку вообще не туда ведет, а ты меня всегда заземляешь сразу. Ну и фактически из-за тебя я начал стрелять после «Последнего билета», так что можно сказать, что корни моего успеха связаны с тобой. Сечешь? Едва ли улавливая, где тут связь и логика, Назар тем не менее улыбается тому факту, что на протяжении всего альбома Марк так или иначе отсылался к нему, кладет руку на его бедро и проводит пальцами по новой татуировке. Он думает, что, наверное, это все же имеет смысл, потому что не забывать, кто они и откуда, им частенько удается только вместе. В череде событий взгляд на многие вещи замыливается, прошлое теряет свою яркость, новые впечатления стирают старые, но они оказываются в одной точке, напротив друг друга, и история возрождается, напоминая, где тот самый исток их обоих как музыкантов, личностей, людей. Да, они познакомились не в детстве и даже не в юношестве, но Марк сам говорил про семнадцатый, Невский и начало начал, потому что там был старт, там был рейв, там были вечные мувы и сигнальный выстрел марафона. Оттуда все пошло и поехало, закрутилось с дикой скоростью, как на центрифуге, поэтому именно те времена нельзя выкидывать и стирать. Другие, конечно, не стоит тоже, но Питер восьмилетней давности для них и стал фундаментом того, что они имеют сейчас, лёжа в одной постели. Он стал блядской Римской Империей, и Назар, будь он проклят, никогда не сможет отрицать того факта, что именно там зародилась точка отсчёта таймера без финишных секунд. — Секу, — наконец, говорит он, вдовль помяв мягкое бедро и убрав все же руки, — Пиздатая татуха. И трек тоже разъебный. Ты молодец. Вместо ответа Марк снова подаётся вперёд, целует его в приоткрытые губы и гладит пальцами по щеке, так и не научившись ни принимать похвалу, ни не смущаться от того, что его заслуги признают, даже когда это делают самые близкие люди. Забег до душа — буквально спринт и игра на морально-волевых, Назара лично хватает лишь на то, чтобы сполоснуться за пару минут, а затем сразу же вернуться в кровать, не задумываясь даже о местонахождении своего телефона. Марк присоединяется к нему чуть позже, он перед этим набирает Диму, убеждается, что с Даней все в порядке и он уже видит десятый сон, после чего ныряет в постель, не удосужившись надеть на себя хоть что-то. Уже сквозь сон Назар чувствует, как его сгребают в объятия, по привычке закидывает ногу сверху, тычется носом в шею и, вспомнив о важном, бормочет. — Никаких нахуй больше счастливых песен, понял? — Только если ты перестанешь врать мне, что вернёшься во вторник, — шепчет Марк ему в макушку. — Договорились, — соглашается Назар, — Буду теперь пиздеть, что приеду в среду. Тихий смех Марка он уже слышит будто бы сквозь толщу воды, в которую погружается все глубже и глубже, пока переутомленное сознание не выкидывает его к черту из реальности, давая мозгам, наконец, хоть немного отдохнуть. На следущий день, проснувшись по привычке ещё до двенадцати, Назар первый продирает глаза, зевает широко, чуть не вывихнув челюсть, выпутывается из рук спящего Марка, осушает половину бутылки воды, которую благоразумно оставил возле кровати ночью, и тянется к валяющейся рядом мобиле, чтобы чекнуть время. Телефон оказывается не его, и это Назар понимает, когда в строке уведомлений видит несколько сообщений в телеге от знакомого ему контакта. Ма: Скажи Назару, что я очень сильно расстроюсь, если он не прилетит с вами 11:22 Я купила ему подарок, мне нужно передать лично! 11:22 В общем придумай что-нибудь и привези мне всех троих сыновей на Рождество 11:23 Люблю вас 11:24 Забив на время, Назар, не испытывая вообще никаких угрызений совести, читает сообщения ещё раз, улыбается во весь рот и, заблокировав телефон и положив его на место, ложится обратно, повернувшись лицом ко все ещё спящему Марку. В голове происходит быстрый анализ, что если завтра двадцать второе, то можно смотнуться быстро в Питер, решить там все вопросы, а двадцать третьего улететь в Лондон до числа первого января хотя бы точно. Пятого нужно будет обратно в Москву, там же концерт, но сразу после, если никаких проблем не возникнет, получится даже до Рождества удрать в Иркутск к маме вместе с Марком. Того гляди, даже выйдет побывать везде, где хочется, а в конце января, когда уже все дела точно закончатся, дёрнуть в горы или на море. Все возможно, понимает Назар, ему нужно просто накидать план и постараться придерживаться его. Марк под боком принимается вертеться, он неожиданно распахивает глаза, смотрит совершенно пустым взглядом, мозгами пребывая где-то очень далеко, бегло озирается по сторонам и, шумно вздохнув, снова топит лицо в подушке. Назар не сдерживает улыбки. — Ты как? — осторожно уточняет он, погладив Марка по волосам, — Нормально себя чувствуешь? — А? — сонно переспрашивает тот, — Да, заебись, дома, с семьёй. — Это хорошо, конечно, — кивает Назар, ощутив, как резко у него потеплело в груди, — А физически как? — Да, — невпопад отвечает Марк, так и не открыв глаз, и добивает следующими словами, — Дома. Физически и морально с семьёй, да. Он через пару секунд вырубается снова, исчерпав все силы на невнятное бормотание, но Назар больше и не пытается его растолкать. Он крутит в голове вот это «дома, с семьёй», обращённое в данную секунду к нему, целует Марка в висок и счастливо вздыхает. Где бы они не оказались в дальнейшем, ощущение дома не покинет уже никогда, ведь, что бы не обещали принести все дальнейшие события, исход будет один — если кто-то из них забудет корни, они друг другу о них напомнят, чтобы точно знать, кем они были раньше и кем являются сейчас.