Hey, Who really cares?

На корабле тихо большую часть времени. Все разбредаются по своим комнатушкам и рабочим каморкам, занимаясь чем угодно, кроме разговоров. Особенно разговоров по душам. Джимми, его лучший друг, в теории с ним можно поговорить о наболевшем, но медленно это одеяло говорящего он перетянет на себя, снова начав говорит о том, как тяжело бывает человеку не столь удачливому. Его можно понять, но иногда это так надоедает. Дайсуке не может долго держать атмосферу серьезности и понимания, ему хотелось бы повеселиться и перевести разговор в шутку, лишь бы не оставаться надолго в печальной обстановке. Наверно, его можно понять, всё-таки, не каждый недавний подросток хочет слушать жалобы взрослого мужчины на свою жизнь. Да и не правильно это взвешивать на юнца свои проблемы. Свонси — опытный мужчина, но иногда грубоватый. В моменты своего шатания на одной ноге не хочется получить удар в последнее оставшееся колено, даже зная, что после тебя поднимут. Аня же... а что Аня? Она особо и не выделяется. Обычно сидит, слушает, иногда кивает головой, смотря абсолютно в другую сторону, только хмыкает и угукает. Но если повернётся лицом, то глаза всегда такие понимающе, умные, как у лошади. Такие же черные глубокие, как будто ей тоже приходится нести на своей спине что-то тяжелое. Она не станет жаловаться сама, не станет шутить и пытаться отмахнуться от темы, не станет хмуро и прямо говорить ему, где он неправ. Она просто слушает. Никогда не перебивает, никогда не станет перечить. Такая же послушная как тренированная кобыла. — временами я не уверен, что справлюсь со всем этим, понимаешь? Я хочу идти дальше, но мне вроде бы как страшно… А вроде бы как и все всегда говорят, что останавливаться нельзя. Просто… Иногда хочется, чтобы я не был собой. чтобы я был на месте кого-то другого. Почти бесшумно высказываясь ей в медотсеке, он посматривает на нее, ища хоть какую-то новую эмоцию. Но каждый раз она все также смотрит вниз, сложив руки в аккуратный замочек, и каждый раз он надеется, что она не видит в нем плаксу, что не может справиться сам. Ненужную и раздражающую желтую точку, которую бы хотелось стереть ластиком и забыть. Когда он молчит слишком долго, она поднимает свой взгляд на него, и соглашается с ним одним лишь морганием. Казалось бы, кому какое дело до того, что там чувствует их капитан. У всех есть проблемы, он не один такой. Им не нужно выслушивать его, это не входит в их обязанности. И в её обязанности тоже не входит, но она все равно это делает. И будучи честным, он рад этому и неимоверно благодарен. Потому что никто другой не уделит ему половину своей ночи, которую можно было бы спокойно проспать, на то, чтобы вкушать его длительные монологи. Для других Аня была обычной. Свонси иногда ласково назвал ее простушкой. Конечно, при ее отсутствии. Нет ничего плохого, чтобы быть простой, как многие говорили, но разве она простая? Каждый раз он смотрел на нее, и она была загадкой для него. Аня не была тихой тенью, Аня не была громким рассветом, Аня не была устрашающей грозой. Она была смешением всего. Однако, в любом человеке есть смешение разных эмоций и чувств, не так ли? Тогда почему для него выделяется только она одна? Ответить он не мог и не сможет. Только его всегда немного раздражало и настораживало то, что она никогда ничего не скажет о себе. Всегда отмалчивается, просто улыбается и прикладывает палец к губам, тихо прошипя сквозь зубы. Сколько бы раз он не пытался выуськать у нее хоть одну соринку, что была бы у нее на уме, она тут же стряхивала с себя всю пыль, оставляя себя чистой до блеска. — в детстве мне нравились колеса обозрения. Мы с мамой часто катались на одном в нашем городе, особенно по пятницам. Вечером там всегда включали подсветку, поэтому колесо обозрения всегда ассоциировалось у меня с маленьким праздником. Сейчас все как-то поменялось. — почему? Спокойный, вдумчивый голос тут же вырывает его из его подсознания. Она редко прерывает его тирады. Неужели стало интересно? Наверняка, если бы у него был хвост, то он бы завилял. Каждая ее фраза вне рабочих дел была как маленькое торжество. — не знаю. просто они стали напоминать мне ржавые клетки из не очень прочного железа. Его надежда начала медленно затухать, когда второго ответа он не получил. И потухла полностью, когда уже спустя десять минут, по крайней мере, по его ощущениям, в их небольшой «больничке» стояла тишина. Ещё немного ее мелодии он так и не услышал. Лишь когда она сидела на койке в своем кабинете, смотря на ночной экран и повернувшись спиной к двери, она говорила одна. Он мог только встать позади нее смотря на ту же луну, на те же искусственные звёзды, на те же облака. Но в его глазах по настоящему светилась лишь одна. Или тихонько плакала, без слез, совсем сухо. — я хочу домой. Даже если мне не хватит денег, чтобы заплатить за этот самый дом, даже если меня выпнут через час. Хочу домой. Я знаю, что дома меня никто никогда не тронет. На этом ее короткая речь закончилась. Всего две минуты от силы, но уже так много. Немного подумав, он присел рядом, положив голову на ее макушку, приобняв ее за плечо. Она не стала от него отстраняться, только вздохнула. — не волнуйся, скоро мы все будем дома, я обещаю Но посмотрев в ее глаза ещё раз, он увидел лишь горестное, не верящее уныние.