tailor these clothes to fit your guilt.

помню пальцы путали волосы,

звук окутывал полностью,

сколько нот в твоём голосе;

но со мной ты не в образе.

***

в карман костюма от гуччи просыпался табак, и теперь раздражает тем, что попадает под аккуратно обрезанные и ухоженные ногти, когда бруно опускает руку, чтобы достать что-то.  костюм идеально сидит по стройной фигуре, пошитый специально для этого события. в люди грех выходить в надетой по третьему кругу безвкусице, даже несмотря на то, что таковой в гардеробе бруно не имеется. он поглядывает на наручные часы, неслышно хмыкая от того, что его партнер на сегодняшний вечер задерживается.  бруно хмурится, в беглых попытках заметить чужие гладкие платиновые волосы, он ищет леоне так, как будто тот совершил огромную ошибку, которая требует незамедлительного наказания.  и когда наконец-то замечает знакомый вытянутый силуэт, взгляд мягчает и приходит небольшое расслабление. возможно, излишняя пунктуальность в этот раз была лишней, и приходить за полчаса до спектакля не стоило. эта идея изначально не понравилась леоне, поэтому он хоть на неё и согласился, но в самый последний момент совершенно по-джентельменски проигнорировал.

— а вот и гвоздь программы.

бруно язвит, оглядывая с ног до головы аббакио, на лице которого не проступило ни одного оттенка раскаяния. да мне похуй, mio caro.

— я сразу сказал, что не собираюсь вваливаться так рано. ты знал, что я не приду одновременно с тобой.

— я надеялся на твою снисходительность, если честно.

леоне низко усмехается, отводя глаза куда-то влево. буччеллати ищет снисходительности не в том месте. получает только очередное подтверждение того, что нет никакого смысла даже пытаться переть против него — останешься порванным на куски, или задыхающимся на дне реки, с камнем, привязанным к ноге.  но, честно говоря, его приятно поддразнивать. а ещё приятнее — рассматривать. темная помада на аккуратных губах, призакрытые глаза, окутанные синяками от сбитого режима и ночных похождений. идеальные швы на костюме вдоль талии, подходящий к ботинкам по цвету ремень. эта шикарная катастрофа знает толк в демонстрации себя.  и волосы. эти волосы, mio dio , эти потрясающие волосы. замерзший водопад, молочные берега, девичьи слезы. приятно находиться с ним просто рядом.

— у тебя отличный одеколон.

леоне приподнимает бровь, слегка опуская взгляд на бруно. 

— спасибо.

его голос идеально сочетается с этим запахом. с каждой нотой, с каждой частью аромата, которая отпечатывается на подкорке и создает крепкую ассоциацию. 

— у тебя отличный галстук, если не замечать пятно на части под воротником.

откуда он знает? буччеллати потирает собственную шею, убеждаясь, что ворот не вывернулся и не смотрит вверх.  абаккио знает, откуда это пятно, и он точно знает, где оно и откуда оно. только бруно не стоит знать. строгость и дисциплина не делают из аббаккио образец целомудрия. леоне знает, насколько он грязный. леоне украдкой поглядывает на бруно около кассы, уступчиво, почти унизительно, как даму, пропуская его вперед. то ли вежливость, то ли очередная едва заметная подколка, но у бруно на это уже наметан глаз, и несмотря на это, он держит идеальную осанку, и даже не оглядывается на леоне.

***

свет погашен, и софиты направлены на сцену. бруно не делает вид, что впервые видит этот спектакль, ему просто доставляет особенное удовольствие из раза в раз возвращаться к своим предпочтениям. наверное это последствия его особой верности чему-то привычному. этим они схожи с аббаккио, который из раза в раз возвращается в свою зону комфорта, как собака, даже если там бьют, в один момент он будет рычать и пускать пену с перенапряженных в оскале губ, а в другой момент уже вилять хвостом и покорно опираться на передние лапы. каждому нужен хозяин, и у леоне он сидит справа, с неподдельным интересом переводя глаза с одного артиста на другого. бруно знает, что аббаккио ему предан. бруно знает, что аббаккио пойдет за ним везде и отовсюду, из тюрьмы и из дома, в темноту и в воду. но ему хочется чего-то большего, чем простая преданность. леоне не особо заинтересован всем происходящим на сцене, ему интереснее смотреть, как смуглые изящные пальцы перебирают конец галстука. ещё немного, и аббаккио схватит его и придушит, и будет душить, пока бруно не зальется слезами, пока не заскулит так высоко и больно. а что эти пальцы ещё могут, а, буччеллати? покажешь, а? я твой финальный приз, я твой самый функциональный инструмент, пользуйся. пользуйся. всё вокруг кажется скучным, пока бледная рука не ложится на бедро бруно, заставляя того немного нервно сглотнуть, только успевая бросить нахмуренный взгляд в сторону леоне. это кажется неуместным, а если сдернуть покровы воспитания — всё так, как и должно быть. под кожей током пробегает дрожь, и бледные пальцы, держа серебряную ложку, перемешивают её с удовольствием. аббаккио наклоняется к уху бруно, и еле слышно, оставляя даже воздух вокруг недвижимым, шепчет:

— продолжай смотреть выступление.

приказывает, зная, что бруно доверится. он слишком долго, по сантиметру выверял каждое свое решение, слишком долго пытался идеально четко и прозрачно понять отношение буччеллати к нему, чтобы сейчас это было ошибочно. он знает, где больно, поэтому знает, куда давить. он знает, где кнопка включения, и он обязательно на неё нажмет. пальцы едва поглаживают бедро сквозь брюки, то касаясь одними кончиками и ногтями, то прижимая ладонь всей поверхностью. невинная шалость, русская рулетка без пули — значит без проигравших. да и, если честно, вступая в это игру с леоне, бруно не хочет выходить победителем.  кожа спины и рук разразилась мурашками, наступает такое нежное и мягкое опьяняющее чувство, и со стороны бруно исходит абсолютно понятное тепло. чужая рука оглаживает колени, слегка сжимая их — абсолютно не вежливо, неотесанно, и одновременно так элегантно. то, что сейчас делает леоне, похоже на превосходно расписанный сценарий дорогого порно. с его губ срывается неровный выдох, особенно когда движения скользят на внутреннюю часть бедер бруно, заставляя его всего сжаться изнутри. капля холодного пота стекает со лба, буччеллати прикусывает губу, даже не смея смотреть в чужую сторону, но в его фантазии всё рисуется абсолютно правильно, — и эта надменная редкая улыбка, и этот взгляд из-под, и это спокойное дыхание. только бруно кристально понимает, отчего леоне нежность, но и порох. тело принимает эти поглаживания как что-то естественное, будто оно уже готово обрести новую конечность, и в бесконечном танце слиться с леоне. только вот оно же находится в полном отрицании, как только руку убирают, и бруно прокусывает губу до крови. на языке неприятный привкус. не забывай, что я тебе не принадлежу, не забывай, что я в любой момент разорву эту нить, потому что я могу. ты не спилишь мои зубы, сука, и я разорву нахуй твой поводок. бруно успевает поймать его за запястье. 

— не останавливайся.

прощеживает сквозь зубы, наконец находя смелость повернуться на аббаккио, делающего такой отрешенный и непонимающий вид, чтобы окончательно добить буччеллати. и брови к переносице сводит, и губы чуть поджимает, вырывая руку. теперь бруно думает, что ему казалось. думает, что, может быть, это был не он? теперь он нервничает, только вот это часть плана, часть сценария, которому леоне строго следует, в том числе и когда не отводит взгляда с бруно, в том числе и когда брови сходятся домиком и взгляд мягчает, приобретая едва читаемые нотки надменности. я тебя опять подловил, а ты почти сдался.

— не отвлекайся.

ещё один приказ, кажется, не он их должен здесь раздавать, разве нет? но бруно подыгрывает, откидываясь на спинку сидения, расслабляя спину и вновь переводя взгляд на сцену.  но не получится сдержать судорожного вздоха, когда рука с новой силой падает на бедро, а средний палец едва заметно касается ширинки. это кажется чересчур, но бруно думает, что если сейчас остановит — больше не получит, поэтому он хватает возможность за руки и ноги, избегая чувства тесноты и фантомных взглядов со стороны.

— тебе же нравится, что нас могут заметить, да, mio caro?

глаза бруно закатываются и по ощущениям описывают полный круг, возвращаясь в обратное положение. на языке тревожно-металлический вкус, как только теплая ладонь целиком покрывает его пах, заставляя член в штанах окончательно упереться в ткань, почти до боли. это больше, чем преданность. это больше, чем страсть. это ярко красный, это брызги крови и яркие вспышки света, от которых болит голова. это выхлоп гоночной тачки, с огнем и дымом, это пожар в груди. бруно видится свое тело в его огне. он полностью в руках леоне, бери и рви меня на куски. он одним пальцем теребит ширинку, у бруно во рту сухо от желания, но он всё равно облизывает пересохшие губы, а после выдает совершенно грязный и кипяточно-горячий выдох, скорее напоминающий всхлип.

— нравится.

потому что леоне прекрасно знает, что он делает. движение рукой вверх, проходясь тыльной стороной руки по скуле бруно, описывая губы большим пальцем. это на грани с чересчур, но в этом случае эту грань хочется стереть и бежать далеко за её пределы.

— ты что, пьян?

у буччеллати последняя надежда на то, что всё это закончится быстро, и ему не придется бороться с последствиями. не то чтобы он боится их или ответственности, просто из такой ситуации у него в голове есть только один выход, и он не уверен, что он будет уместен. 

— а ты?

никакой насмешки или даже улыбки, такой же холодный, обжигающий своей температурой и оставляющий на своем месте ледяную пустыню, взгляд. продолжение игры, какой-то новый уровень. особенно когда бруно держат за подбородок, заставляя стать свидетелем этого морозного, просто чудовищно продуманного исполнителя такого же чудовищного плана.

— нет.

— вот и я нет.

аббаккио отвечает, даже глазом не поведя. а потом молча убирает руку и встает со своего места, удаляясь так уверенно, что бруно даже не успевает различить время и пространство вокруг. это какой-то безбожный ритуал, он уверен. в так удачно сидящих брюках уже давно стало тесно, в животе горит огонь, и этот огонь можно затушить только эротикой. как минимум. а лучше — сексом.  когда аббаккио скрывается за аркой на выход, бруно подскакивает со своего места, беспардонно проталкиваясь сквозь людей, и несется по следам партнера, как будто за следующим поворотом он пропадет. бруно выходит в коридор, глаза от света немного намокают, и он прищуривается, сквозь ресницы примечая стройный силуэт, уходящий за двери уборной, и узнает эти волосы. его волосы, блять, блестящие, прекрасные, нежные волосы.  глаза снова закатываются, и бруно, не задумываясь о дальнейших действиях и планах леоне, всё равно бежит по дорогому, местами стирающемуся ковру, покрывающему коридор, лишь бы успеть, лишь бы аббаккио не передумал, что бы он там ни задумывал, буччеллати всё равно за. ему поебать, на что соглашаться и, делая вид, что он прочитал пользовательское соглашение, он слепо жмет «согласен», делая шаг за заветную дверь. приглушенно горящая люстра, огромное зеркало вдоль стены, несколько мраморных раковин (или гранитных? честно — это последнее, на что смотрел бруно). и, конечно, тот, за кем эта беготня и была начата изначально. держит помаду в крепких длинных пальцах, поправляя контур на слегка приоткрытых губах. 

— закрой дверь.

буччеллати кажется, что он понимает, что его ждет, но это только в его мечтах, потому что сейчас рычаги контроля выпали из рук, и в полной темноте их не получается нащупать, поэтому он отдает себя судьбе. нет, скорее, прямо в руки леоне. щелчок замочка на двери, мягкая улыбка на лице аббаккио, и в зеркале бруно попадается его взгляд, и его глаза как сигнальные огни, как ежевичной пудинг с лимонной коркой. а волосы — покрытые снегом ели, вечная мерзлота посреди ничего. буччеллати делает пару шагов, немного шатких, но абсолютно уверенных, становясь за спиной оперявшегося о раковину леоне. в этот раз он управляется легкой рукой, стягивая пиджак с чужих широких плеч, из-за которых он выглядывает, чтобы одновременно видеть и чувствовать аббаккио. 

— ты видишь, какой ты красивый?

бруно не может оторвать глаз, и своей грудью со спины он ощущает чужое глубокое дыхание, такое, что, кажется, зеркало здесь запросто может запотеть, если не лопнуть от перегрева. становится жарко. даже душно. 

— смотреть на тебя без возможности прикоснуться — просто мучение.

одним движением руки, он разворачивает леоне к себе, обхватывая превосходную шею и потянув вниз.  это всё ещё кажется чем-то запретным, даже несмотря на их периодический пьяный петтинг и сон в одной постели. не то чтобы ничего такого не было раньше, но чтобы всё ощущалось таким ярким и реальным — это впервые. впервые они при полном параде, впервые смотрят друг другу в глаза так близко, и это не походит больше на простую шалость, это настоящая борьба за правду, и аббаккио, если честно, готов поддаться.  он сдается, отдается, сжигает себя и спекается, как только сливается с чужими губами, оставляя яркие следы помады и вводя пальцы в темные волосы. ему приходится немного согнуться, лишь бы быть достаточно близко. это не сон, и это не дорогое вино, и когда леоне придерживая бруно под колено задирает его ногу на уровень своей талии, как в каком-то жарком танце, это тоже реально, и это не сравнится ни с одной бутылкой ни в одном из дорогущих ресторанах неаполя, нет, даже рима. это не сравнится даже с тем чистейшим как руки прачек кокаином, который долбит приличная доля их начальства. он едва отстраняется, оценивая уровень ущерба так выверенно и аккуратно нарисованного контура губ леоне, который так небрежно теперь размазан по приоткрытым влажным губам. 

— леоне, mio caro, как мне тебя мало.

бруно требует отдаться без остатка, потому что без вопросов и пререканий даст то же самое взамен. и аббаккио возьмет всё, что у него есть, и аббаккио будет этим питаться, он утонет в этих изумительных ощущениях как в пресной речной воде. белый шум, шелест яблонь, домик у моря. и бруно, согревший себя дотла. 

— amore mio, я весь твой.

с такими красивыми словами леоне всё кажется не таким блядским, и он наслаждается всем этим эротизмом. ему нравится теснота в дизайнерских брюках, и ему нравится мокрый язык буччеллати, скользящий между их ртов. пространство искажается, весенняя ночь, летний вечер, какое сегодня число? да какая к черту разница, когда в своих руках он держит человека, сравнимого только с высоким искусством, ловко повернутого им спиной к раковине.

больше, чем преданность, бруно. гораздо больше.

теперь леоне может трогать его. типа, в открытую. типа, скинуть его пиджак, и перебирать в пальцах по одной пуговке рубашки, всё больше оголяя прелестную татуировку на вздымающейся широкой груди.

— ты знал, что так будет, да?

— нет. если бы не твоя бурная реакция, я бы остановился.

— тогда я могу попросить тебя не останавливаться?

— попроси.

леоне ставит бруно лицом к зеркалу. так, чтобы он мог видеть себя, чтобы он мог видеть, кто стоит за ним, и чтобы он видел каждое его движение.

— проси, и смотри на меня. смотри на нас.

и бруно слушается. сам не знает, почему он так легко проминается, и откуда эта высшая степень доверия в каждом его движении и слове в сторону аббаккио.  а он, в свою очередь, опускается к чужой шее, обводя языком пульсирующую венку, а руки ласкающе обводят соски. в эту секунду бруно думает, что не нормально быть настолько чувствительным, и едва слышный стон срывается с губ, вместе с мягким «прошу, продолжай», и эти слова сами рисуют такую редкую улыбку на губах леоне, которые теперь путешествуют по плечам буччеллати.  каждый поцелуй отпечатывается на коже темно-лиловым следом, и если сначала это были следы помады, то теперь — розоватые следы засосов. чтобы завтра они оба могли убедиться, что это — реальность, розовая, как губы девственные, такая же сладкая, а самое главное — выходящая за пределы их самых смелых фантазий, настоящая. рубашка бруно оказывается окончательно стянута, и теперь чужие  руки уверенно тянутся к единственным оставшимся элементам одежды — брюки и нижнее белье. леоне всей поверхностью ладони гладит оголенный торс, растирая по нему капельки пота, и опирает голову на чужое плечо, смотря своими уставшими глазами.

— тебе нравится, что ты видишь?

бруно упер руки в раковину, слегка прогибаясь, следит за каждым свободным движением бледных рук. 

— я в восторге. 

ремень легко поддается манипуляциям, но перед тем, как стянуть брюки, леоне трогает вставший под бельем член. леоне явно дает понять, что хочет большего, и сильно большего. 

— ..я готовился к тебе.

бруно неловко говорить такое.

— ты? ко мне? не смеши, mi amore, ты меня не так понял. 

леоне ловит взбудораженный, непонимающий взгляд на себе. буччеллати всё правильно понял и этот вариант событий ему нравится не меньше. замочек ширинки спускается вниз, за мягким языком тянется дорожка слюны по шее бруно, и несмотря на горьковатый привкус парфюма, аббаккио всё равно с легкостью узнает неповторимый вкус упругой кожи. он знает вкус бруно на зубок, а значит нужно только укусить.  шею обдает горячим выдохом, дрожь пробирает его от кончиков пальцев ног до светлой макушки. леоне снова разворачивается лицом к зеркалу, упирая ладони в раковину и довольно заметно прогибаясь.

— люди готовы вести войны ради мужчин с такими изгибами.

бруно подминает зубами и так израненную губу, слегка опухшую, отвыкшую от таких настойчивых поцелуев. перед ним открывается просто прелестная картина, которую не увидишь в фильмах и даже на кассетах, которые он успешно прячет под матрасом. на самом деле не особо успешно, потому что леоне всё равно находит, и всё равно смотрит их, пока буччеллати занят своими делами. возможно он бы хотел посмотреть их вдвоем, на одной постели, желательно фоном под их громкие стоны.

— в левом кармане. 

аббаккио внимательно наблюдает за действиями стоящего за его спиной, не то чтобы не доверяет, скорее просто ужасно взбудоражен стройностью силуэта, напряженными мышцами пресса, движениями умелых рук, в которые так хорошо ложатся его бедра. бруно зажимает презерватив между зубов, и потянувшись к лицу леоне, позволяет помочь его открыть между губами — просто ещё один повод к ним прикоснуться, чтобы наверняка смешать пятна помады и слюны на их лицах. следы смущения окончательно стираются с лиц, и границы дозволенного вместе с ними, потому что теперь можно всё. стянув чужие брюки до колен, бруно облизывает два пальца и ими же обводит горячее кольцо мышц. сейчас он окончательно перестает верить в реальность происходящего, ногти впиваются в бледную кожу, ему казалось, что он уже перерос тот возраст, когда ты волнуешься перед сексом. но формы леоне говорят ему об обратном, белокаменное изваяние, почти скульптура древнегреческого гения, на которую должны восторженно смотреть в музеях, а не трахать в туалете театра.  пальцы погружаются внутрь, заставляя леоне приоткрыть рот в исступлении. этого одновременно так много и так мало. с бруно ему всегда будет хотеться большего, и никогда его не будет достаточно. пальцы входят глубже, неспешно переходя на уверенные движения внутрь, увеличивая амплитуду. свободная рука зарывается в волосы, накручивая их на запястье и беря в кулак. наконец-то это тоже позволено, и эти шелковые нити послушно поддаются любым взаимодействиям.  он поднимает глаза, и теперь сталкивается с надменной улыбкой, и снова этот взгляд из-под, и это беспокойное дыхание, оставляющее следы на чистом зеркале. 

— ты долго будешь меня мучить, или всё-таки трахнешь?

— попроси.

знакомый командующий тон, и полный решимости и похоти голос, потому что ситуация снова под контролем бруно, и это раззадоривает их обоих. очень милая ответочка, буччеллати, похвально. воздух и свет лампы прозрачны, пропитаны сладковато-мускусным запахом тела, и сорвавшееся с губ «делай со мной, что хочешь, amore mio» срабатывает как кнопка включения, и член с раскатанным по нему презервативом легко входит внутрь. одной рукой бруно натягивает посильнее чужие волосы, другой управляет покрасневшими бедрами, ловя волны мурашек. стон окутывает комнату, глаза аббаккио закатываются, и он выглядит таким послушным, он точно на своем месте, каким бы противоречивым это не казалось. тени становятся ярче, звуки становятся тише, никакого лишнего шума, только ещё один низкий стон и звук хлопка о тело, приобретающий периодичность вместе с движениями внутрь леоне.  свободная рука ударяется о зеркало, как будто пытаясь найти в нем спасение, или ещё одну дозу этих взрывных эмоций. бруно думал, что внутри леоне сплошная боль, огромная подорванная шахта и никаких следов человечности, но внутри него на самом деле горячо, влажно и мягко. он сжимается и выгибается, позволяя рассматривать себя со всех сторон. всем своим видом он искренне умоляет рассматривать себя. от удовольствия колени дрожат и подгибаются, так его положение становится ещё более удобным. 

— mio caro, потише.

эти слова кажутся ебаной издевкой, потому что после них следует абсолютно бесстыдный, грубый толчок, и бруно входит до основания, а под пальцами его остаются следы-полумесяцы от ногтей.

— тебе нравится, что нас могут услышать, да?

аббаккио издевается в ответ, опять используя тот же прием. считай хватается зубами за поводок, но это не агрессия, а часть игры, сценарий которой известен только ему. рычит и тяфкает, но хвостом всё равно виляет.  он видит в зеркале каждый толчок, и ему нравится смотреть на себя в таком подмятом положении, отдаваясь в руки человека, которому он доверяет даже чуть больше, чем себе. он видит, как лицо чужое опускается, и после этого волна поцелуев вдоль позвоночника заставляет его собственный член подергиваться, напрашиваясь на внимание, которое он не получает.  но это не страшно. потому что трахающий его бруно идеально выбирает угол, из раза в раз ударяя по нужной точке, и это буквально выбивает сладкие стоны из леоне, руки которого в порыве экстаза начинают слабеть и крупно дрожать, но держаться приходится, потому что он всё ещё не может оторвать глаз, и потому что волосы крепко натянуты сзади. он не даст остановиться, пока они оба не закончат, пока он не получит весь спектр эмоций, пока не будет валиться на пол от головокружительного оргазма. бруно не знал, что он так может. не знал, что этот высокомерный, абсолютно закрытый и вечно ставящий себя на первое место человек, может так послушно принимать член внутрь себя, почти скуля от удовольствия. а ещё бруно не знал, что он будет готов сделать это за закрытой на один лишь хлипкий замочек дверью уборной театра.

— знаешь, откуда на твоем галстуке пятно?

удивительно, как он не хочет заткнуться сейчас. иногда слова из него приходится вырывать по слогам, а теперь ему хочется закрыть рот рукой. 

— откуда?

с очередным толчоком, бруно поднимается, отпуская гладкие волосы и перекладывая руку на чужое взмокшее плечо, потому что видит, что он вот-вот свалится. а ещё потому что он хочет как можно больше касаться раскатанного под ним леоне.

— я трогал себя в твоей одежде и случайно испачкал его.

на приоткрытых губах рисуется секундный дразнящий оскал, а эти слова заставляют вздрагивать. становится ясно, что всё это — не его минутная мысль, а давно расписанный по пунктам сценарий. и буччеллати верно следует ему, выдавая ещё несколько толчков в мягкое, растянутое кольцо мышц, лишь бы ещё раз слышать вздохи и стоны. в посветлевшем суровом лице похабности больше, чем во всей личной жизни бруно. всё тело леоне плотно сжимается вокруг члена бруно, теряя любые силы и оставаясь стоять в прошлом положении исключительно за счет помощи со стороны буччеллати, который теперь трахает его в полном забытие, постепенно уходя головой куда-то в другую реальность, потому что эти аккуратные и крепкие мышцы, этот неповторимый оскал, стирающиеся следы помады, горячие капельки пота и широкие, подрагивающие плечи, заставляют дуреть не хуже вина.  одним движением руки, упершейся в чужой затылок, он прижимает партнера щекой к зеркалу, нещадно толкаясь в тело, из раза в раз как будто получая новый заряд энергии только от одного взгляда на голодные закатывающиеся до порозовевших белков глаза с угольными ресницами. с губ леоне, растекающегося эмоциями по нагретому зеркалу, срывается какая-то околесица, случайно выбранные слова сквозь стоны, что-то вроде «о да», «не останавливайся» и «сука, какой он твердый», и это всё больше приближало эякуляцию.

— помоги мне кончить, прошу..

— ты кончишь когда я скажу.

опустившись, одними только губами произносит буччеллати, облизывая мочку уха и переходя на шею. леоне уходит в апофеоз и густой дурман от любого прикосновения, и вздрагивает, когда слышит стук в дверь.

— не обращай внимания.

бруно давит на чужой висок, не позволяя отстраниться от стекла, заставляя оставаться в этом абсолютно беспомощном положении. он обхватывает упругую грудь, а пальцы ответно играются с сосками, и это становится похоже на пытку, потому что теперь нельзя издать лишнего стона. честно, чувство, что за дверью кто-то стоит, явно слыша всё, что происходит в помещении, заводило ещё сильнее, и предоргазменные судороги тяжело тянули внизу живота, а член и без касаний нещадно тек, оставляя водянистые капли на поверхности мрамора.  тело постепенно переставало слушаться, в уголках рта собиралась слюна, медленно стекающая к подбородку. в груди горит от сдерживаемого голоса, и бруно останется слушать только сдавленные вздохи, со временем превращающиеся в высокие всхлипы, сквозь которые явно было слышно «прошу, amore mio, позволь мне кончить». бруно от удовольствия расцарапывает бледную спину, подтягивая аббаккио на себя, влажной грудью вжимаясь в него и прикусывая пульсирующую от крови вену на шее.  он чувствует, что сам скоро кончит, и поэтому ему хватает только обхватить член леоне, сделав несколько движений большим пальцем по уздечке, перед тем как войти до упора.

— кончай.

и всё тело аббаккио случается, целиком вздрагивая на и так ослабевших ногах, и он обмокает в чужих руках, окропляв спермой смуглые пальцы и намытое до блеска зеркало, и даже несмотря на защиту, он чувствует, как бруно спускает внутри него. леоне почти падает, и если бы не партнер, крепко его держащий, он бы ударился головой о кафель. хотя, если честно, такой изумительный секс был бы вполне красивым окончанием короткой жизни.  сквозь зубы прорывается окончательный тихий, высокий стон, пока бруно целует его.

— ты отлично справился, mio caro.

— ты тоже ничего.

как быстро он может перейти на язвительный тон, несмотря на то, что бруно до сих пор внутри, за что он делает ещё пару вялых толчков, лишь бы подразнить утопающее в чувствительности тело и, так и быть, заткнуть его. выходить из уборной, взмокшими от пота, еле как стершими с тел яркие следы помады, и встречаться взглядами с уже выстроившейся очередью будет даже немного неловко, но стыда на лицах ни грамма. если честно, в их головах складывается ощущение, что мир принадлежит им, и это безоговорочно. 

— хорошо, что мы не брали с собой джорно.

  в обычной ситуации это было бы язвительное замечание, но сейчас это звучит абсолютно закономерно. объяснять это они бы не полезли, и не потому что стесняются, а потому что это не его дело. да и теперь таких вечеров на двоих будет вдвое больше, с сексом или без, но это наверняка перестанет называться простыми встречами, теперь это свидания, и это решение возникло в головах одновременно.

— я люблю тебя.

тихо доносится со стороны аббаккио, и это звучит абсолютно естественно. бруно убеждается, что это больше, чем преданность. это любовь.

— я тебя тоже, amore mio.

и это гораздо больше, чем фильмы на спрятанных кассетах. улыбка, блеск слюны на губах и взгляд из-под ещё долго будут видеться ему во снах.

(или в новой наступившей реальности, и этот вариант ему нравится гораздо больше.)