Город сломанных игрушек

В полуосвещенном свечами кабинете тихо. Настолько, что слышен звук клацающих друг о друга зубов - пока его подопечная лениво пережевывает что-то, подозрительно напоминающее кусок плавленой на солнце резины. "Что-то", что сейчас с чертыханиями пытался выковырять из синих кос Силко. —Я давным-давно говорил тебе их обстричь, чтобы не давать людям искушения за них ухватиться. И не собирать этими патлами всякую пакость, — он раздраженно бухтит, — Что это вообще за дрянь? Джинкс пожимает плечами. —Жвачка. Новая штука из Верхнего Города. Там такие на каждом углу толкают. Ну, знаешь, чтоб было чего пожевать часами, может, даже днями, если зубов хватит... Силко как можно красноречивей закатывает глазные яблоки: —Они вечно придумывают что угодно, только не полезные вещи. Идиотизм, — мрачный плевок. Внезапно в голову лезет тревожная мысль. Отвернув на секунду её голову, он внимательно вглядывается в чужое лицо. —Джинкс. Посмотри на меня. Ты голодаешь? —Э-э-э? — от удивления Джинкс перестаёт работать челюстями, — С чего бы? —Эта штука позволяет не есть часами. Иллюзия для мозга с якобы отступающим чувством голода. Тебе нечем питаться? Силко изо всех сил старается, чтобы голос не звучал обеспокоенно. Попытка проваливается. Голос звучит очень обеспокоенно, и он практически ненавидит, насколько. Может, она поэтому такая тощая?.. Даже у него в лучшие годы было не настолько тщедущное телосложение; впрочем, вполне возможно, он просто плохо знает особенности женской физиологии. Благородно спустив на тормозах эту его обеспокоенность, Джинкс фыркает: —Всё путём. Не парься. Если мне однажды будет нечем питаться, я просто стащу что-нибудь с твоего банкетного стола... Ну, того, для этих придурков с их тупыми аристократическими загонами, — девчонка ведёт плечом. Возобновляет своё ленивое пережёвывание, и жвачный пузырь, лопнув, марает ярко-розовую помаду, — Забей, я не голодная. На неё косятся с подозрением, но не говорят ни слова. Силко мысленно делает себе пометку распорядиться, чтоб к банкету в будущий раз подавали вдвое больше чего-нибудь мясного и цельнозернового - на химбаронов с их "аристократическими загонами" ему плевать с высокой башни; но здоровье подрастающего организма волновало куда больше. Спустя пятнадцать минут он наконец выковыривает липкую штуку из прядей. Достав мерзко-сжёванную массу, он глядит какое-то время с отвращением, а потом метким броском швыряет в пепельницу; к окуркам. Измаявшаяся от безделья Джинкс выдыхает с облегчением: —Сябки, пап. Силко давится виски. Довольно паршивым и безвкусным, надо признать, но сейчас это беспокоит его меньше всего. —Что ты только что сказала? Он глядит на неё в упор. Неотрывно и не моргая одним-единственным глазом - по правде сказать, вовсе не для эффектности. Он просто забыл, как моргать. —Я, э-э-э... Сказала "сябки"? Ну, типа... "Спасибо", знаешь, — Джинкс фыркает, спрыгивая со стола вниз, — Я в курсе, что твоя старпёрская задница не привыкла к расшаркиваниям - но на банальную вежливость-то можно не срываться?.. Силко не успевает ответить, потому что нахальная девчонка уже скрылась за дверью. Только взмах синих кос какое-то время ярким вихрем напоминает о её присутствии - но после исчезает и он. Много позже он предпочёл убедить себя, что ему все же послышалось. С возрастом вместе с поганым зрением угасает и слух... Хоть он и надеялся, что до этого дойдёт ещё не скоро.

***

Игла змеиным жалом входит в основание склеры. Крик застревает в горле. Пора бы уже привыкнуть, за столько-то лет этого увечья - но он не может. Отвратительно, но факт. Инъекция наркотика в пальцах Джинкс достигает роговицы, а он примёрз к креслу всей своей безвольной тушей и не может пошевелиться. Ужасно. Унизительно. Слабо. Изо всех сил стараясь держать голову прямо, Силко делает несколько рваных вдохов. Око Зауна. Претенциозное, но достаточно лестное произвище. Силко оно нравится. Оно напоминает ему о том, кем он стал, том, кем он переродился после той роковой ночи - и о том, чего ему это, чёрт побери, стоило. Не переродился даже, нет; чтобы переродиться, сперва надо отвергнуть всё старое. Он ничего не отвергал. Он всего лишь возвел в абсолют то, что помогло ему выжить... То, что было в нём изначально. А потом обратил эту способность себе во благо. Во благо себе - и на горе всем остальным. Он стал сильнее. Не в том смысле, что имел в виду его старый друг, но так даже лучше. Первый крик разрывает тишину кабинета. Силко с трудом заставляет себя шевелить распухшим от агонии языком. —Бутылка... В ящике... Он конвульсивно взмахивает ладонью. Почти не слыша, как девочка шустро спрыгивает с его колен и роется тонкими лапками в его бардаке: самоотверженно поглощённая поисками по самые уши. Тело бьёт настолько сильная дрожь, что он бросает все силы угасающего организма лишь на то, чтобы не демонстрировать этот кошмар перед девчонкой. Не получается. У него не получается, зло думает Силко, выкашливая блядские лёгкие из насквозь промертвевшего организма. Он ненавидит это ощущение сильнее всего вместе взятого, сильнее любой боли и судорог, сильнее шрамов, сильнее изуродованного лица, каждый день смотревшего на него из зеркала... Беспомощность - худшее из всех чувств, которое только может испытать жалкое человеческое тело. В каком-то смысле, он действительно стал сильнее. Но иногда... В уголках глаз скапливается влага. Иногда он просто... Силко судорожно дёргает головой. Пальцы царапают столешницу. ...иногда он просто уставал быть сильным. И тогда единственное, что ему оставалось - хладнокровно выпрямить спину и надеяться, что его слабости не видит никто другой. Позвоночник выгибает совершенно невообразимой дугой, когда он сгибается напополам в сидении. Из осипшего от инфекции горла вырывается новый крик.

Я всю свою жизнь хожу по лезвию. Но до сих пор...

Чувствуя, как закатывается от боли зрачок здорового глаза, он глотает ртом воздух.

Но до сих пор верю в преданность.

Победносный возглас удерживает его в (практически) ускользнувшем сознании. —Нашла! Уже почти всё, всё закончилось, вот так, пап, всё в порядке... Перед взором мелькают тысячи вспышек, таких ярких, что он даже не замечает поднесённого к губам стекла. К его огромной радости, облегчение наступает через считанные секунды. Крепкий алкоголь приятно обжигает горло. Это был лучший анальгетик из всех, что когда-либо знал Силко - а он перепробовал много всего. По-настоящему много. Ни одно лекарство не снимало боль так же эффективно, как ядрёное, сорокоградусное пойло. Не то чтобы ему это сильно нравится, но ничего лучше за сотни лет человечество так и не придумало. Оно вообще не способно придумать ничего лучше старых проверенных методов выживания, хмыкает Силко. Боль, ежедневно терзавшая увечное тело и душу - прекрасное тому подтверждение. То, что боль эта была совершенно несправедлива, его не особо волновало. Странно переживать из-за того, что никак от тебя не зависит - меланхоличная мысль. Главным было всего лишь делать всё, чтобы склонить чашу весов в собственную пользу, наплевав на всех прочих. Только дурак верует в существование эфемерной справедливости. Не было никакого равенства; ни его, ни всечеловеческого братства, заверениями о котором так любили разбрасываться идеалисты вроде нового советника Джейса. Так, кажется, зовут глупого мальчишку? Кому вообще пришло в голову пустить его в политику? — фыркает Силко, откидываясь без сил на спинку кресла. Неважно. Есть только он - и остальные. Чужие. Перед которыми продемонстрировать слабость всё равно, что бросить отрубленную кисть руки акуле, притаившейся в недрах глубоководной бездны. Акулы чуют кровь на расстоянии двухсот миль. Силко роняет голову на скрещенные руки. Плечи опускаются, от усталости или истощения, он не знает; ему просто надо отдохнуть. Расслабить напряжение в мышцах - всего лишь кратковременный перерыв, мгновение комфорта перед тем, как привычная и родная боль возобновится по-новой... Джинкс умещает свою тощую тушку сзади на спинке кресла и кладёт подбородок ему на макушку. Глупое движение - он множество раз говорил ей так не делать - но сейчас на очередные лекции о важности субординации просто нет сил. Сейчас тёплое сопение куда-то в район височной области его успокаивает. О чём-то вдруг вспомнив, Силко запрокидывает голову: —Как ты меня назвала? Минуту назад, когда искала виски? С подозрением в здоровом зрачке он косится на девчонку. Та жмёт плечами: —Хм-м-м?.. Я ничего не говорила. Просто сунула тебе твою гадость, пока ты тут всё кровью не заблевал. Полечи слух, дядя... С этими словами она вновь утыкается носом ему в темечко. Кончики отвратительно длинных волос щекочут шею. Силко не отодвигается. Всего-навсего из-за отсутствия на то всяких сил, разумеется.

***

Силко уже привык к различного рода неожиданностям. Так же, как привык и к суматошной манере появления одного весьма конкретного человека - и теперь, ещё издали заслышав грохот приближающегося к нему урагана, лишь ведёт равнодушно плечом. —Что это? — он спрашивает, не глядя. —Эскизы татушек. Разработанные лично мной. Крутые, правда? — в голосе плюхнувшейся на край стола Джинкс звучит неподдельная гордость. Силко наконец отрывается от бумаг. Смотрит на кучу листов, испещрённых заковыристыми схемами линий, и приподнимает бровь. —Решила сделаться тату-мастером? Девчонка фыркает. —Боже, старик. До тебя всё доходит слишком долго... Это мои татушки, которые я сделала для своего тела! Чувствуя, как брови сводит к переносице, он-таки обращает внимание на подопечную. Целиком и полностью, отставив в сторону ненужные уже документы: —Исключено. —Силко... — возражения обрывают щелчком пальцев. Он скалит зубы. —Этой дряни не будет на твоём теле. Умоляющий взгляд. —Пожалуйста?.. —Нет. К нему вдруг подбираются вплотную. Подползают прямо, так, что Силко приходится отклониться назад, и с круглыми от мольбы глазами заглядывают прямо в лицо: —Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?.. —Разговор окончен, — равнодушно брошенный вердикт. Он даже не смотрит на неё, прекрасно зная все уловки и методы, которыми та могла на него воздействовать. И воздействовала. Джинкс тем временем рычит что-то сквозь крепко стиснутые зубы. Осознав тщетность попыток воззвать к его совести, она резко разворачивается в сторону выхода. —Даже Вандер в роли отца был не настолько мудаком, — неприязненное бормотание едва различимо. Чуть приглушенное из-за ярости - но достаточно громкое, чтобы он его услышал. Потому что она хотела, чтобы он это услышал. Всего секунду спустя по позвоночнику молнией проходит разряд. Силко думает, что он вот-вот упадёт. Волна гнева поглощает разум настолько сильно, что он даже упускает из внимания небрежно обронённый смысл слов, когда находит в себе силы на ответный выпад; одним богам известно, сколько усилий ему стоило сохранять в тоне ледяное хладнокровие: —Я вижу. У Вандера ведь так и не вышло выучить мелкую дрянь не тявкать всякий раз, как та открывает рот. Этому хладнокровию, впрочем, ребёнку ещё учиться и учиться. —ПОШЁЛ ТЫ, УРОД! На лице не дёргается ни мускул, когда Джинкс, опрокинув мощным пинком его письменный стол со всеми документами, выскакивает за дверь. Предварительно грохнув ей о косяк так, что с противоположного конца здания осыпаются куски штукатурки. Силко стискивает двумя пальцами виски. Голову начинает терзать подступающая мигрень. Только когда топот ног (и звон разрушенных на пути колонн) затихает вдали, он тяжело вздыхает. И смотрит в окно. Если девчонка уверена, что он пойдёт мириться первым, её ждёт разочарование в несправедливости этой жизни. Ещё одно. Он, черт побери, не брал своих слов назад. И не извинялся. Ни перед кем. Он никогда не станет опускаться до такого позорища. Кто он, по её мнению?.. Мальчик на побегушках? ...через три дня он стоит в дверях ребёночьего гнезда с бисквитным рулетом в руках (за всё время он успел выучить её вкусы назубок) и рассматривает сгорбленную фигуру на жёрдочке. На секунду ему практически стыдно; хоть он и был совершенно точно уверен, что именно такой его реакции и добивались этой щенячьей во всех отношениях позой. Он каждый чёртов раз попадается на тот же крючок. Снова... И снова. И он определённо не удивлён, когда видит на чужой талии россыпь разноцветных рисунков, уходящих вниз - под ткань шорт, по изгибам бёдер и дальше, на поверхность костлявой голени. Ему не очень хочется этого признавать - но выглядело вполне неплохо; пускай он никогда и не понимал страсти по собственной воле увечить своё тело. Пройдёт ещё много времени, прежде чем девчонка поймёт, что шрамов в её жизни будет куда больше, чем глупых картинок на коже. Может быть, усмехается Силко, яблоко от яблони падает действительно не так уж и далеко. Он ведь тоже никогда и никого не слушал.

***

То, что он привык к неожиданностям, не означало, что его совсем нельзя было повергнуть в ступор. Вообще не означало. Ни капли. Когда многострадальная дверь его кабинета в очередной раз отлетает к стене, до ушей доносится трагичный возглас: —Твою мать, старик! Я, нахер, умираю!.. Силко слегка приподнимает голову. Окидывает взглядом растрёпанную фигуру, но не находит никаких признаков насильственного вмешательства в организм. Да и для умирающей от мук голос у девочки звучал слишком бодро... Силко прожил достаточно бурную жизнь, чтобы заметить, что в предсмертные моменты тон у людей слегка сбавляет былой энтузиазм. Немножко. Возможно, это было связано с предчувствием скорого забвения - но он не уверен. Люди всегда были чересчур загадочными существами. Да, Силко совершенно точно уверен, что жизни подопечной ничего не угрожает, но всё же считает своим долгом приглядеться внимательней. Взбудораженно девчонка прикрывает ладонями паховую область ужасно-цветастых брюк - совершенно напрасно, впрочем. Ткань всё равно безнадёжно испорчена кровью, пропитавшей всё вплоть до самых бёдер. От внезапного осознания он давится воздухом. Глаз расширяется, едва до него наконец доходит, в чём дело. —Это... Кхм... — Силко отчаянно глотает ртом воздух, пытаясь подобрать нужную фразу, — Ты, э-э-э... Ты не умираешь, Джинкс. Хватит дешёвой драматургии. —Ты слепой?! У меня внутреннее кровотечение, я видела такое на жмуриках! Да я тут, блядь, скоро кровью истеку! С возмущенным криком девчонка подскакивает к его рабочему месту. Сметает со стола бумаги, пепельницу. Джинкс ерошится подобно дикобразу, размахивая во все стороны руками, после чего ему в грудь тычут обвиняющим жестом: —Какой ты после этого босс, если тебе на здоровье собственных подчинённых насрать, а?! —Джинкс! Силко не выдерживает. Окидывает взглядом её фигуру и подавляет усталый вздох. Он молча проклинает всех несуществующих богов, что не догадался поговорить с ней об этом раньше. Гораздо раньше. Так, чтобы у него было время хотя бы подготовиться. На краткий миг где-то на задворках разума мелькает мысль свалить бремя просветительских обязанностей на Севику - но это желание вдребезги разбивается о жестокую реальность. После такого просвещения кто-нибудь непременно умрёт. Силко этого не очень хочется, откровенно-то говоря... Оба актива были черезчур ценными. Жаль будет тратить их впустую из-за такой глупости. Порывшись среди завалов барахла, он неловко суёт в чужие руки свой старый рабочий комбинезон. Ткань немного потрёпана временем и ядовитыми испарениями шахт - зато размер подходит. "Почти подходит", — думает Силко, задумчиво разглядывая поистрепавшиеся лямки. Он же не виноват, что их приходилось подтягивать по десять раз на дню, только чтобы форма не висела на нём мешком... У него, между прочим, тоже были не самые внушительные объемы. —Переоденься. Как закончишь, возвращайся сюда. Поговорим, — он бросает вбок пристальный взгляд, — И, ради всего святого, прекрати вопить как резаная. Ты не свинья в загоне. Испуганный вздох. Джинкс вздрагивает: совершенно потерянная и будто бы даже пристыженная. —Сорян. Мне просто... Мне страшно, пап, — последние слова произнесены настолько тихо, что Силко вообще не уверен, что это было сказано. Пока что его это не волнует - по крайней мере, до тех пор, пока девочка так напугана. Он просто ненавидит видеть её в таком упадническом расположении духа. Ладонь машинально опускается на чужой лоб, круговыми движениями большого пальца разгоняя тревожные мысли. Жест едва уловим, но этого хватает, чтобы к его шее прижались мокрым от проступивших слез носом и потёрлись щекой о ворот плаща. Продвинувшись неловко ближе, Силко бормочет что-то о том, что это "не смертельно", "нормально" и вообще "естественно". Он не помнит точно - собственное сознание спуталось от попыток успокоить ребёнка, и он говорил вообще всё, что приходило в голову, только чтобы его перестали наконец мочить слезами. Шмыгнув в самый последний раз, Джинкс наконец берёт себя в руки. И отстраняется от него, уперев руки в бёдра: —Не-не-не. Не отвертишься. Даже не думай! Если я не умираю - тогда что со мной такое? Хм-м-м?! Силко вздыхает, побеждённый. Это будет долгий разговор.

***

Ему очень повезло, что он застал девчонку как раз перед тем, как та собиралась прошмыгнуть мимо него наружу. С каким-то оборванцем из Нижних Уровней - мелким, прыщавым типом, от которого за версту разило подростковой самоуверенностью. Силко кривит лицо. Он ему сразу не понравился. Ни капли. Абсолютно. Непонятно почему, но голову вдруг стрелой пронзает ярость. Зубы скрежещут друг о друга, грозя стереть в порошок хрупкую эмаль, и Силко делает глубокий вдох. —Куда-то собралась, девочка? — яд в голосе не услышал бы только глухой; или, на крайний случай, тупой, — Спасибо, что предупредила заранее - так любезно с твоей стороны. Ты и друзей завела. А этот твой новый друг знает, что наверху полно законников, готовых надрать задницы всяким недомеркам? Ещё даже не договорив до конца, он слышит от девчонки тяжкий вздох. У него присутствует сильное подозрение, что у той была надежда выскользнуть из города до его прихода. Невероятная наглость. Джинкс наконец разворачивается к нему лицом: —Силко, твою мать. Не трахай мозг. Это Марко. Мы просто ограбим галерею, грохнем по пути парочку придурков, ну, и может, отдохнем где-нибудь в каналах... —Я знаю, чем занимаются молодые люди противоположного пола! Он не даёт ей даже время на возражения - цепко ухватив парня за шею, он волочёт его к панорамному окну; подальше от чуткого слуха девчонки. —Если я узнаю что-то, что мне очень не понравится...— Силко наклоняется ближе. Обдаёт гниловатым от выпитого вина дыханием кожу, — Я найду тебя на другом конце города. Отрежу яйца и заставлю сожрать. Раздавлю тестикулы, а потом запихну так глубоко, насколько хватит длины твоей недоношенной трахеи, прежде чем я вырву её из твоего горла голыми руками. Ты будешь орать от боли всё то время, пока я не решу, что орать тебе уже нечем... Ты понял меня, Марко? С неописуемым ужасом ему таращатся в ярко-алый зрачок. —Д-д-да... Отчётливый запах страха тяжёлым облаком повис в воздухе. Силко продолжает смотреть: горло при этом не выпуская. Зачем, если очень скоро оно будет сломано под натиском его пальцев? Джинкс наконец удаётся пробраться к ним сквозь гору наваленных на полу бомб (её же собственных бомб, между прочим). Она вздыхает, цокнув от раздражения языком: —Не обращай внимание, — громкий шёпот, —Мой отец слегка того... Пришибнутый. —Что?! В который раз за день Силко задыхается от переизбытка кислорода. От не очень лестной характеристики или от того, как именно его, чёрт побери, назвали - он не знает. —А? — Джинкс невинно хлопает ресницами, — Я говорю, что мой босс - самый замечательный человек во всём Зауне. Прошипев что-то про "непредвиденные обстоятельства", она выпихивает парня за дверь. И разворачивается к нему лицом, обаятельно-улыбающаяся: —Силко? Он поднимает мрачный взгляд. Джинкс усмехается. —Ну с девочками-то хоть можно? Силко прикрывает глаза и считает до пяти: чтоб не сорваться. —С девочками - можно, — раздраженный рык. —Ты лучший босс! Слушая, как тощая тушка вприпрыжку уносится по коридорам прочь, он прячет ухмылку в стакане с алкоголем. Может быть, ему и правда стоило иногда давать ей свободу действий. В любом случае, девочка все равно возьмёт её сама - с его позволения или без. И лучше ему смириться с неизбежным, чем пытаться отсрочить то, что произойдет так или иначе... Он готов поступиться какими угодно принципами, если так она будет счастлива.

***

...даже странно, что с того момента прошло уже больше сотни лун. Как быстро летит время. Раньше Силко этого как-то не замечал. Он вообще не замечал ничего, кроме собственноручно выведенной цели, и оттого справедливо полагал, что так будет всегда... В каком-то смысле, это было правдой. Цель приковать её к себе выполнена успешно - вот только он не учёл, когда играл на струнах чужой травмы острым лезвием, что этот процесс обоюден. Только спустя годы он наконец понял Вандера. Ирония налицо, хмыкает Силко, но ему уже нет до этого никакого дела. Он делает несколько рваных вдохов, и слова, бьющие обыкновенно подобно кинжалам, застревают в глотке. Но он всё равно пытается. Он зовёт её туда, где нет света. Единственный свет, который она должна видеть - горящий алым провал глазницы; напоминание о силе и взаимной зависимости. Вот всё, что он когда-либо хотел. Два отвергнутых миром человека, связанных воедино нитью больной привязанности. Он шепчет: "Они все тебе лгут. У нас нет никого, кроме друг друга." Он твердит: "Мы им всем покажем." Он заверяет: "Я защищу тебя." Он клянётся: "Я спалю этот город дотла, если кто-то посмеет причинить тебе вред." Каждого человека. Каждый прóклятый уголок в этом богами забытом мире. И он правда готов был это сделать. Сейчас тоже готов. Даже теперь, умирающий и захлёбывающийся кровью, он готов погасить ради неё Солнце, лишь бы та не кричала с таким отчаянием в самое его ухо. Ей не идет отчаяние. —Прости меня... Прости... Прости, прости, прости! Голос девочки звучит почти истерично. Он хочет поднять руку, дотронуться, заверить, что ему не за что её прощать, ибо она прекрасна всегда - что бы она ни сотворила - но не может. Тело отказывается выполнять даже такие простые функции. Силко слабо сжимает оплетающие тело верёвки. Где-то совсем рядом всхлипывают. —Прощай, пап. Кончики синих волос, как когда-то давным-давно, щекочут шею - и (чужие) солёные слезы жгут края раны. Он прикрывает глаза. Мерзавка. Значит, ему точно не слышалось. Ей просто нравилось над ним издеваться. В последний раз глотая ртом воздух, он не может сдержать дикой совершенно ухмылки. Хоть чему-то ему удалось её научить. Насмехаться над кем-то - всегда весело. Смешно, он бы даже сказал. Насмешки вообще были единственной отрадой в его не самой счастливой жизни. То единственное, что заставляло его по-настоящему щерить зубы в радостной, торжествующей улыбке... Прямо как сейчас. Человек, которого он воспитал по собственному образу и подобию, наконец пришёл к конечной стадии своей метаморфозы. У него... Получилось. Сотворённый им сосуд всего самого лучшего в его представлении: самого-самого сильного и несгибаемого. Наполненного слепой, по-настоящему безудержной яростью, сжигавшей своей мощью города и целые континенты. Той, что поможет ей двигаться вперёд и никогда не даст забыть, кто она такая. Его маленькая девочка. Его дочь. Застывшая навсегда усмешка встречает только полный слёз взгляд. "Не плачь. Ты идеальна."