Притворись, будто это в первый раз

— Да боже, кто вообще так ставит салаты? Ты видишь, что они не сочетаются? Тот, что в деревянной тарелке, должен стоять посередине! — Это ещё почему? Потому что Змея любит дерево? — с опаской уточняет Максим. — Да кого вообще ебёт, что любит эта дурацкая Змея? Антон морщится: после дневного сна голова чугунная, а нескончаемый шум голосов бьёт по вискам, вызывая новые приступы ноющей боли. И зачем он только прилёг отдохнуть? — Меня ебёт, Димуль, меня! Вот из-за твоего скептицизма нам потом весь год и не везёт, — Олеся взрывается, переходя на тонкий писк, но Максим оказывается как раз рядом для того, чтобы обнять её за плечи и притянуть к себе. — Ладно-ладно, прости, — Журавль смеётся. — Видишь, я даже штаны кожаные надел, специально для твоей Змеи. Не дуйся, ладно? — Не для моей Змеи, а для змеи у себя в штанах. А вот если бы ты надел штаны для Зелёной Деревянной Змеи, то штаны были бы зелёные! Гул голосов не стихает, но слова сменяются смехом. Далее Антон уже не вслушивается. Он чувствует себя странно. Так, будто всю ночь ебашил ЛСД, а сейчас его внезапно поймали, умыли, приодели и вывели в люди. Куча маленьких огоньков бьют по глазам, и сначала вообще не понятно, откуда же они взялись, а потом Антон прищуривается и осознаёт, что это — гирлянды; голоса не утихают, все о чём-то болтают, очень много смеются и обсуждают невероятно важные дела, но слышится это всё как на двойном ускорении — не понятно абсолютно ничего. Антону этот внезапный трип не нравится. Он моргает раз, второй, зажимает уши ладонями и старается прийти в себя. Это со стороны наверняка выглядит странно. Или выглядело бы, если бы его кто-то заметил. — О, ребят, Антоха встал! Антон цепляется за своё имя и выныривает из пучины странных мыслей. Не до конца, будто бы он застрял в болоте, и теперь действовать надо аккуратно, чтобы не засосало сильнее. — Мы уже думали, что ты до следующего года проспишь! — на плечо под общий смех резко опускается ладонь Стаса. Антон ничего не понимает, но на всякий случай улыбается вместе со всеми. — Ты чего, сложный день был? Тридцать первого числа спать нельзя! Давай, марш за стол! Антон моргает раз, второй. Туман в голове рассеивается, и он вспоминает, что же происходит. Этот Новый год они опять встречают вместе, опять в компании, но в несколько иной. И не на Бали. За окном небольшим пушком лежит белый снег вместо белого песка, вместо лёгкого бриза — вьюга, а арендованная вилла сменилась трёхэтажным коттеджем с таким количеством спален, что он даже не потрудился это запомнить. Зачем нужны точные цифры, если всем хватает места? И это вроде как неплохо, а по словам Олеси так вообще необходимо, потому что «Змея не одиночка, вот и встречать Новый год нужно соответствующе». Соответствующе, судя по всему, это с разнообразием салатов, закусок разной степени люкса и таким обилием спиртного, что даже тот, прошлогодний Антон, который не отказывал себе в удовольствии выпивать каждый день, сейчас бы поморщился из-за грядущего сушняка во рту. — Нет, нет, подожди, надо сначала съесть что-нибудь мясное, а только потом овощное, потому что Змея… — Будешь пюрешечку? А уточку? А канапешечку? А… — Ну я ему и сказал, иди-ка ты, товарищ полицеский нах… А, бля… Блин! Постоянно забываю, что с нами детишки-ребятишки! Так вот, я ему сказал, товарищ полицейский, проследуйте далеко и надолго! Антон отключается. Прямо как телевизор за спиной Стаса, который коллективно признали ненужным. Голоса галдят и галдят, не утихая, и это больше похоже не на белый шум, а на какую-нибудь свадьбу из нулевых, где самый крутой тот, кто всех перекричит. Антону эти беседы совсем не интересны. — Не, бусь, не хочу в Дубай, мы же там уже были. И в Египет не хочу, — Дарина выдыхает с таким усердием, будто решает математические задачи, а не то, куда стоит поехать отдыхать в отпуске. И в этот разговор Антону стоило бы втянуться, потому что он касается его буквально, напрямую, ведь в выбранном месте ему торчать недели три, но есть ли в этом смысл? Антона даже не спрашивают, что он будет есть — просто накладывают в тарелку всего понемногу, хотя в крабовом салате рис, а ему такое нельзя — так волнует ли тогда кого-нибудь его мнение по поводу отпуска? — А вот на Сейшелы можно, — перебрав мест десять или пятнадцать, отвечает Дарина. — Точно, Сейшелы! — Ира складывает две ладошки вместе и поворачивает голову в сторону Антона. — А ты что думаешь, Антон? Антон не думает ничего. Он вообще последние минут пять в этот мозговой штурм не вслушивался. — А? А, да. Да, да, я не против поехать в… — Антон перебирает все пятнадцать мест. На каком в итоге остановилась Дарина? — В… На Сейшелы. Точно. Повисает тишина, но только в их маленьком закутке. Все остальные, кажется, даже не обращали внимание на их совещание. Вот тебе и дружеская посиделка — каждый о своём. — Ты сегодня очень уставший, да? — мягко спрашивает Ира под фырканье Дарины, кладя ладонь ему на плечо. Туда же, куда недавно клал Стас, подгоняя его к столу. — Но он не против. Мы не против, — а это уже адресовано не ему. Антон на всякий случай улыбается тоже и вдумчиво кивает, как будто бы этот отдых действительно хоть что-то для него значит. Это похоже на игру — притворяться, будто эта тема действительно интересна. А остальные притворяются, будто слово Антона хоть что-то значило. Антон абстрагируется от любых бесед. Всё звучит, как радиопомехи, пока он смотрит на настенные часы. До Нового года ещё полчаса. — Одна фотография должна быть около ёлки, а вторая — с бенгальскими огоньками. И поймай кадр так, чтобы было много искр, и они освещали моё лицо снизу вверх. Сделаешь такое? Часы расплываются, взгляд Антона соскальзывает с них вниз. Фраза, вырванная из контекста, привлекает его не содержанием, а тем, кто её произнёс. Арсений подобные мероприятия не любил. Количество раз, когда он посещал общие вечеринки, можно было пересчитать по пальцам одной руки матёрого фрезировщика. Но то ли ему захотелось нестандартно для самого себя встретить красивое число двадцать пять, то ли где-то упал какой-то метеорит, а они и не в курсе, то ли что-то неожиданно щёлкнуло в его голове, но вот он здесь: сидит напротив в своей зелёной атласной рубашке, расстёгнутой на три верхние пуговицы, с закатанными рукавами и ободком-рогами. У него на голове, в отличие от гнезда Антона, оставшегося после дневного сна, настоящая салонная укладка. Он весь такой идеальный, как наступающее число, красивый и весёлый. Мягко улыбается, чуть склонив голову на бок так, что одна прядка выбилась и касается его щеки в такт движениям, потому что Арсений не может не шевелить головой, когда увлечённо о чём-то рассказывает. А потом он поворачивает голову прямо. И смотрит на напротив сидящего Антона. Их зрительный контакт длится не дольше десяти секунд. Антон мажет взглядом по лицу, мечется от глаз к губам, а потом снова к глазам, пока Арсений пялится на него в ответ. Гирлянда, включённая кем-то из ребят, тухнет, а на них внезапно направляются прожекторы, — вот так это ощущается. Словно они вдвоём посреди огромной сцены, никакого балагана вокруг нет, и собираются они не отмечать Новый год, а, скажем… Танцевать вальс. Как там в вальсе? Кто должен сделать первый шаг? Кажется, Антон? — Без проблем, Арсюх. Ну тогда после курантов, да? Часа в два давай, не заснёшь? — Я вообще не планирую сегодня спать, — Арсений переводит взгляд на Серёжу, поворачиваясь к нему всем корпусом. Софиты гаснут. Включается свет. Антон теперь не на сцене, а на стуле между Ирой и Зинченко. Когда он поднимает взгляд на часы, то до Нового года остаётся пять минут. — Речь будем слушать? — Надо! — Включай! Пробки от очередных бутылок шампанского грозятся пробить потолок, что-то вытекает через край, пачкая стол, пол и одежду. Но всем всё равно, всем весело, даже Арсению, хотя бокал наполнен через край и его содержимое вот-вот прольётся на его модную рубашку. Ира кладёт руку на его колено, поворачивает к нему голову. Антону даже не надо оборачиваться, чтобы знать, какой у неё взгляд. Ему не надо размышлять, чтобы понять, что от него ждут. Стрелка злосчастных настенных часов тикает, телевизор шумит. До Нового года остаются какие-то пять минут. Бокалы занесены над столом, в некоторых тлеют подожженные бумажки с желанием, а Антон своё даже не написал. А что ему желать? У него всё есть. Деньги, собственные шоу, поездки к океанам и морям стабильно два раза в год, слава, девушка, с которой они больше друзья, чем пара, но разве это важно? У Антона были и Мальдивы, и Египет, и Турция, и Париж. В следующем — почти наступившем — году будут Сейшелы и парочка новых проектов. Что он может пожелать? Провести Новый год вдвоём? Украсить ёлку так, как хочется ему, а не Змее? Слепить снеговика, которого они так и не слепили? У Антона всё есть. А снеговик — это глупость. До Нового года остаётся десять минут. Антон боковым зрением замечает, как чья-то голова по правое плечо поворачивается в его сторону. Повернётся к ней — столкнётся губами прямо под бой курантов. Надо подождать всего каких-то семь, шесть… Олеся с Максимом целуются, Катя тянется к Диме, Стас приобнимает Дарину за плечи. Две… — Я смотреть на салют, — объявляет Арсений и вскакивает. Вопросов у Антона миллион, начиная тем, какие салюты Арсений собрался смотреть, если за окном тишина, и заканчивая возражением о том, что встретить Новый год в компании, раз уж они все здесь сегодня собрались, намного важнее, чем посмотреть на яркие огоньки в небе. Арсений может купить столько салютов, что, запуская их даже каждый день, они не кончатся и к глубокой старости. Но Антон не успевает ничего сказать. Только поворачивает голову в его сторону — противоположную от той, где его ждут — и смотрит на торопливо убегающего Арсения. Наступает полночь. Голову Антон так и не поворачивает. Зато он высоко-высоко поднимает бокал с шампанским и произносит первый в этом году тост. Ребята поддерживают его смехом, пожеланиями и возгласами. Звон бокалов такой громкий, что перебивает хлопки салютов с улицы. И собственные мысли. Всё, что произошло, надо оставить там, в прошлом году. И убегающего на балкон Арсения, который возвращается только минут через двадцать, и неслучившийся поцелуй, и вообще всё, что может беспокоить. Этот год Антон начнёт достойно. Так, как надо. Он обещает это себе, поднимаясь по деревянной лесенке неустойчивой походкой. Все спальни на первом этаже быстро заняли, и теперь приходилось рисковать сохранностью собственной шеи, лишь бы был шанс добраться до своего временного ночлега. Он смотрит вниз, а узор паркета под ним расплывается. Огни гирлянд, когда Антон поднимает голову, тоже начинают забавно плясать, будто он в запое уже несколько дней, раз вестибулярный аппарат выкидывает такие приколы. Очень достойная встреча нового года. А мог бы, как Арсений, выпить один бокал вина и залипнуть на салюты.

***

Когда Антон просыпается, то за окном уже темно. Это не кажется странным, ведь зимой и так темнеет рано, а он успел ещё устать, выпить и поздно лечь. Одним словом, целый комбо-набор для того, чтобы не проснуться в положенное время. Вот только голова не болит, и это, вопреки ожиданиям, вызывает не радость, а лёгкий приступ беспокойства. Он что, потерял чувствительность во всём теле? Или, может быть, умер? Или помолодел лет на тринадцать, пока спал, и теперь организм прощает ему весёлые ночи, не припоминая их с утра ни похмельем, ни головной болью? Но вот он себя щипает, а боль чувствуется. Значит, жив. Проводит рукой по подбородку, почёсывает его, а щетина колет в ответ. Значит, ему всё ещё тридцать три. И одежда на нём та же, что и вчера. И… Надета. Антон, свесив ноги с кровати (сразу две, чтобы не начать год не с той), утыкается лицом в ладони и протяжно стонет. Как же это так получается, что он хотел начать этот год правильно, по-особенному, стать лучшей версией себя, а в итоге лёг спать, даже не переодевшись? И пусть это кажется глупой причиной для самобичевания, но Антон-то знает, что мелочи — штука накопительная. Они, как снежный ком, будут наслаиваться одна на другую, пока не раздавят своим весом, если вовремя не взять ситуацию под контроль и не слепить из них, например, снеговика. Так что началом двадцать пятого он разочарован. Спасибо за отсутствие головной боли, не спасибо за отсутствие манер. Антон спускается вниз разведать обстановку. Надо проверить, кто из ребят встал и что у них осталось перекусить. А ещё было бы неплохо почистить зубы, умыться и банально переодеться. Но уже на третьей ступеньке, заметив нестандартную для первого января активность и суету, он понимает, что что-то не так. Неужели он встал самым последним, и половина уже разъехалась? Или что, кто-то решил всё-таки начать жизнь с чистого листа и не спать до обеда, несмотря на вчерашнюю попойку? — Да боже, кто вообще так ставит салаты? Ты видишь, что они не сочетаются? Тот, что в деревянной тарелке, должен стоять посередине! Антон заносит ногу над ступенькой и замирает, не сделав шаг. Какие салаты? О чём речь? Они собрались праздновать что-то ещё? И почему тогда Антона никто не разбудил? — Это ещё почему? Потому что Змея любит дерево? — Да кого вообще ебёт, что любит эта дурацкая Змея? — Меня ебёт, Димуль, меня! Вот из-за твоего скептицизма нам потом весь год и не везёт. Антон не знает, что происходит. Просто сердце начинает биться чуть чаще, а в груди появляется неприятное ноющее чувство. Смесь из тревоги с непониманием, похожее по вкусу на то вчерашнее шампанское, которого Антон в какой-то момент выпил слишком много. Уже не прикольно, но бодрит. И он готов поклясться, что уже слышал этот диалог. Да-да, он точно слышал его вчера, когда, вскочив после небольшого дневного сна, точно так же пошёл глянуть, чем там занимаются ребята. Но что это тогда, дежавю? И даже если оно, то зачем им согласовывать меню со Змеёй, если они её уже встретили? — Ладно-ладно, прости, — Журавль смеётся. — Видишь, я даже штаны кожаные надел, специально для твоей Змеи. Не дуйся, ладно? — Не для моей змеи, а для змеи у себя в штанах. А вот если бы ты надел штаны для Зелёной Деревянной Змеи, то штаны были бы зелёные! — О, ребят, Антоха встал! На него наконец обращают внимание, а он так и стоит, замерев над ступенькой. Кажется, гастрономический эксперимент всё-таки дал свои плоды, пусть он и не заметил. Плющит сейчас знатно. Интересно, это всё слуховые галлюцинации? А о чём тогда говорили ребята на самом деле? — Мы уже думали, что ты до следующего года проспишь! В прошлый раз Стас после этих слов положил руку ему на плечо, а в этот — просто отчитывает. Интересно, произошло бы так снова, если бы он стоял там, вместе со всеми? Антон медленно спускается вниз, хотя взгляды, направленные на него, ощущаются так тяжело, что придавливают своим весом прямо к полу. Тревога внутри не утихает, а лишь завывает сильнее, как метель за окном. Интересно, а вчера была метель? А что вообще было вчера, раз сегодня — всё то же самое? — Ты чего, сложный день был? Тридцать первого числа спать нельзя! Давай, марш за стол! И вот опять. Антон не знает, как это работает, но некоторые слова просто обездвиживают его. Тело перестаёт слушаться, направляя всю энергию на усиление мозговой деятельности, потому что какого, блять, хуя здесь вообще происходит? — Тридцать первого числа? — одними губами шепчет Антон, стараясь звучать не слишком испуганно. — Да, дружище, всё совсем плохо, — усмехается Стас, а его ладонь ложится на антоновское плечо. Совсем как тогда, пусть и с задержкой во времени. — Тридцать первое число две тысячи двадцать четвёртого года. Хотя это ненадолго, через пару часов будет двадцать пятый. Антон видит, как Стас старается сдержать смех, пока доносит свою мысль внятно, медленно, разжёвывая каждую букву, как иностранцу. Эта его дурацкая манера всегда выводила из себя, но сейчас Антон и правда чувствует себя чужим. Лишним. — А вчера тогда что было? Терпение Стаса кончается, он стискивает плечо пальцами чуть сильнее и через каждое слово прерывается на хохот: — Тридцатое было, Антон! А сегодня мы приехали все вместе отдыхать. Девчонки уже салаты расставили, всё трудятся, как пчёлки. Один ты тут бока пролёживал. Давай, дуй за стол и приходи в себя, рано тебе ещё из реальности выпадать. Антон доходит до стола просто интуитивно, не спотыкаясь об углы и ножки мебели лишь с помощью чуда. Вероятно, предновогоднего. Он никак не может понять, в какой момент его жизнь свернула не туда и он оказался там, где оказался. Антон был готов поклясться всеми своими деньгами, проектами и даже мамой, что всё это было вчера. Был и этот стол, и эта деревянная тарелка, одобренная Змеёй, были и те разговоры, и Стас, и Ира сбоку. Снежок за окном, белый, как песок Мальдив, Сейшел и других мест, на выбор которых Антон не влияет, тоже был. Всё это было вчера. Только вот вчера здесь не было. — А ты что думаешь, Антон? — Ира поворачивает голову в его сторону. — А? Антон разговор не слушал и в нём не участвовал, но, как ему кажется, он знает, что от него хотят услышать. — Я не против. Сейшел. Можно поехать, — Антон кивает. Метафорическая зелёная лампочка загорается. Ответ верный, Ира мягко улыбается, а во взгляде Дарины читается одобрение. — Мы не против, — говорит Ира, отворачиваясь обратно. Ладно, может быть всё не так плохо. Канун Нового года — это ведь пора чудес, да? Вот и с ним случилось чудо. Как та самая дурацкая мечта детства: оказаться в начальных классах со всеми имеющимися знаниями. Вот и Антон теперь может предсказать, что случится сегодняшней ночью, как оракул. И пусть причины появления такой возможности напрягают просто сами по себе, Антон не будет сильно в это вникать. Достаточно лишь думать, что это вещий сон, пришедший не с четверга на пятницу, а со вторника на среду. Небольшая погрешность, только и всего. И со временем Антона даже отпускает. Сначала он тратит всю силу воли на то, чтобы не думать слишком много, и намеренно себя отвлекает. К счастью, отвлекаться есть на что. А затем он опрокидывает в себя один бокал, встречает Новый год под шум курантов, провожает убегающего Арсения взглядом, опрокидывает второй бокал, болтает со всеми обо всём и ни о чём, опрокидывает третий бокал, встречает вернувшегося с балкона Арсения, опрокидывает четвёртый, а дальше отвлекаться уже и не надо. Дальше оно идёт как-то само, по накатанной, будто Антон наконец-то дотащил эту свою ватрушку, а теперь с ветерком съезжает с горки. Это просто сбой в матрице и возможность пережить этот день снова. И повезло, что сбой произошёл именно в праздник, а не в один из бесконечных рабочих будней, где ничего, кроме усталости, больше не испытываешь. Так что к моменту, как в Антоне оказывается не пара-тройка бокалов, а бутылка или две, он уже не пугается, а радуется этой возможности. Может быть это вообще подарок за то, каким хорошим мальчиком он был? Вдруг всё это — возможность начать год правильно, так, как он и хотел? Антон поднимается по лестнице, не заглядывая в каждую спальню, а заранее зная про то, какая свободна. Он снимает с себя вещи, аккуратно (насколько позволяла возможность) складывает на стульчик рядом и забирается на кровать. Антон взбивает подушку, заводит на телефоне будильник, чтобы встать завтра не с закатом, и кладёт его под подушку, зная, что на этот раз всё будет правильно.

***

Антон открывает глаза из-за собственного желания, а не из-за воли будильника, но сильнее напрягает не то, что он не сработал, а то, что в комнате опять темно. Телефона, который он клал под подушку, там не оказывается, как и одежды, которую он точно складывал вчера на стул. Зато одежда есть на нём — та самая, в которой он встречал Новый год два дня назад. А ещё нет ни похмелья, ни сухости во рту, ни головной боли, которой он сейчас был бы даже рад. Одним словом — не произошло ничего из того, что должно было. И теперь тревога, которую ему вчера (или это было уже не вчера?) удалось угомонить, начала съедать его изнутри с новой силой. Ему просто кажется, да? Это просто какая-то случайность. Совпадение. Вдруг вчера он не переодевался, не клал телефон под подушку и не делал ничего из того, что думает? Не может же сегодня снова быть тридцать первое декабря, потому что оно уже было вчера. И поза-позавчера. Антон похлопывает себя по карманам, сдерживая надвигающуюся панику. Сначала надо всё понять, а потом паниковать. Вот сейчас он найдёт телефон, а там уже будет разбираться. Надо только подумать, где он мог его оставить. Антон шарит руками по кровати, скидывает одеяло, подушку, переворачивает матрас. Он устраивает настоящий хаос, когда перебирает все вещи на тумбочке и выдвигает все ящики, пытаясь найти этот чёртов телефон. Но ни под кроватью, ни на кровати, ни в карманах, нигде его не оказывается. Зато два дня назад, когда Антон прилёг на дневной сон, он оставлял его в кармане куртки. Два дня назад. Но он ведь не может быть там сейчас. Антон широко распахивает дверь, бегом спускается с лестницы, перепрыгивая через ступеньку, две, три, едва ли не падая. Он повторяет себе, что всё хорошо, что ему просто показалось, что вот сейчас он найдёт телефон, посмотрит дату, а там… — Да боже, кто вообще так ставит салаты? Ты видишь, что они не сочетаются? Тот, что в деревянной тарелке, должен стоять посередине! — Это ещё почему? Потому что Змея любит дерево? — Да кого вообще ебёт, что любит эта дурацкая Змея? Надо срочно открыть окно. Антон чувствует, что задыхается — он хватает воздух ртом, жадно втягивает кислород носом, но этого всё равно мало. Лёгкие болезненно сжимаются, а сердце рискует сломать рёбра и выскочить из груди. Он слышал этот диалог вчера. И позавчера. А теперь слышит его ещё и сегодня. Но как это может быть? — Меня ебёт, Димуль, меня! Вот из-за твоего скептицизма нам потом весь год и не везёт. — Ребят… — Антон стоит на последней ступеньке, вцепившись в перила. Стоило ему подать голос, и все тут же оборачиваются на него. — Какое сегодня число? Это так смешно — он одновременно и хочет, и не хочет слышать ответ. Разве такое бывает? Разве это — не тот случай, где любопытство должно пересиливать безопасность рассудка? Хотя о какой безопасности рассудка может идти речь, если с ним всё в порядке! По крайней мере, было. — О, ребят, Антоха встал! Ну как какое? Тридцать первое, конечно! Но ты с этим рановато, обычно такие вопросы задают завтра. И то не такие, а про год. Всё тз нарушил, Шаст! Антон больше ничего не слышит. Весь мир вокруг сужается до него одного, а земля рискует вот-вот уйти из-под ног. Он не понимает абсолютно ничего, не знает, что и думать, а единственная в голове мысль лишь о том, как же ему, сука, страшно. Страшно, что для всех остальных Новый год это самый радостный праздник, а он словно застрял в кошмарном сне, где проживает этот день уже в третий раз. Это не дежавю, не совпадение, не случайность. Это один и тот же день. В очередной раз. Он здесь один. Никто больше не может ему помочь. Есть ли тот, с кем можно об этом поделиться? Сможет ли хоть кто-то его понять или, что важнее, поверить? Поверил бы он сам Журавлю, если бы тот пришёл и заявил, что Новый год будет уже в третий раз, и проводить его никак не получается? — Всё в порядке? — звучит обеспокоенный голос Макса рядом. — Это может показаться странным, — начинает Антон, шумно сглатывая. — Но разве мы не отмечали Новый год вчера? Ребята переглядываются, а потом начинают звонко смеяться. В это время как раз подходит Стас — весёлый и улыбчивый, что на него совсем не похоже, и оглядывает всех по очереди. — Уже начали дегустировать шампанское? — Пока что нет, — прерываясь, отвечает Дима. — У нас Антоха переспал. Но не в смысле с кем-то, а в смысле, что ему уже чудится всякое! Ну-ка, Антош, что ты нам заявил? Антону этот смех не нравится. Он обиженно хмурит брови, но бурчит в ответ: — Мне показалось, что мы уже встречали Новый год. Типа уже проживали этот день. Стас смотрит на него недолго, а затем начинает смеяться вместе со всеми, едва ли не сгибаясь пополам. И руку на плечо Антона, разумеется, тоже кладёт. — Ну Антон, ну ты даёшь! Знаешь что? Лучше не пей сегодня. Так, для профилактики, — и продолжает смеяться. — Давай, иди за стол, но девчонкам скажи, чтобы тебе не наливали. Я проконтролирую, понял? Антон не знает, что он чувствует сильнее: обиду или страх. Глупо было надеяться, что кто-то всерьёз воспримет его слова, однако получить порцию насмешек он тоже не ожидал. Никакого настроения нет. Ничего не хочется — ни слушать ребят, ни есть, ни пить. Хочется побыстрее лечь и заснуть, чтобы этот невыносимо долгий день-Франкенштейн, состоящий сразу из трёх, побыстрее закончился. Чувствовать себя безумным, пусть и учёным, не хочется. Все разговоры соединяются в один фоновый шум. Антон сидит, уткнувшись взглядом в сельдь под шубой, и крутит кольца на пальцах. Какие же громкие часы. Просто отвратительно громкие. Почему никто не обращает на это внимания? А сколько вообще осталось до Нового года? Хотя… Разве это важно? Когда он вообще наступит — этот Новый год? Наступит ли он для Антона или он так и будет вынужден раз за разом просыпаться в этом проклятом доме? — А ты что думаешь, Антон? — Ира поворачивается к нему, а он её даже не слышит. Как же он хочет, чтобы всё это закончилось. Может, ему просто приснились предыдущие два дня? Могло ли быть такое? Надо пойти спать. Прямо сейчас. Надо закончить этот ужасный день. — Антон? Или сброситься. С окна, например. Интересно, этот день закончится, если он сбросится? Хотя нет, вдруг не получится? Всё-таки там такие сугробы, вдруг он просто сломает ногу? А вдруг перелом заживёт, как только начнётся новый день? Это круто. Но надо что-то, что день бы завершило, а не строить из себя Росомаху-Дэдпула. Надо вспомнить, как герои фильмов выходили из временной петли… Точно, это временная петля! Или всё-таки длинный сон? Антон запутался. — Антон! — Ира повышает голос, и все остальные звуки мигом затихают. Даже ребята, что-то обсуждавшие, резко замолкают и начинают коситься на них. Ей бы в учительницы пойти. — А? — Антон поворачивает голову в её сторону. О чём она говорила? О Сейшелах? Или тема уже сменилась? — Так что ты думаешь? — ещё раз повторяет она, глядя на него с толикой беспокойства. — Он сегодня не думает, — вмешивается в разговор Стас. — Антону причудилось, будто Новый год уже был, так что он сегодня сам не свой. Странный и варёный. Ты не обращай внимания, заработался мальчик. А так он на всё согласен. Верно, Шаст? Антон опускает взгляд вниз. Он не согласен. Он так устал, что ему хочется хоть недолго посидеть в тишине со своими мыслями. И это даже забавно: бесконечный запас времени, а такой возможности всё равно нет. — Я… — хочу слепить снеговика. — Согласен, да. Сейшелы? Полетим. Хорошо. Ещё один бой самому себе проигран. Это нестрашно на фоне той проблемы, которая у него нарисовалась, но всё равно остаётся в пальце маленькой занозой, которую постоянно задеваешь. Как же это тяжело. И не радует уже ни Новый год, до которого осталось пять минут, ни постоянно полный бокал шампанского. Антона не тянет ни пить, ни есть. Более того, его тошнит, хотя за сегодня он не съел ни куска, в отличие от вчерашнего дня. Хотя понятие «вчера» в этом мире какое-то эфемерное. Его ведь не было ни для кого, кроме Антона. Пять минут. Ира поворачивается к нему. Две. Арсений убегает смотреть на салют. За эти двадцать пять секунд Антон мог бы успеть встать. Он встречал Новый год уже два раза, так что сейчас предпочёл бы посмотреть салюты на балконе, чем просидеть здесь хоть ещё немного. Но кто он такой, чтобы ломать то, что стало уже привычным? Новый год наступает. Звон бокалов, радостный смех. На брюки Антона летят брызги шампанского, а в голове звенящая пустота. Хочется уйти. Хочется спать и не просыпаться. Он сидит из вежливости ещё несколько часов, но в разговорах почти не участвует. Даже не пьёт, потому что на третий раз шампанское уже приедается и становится отвратным. Впрочем, как и всё остальное. К часу ночи тема со странным поведением Антона перестаёт всех интересовать — за это стоит сказать спасибо усталости. Или количеству спиртного. Напрягает лишь Арсений, который время от времени на него посматривает, но стоит Антону поднять взгляд в ответ, как он тут же отворачивается. До кровати он добирается только к трём, уставший настолько, будто организовывал весь праздник сам, а не сидел мрачный и отстранённый. Где-то на середине лестницы его тихо окликивают. — Шаст. Странно. Такого раньше не было. Антон оборачивается. — Всё хорошо? — Арсений стоит там, внизу лестницы, в своей дурацкой расстёгнутой рубашке. Смотрит внимательно и встревожено, а в его глазах отражается мигание гирлянды. Антон на это невольно засматривается. — Да… — Антон проводит ладонью по затылку. — Да, всё хорошо. Почему спрашиваешь? — Да я просто слышал, что ты сегодня плохо себя чувствуешь, вот и решил тебя проведать. Может… Мне помочь добраться тебе до комнаты? Могу уложить спать. Антон отводит взгляд. Забота Арсения греет, это факт, но что-то ему кажется во всём этом странным. То, что не менялось три дня, внезапно изменилось без каких-либо манипуляций со стороны Антона. Могло ли это означать, что завтра наконец наступит? Да, все будут считать его чудиком, зато будет новый день! А это — самое главное. — Да нет, Арс, — Антон выдавливает из себя улыбку. — Я сам. Доброй ночи. — Вот как. Доброй ночи, Антон. До завтра. До завтра. Как же Антон надеется, что так и будет.

***

В комнате опять темно, телефона под подушкой нет, и Антон понимает, что никакого «завтра» так и не наступило. Ему уже не хочется плакать, кричать и обвинять этот мир в несправедливости. Честно говоря, ему уже вообще ничего не хочется, даже спускаться вниз. В голове мелькает лишь одно желание — чтобы этот дурацкий, бесконечный, такой долгий и невыносимый день закончился, пока не закончился сам Антон. Он накрывает лицо руками, так и не найдя в себе силы встать, и просто беззвучно всхлипывает. Один раз, второй, и по комнате начинают разноситься еле слышимые рыдания. Что он сделал не так? Разве он мало трудился весь год, раз на его долю снова выпали трудности, да ещё и такие? В чём его вина — в том, что в первый раз встал не с той ноги, выпил слишком много или не переоделся? А если бы переоделся, то просыпался бы каждое утро голым? Где ошибка? Как найти подсказку? Кончится ли этот кошмар наяву? Антон задаётся этими вопросами раз за разом, лёжа в темноте — не только физической, но и в метафорической. Вот только здесь, в комнате, он может включить свет, а где найти проблески надежды в этой ситуации? Есть ли они? Он переворачивается на бок, поджимает колени к себе и чувствует, что дрожит. Несмотря на почти два метра роста, он чувствует себя маленьким, уязвимым и беззащитным. И это даже смешно, потому что защищаться ему не от кого. — Антон, — дверь тихо скрипит, и в комнату заглядывает макушка Стаса, едва подсвечиваемая сзади лампой, — о, ты встал! А почему тогда не спускаешься? Там уже все за столом, ждём только тебя! — Я не пойду, — тихо шепчет Антон, не удосуживаясь даже повернуть голову в его сторону. Он поджимает колени ближе, обнимает их, весь сжимаясь, и утыкается носом. — Повтори, что ты сказал? Ничего не расслышал. — Стас, я не пойду туда. Вниз, — уставше, на грани срыва и надломлено. Антон всё-таки переводит свой взгляд на Стаса и чуть жмурится, ослеплённый неожиданным светом. Антон надеется, что Стас, увидев его взгляд, всё поймёт, как понимает Поз, Олеся или, например, Арсений. Обычно им достаточно просто одного взгляда, чтобы отойти в сторону, а при необходимости — чуть потрепать по голове и приветливо улыбнуться. И всё. Никакого давления и лишних слов. Но Стас не понимает. Его лицо меняется в секунду, оно омрачается внезапно появившимися тенями (неужели такой эффект создаёт показавшаяся луна?), блеклые пятна делают его гримасу пугающей и неестественной с этой натянутой улыбкой сквозь сжатую челюсть, и теперь он кажется каким-то монстром — большим и страшным — от которого не спасёт даже одеяло. — Ты шутишь так, да? Если шутишь , то тебе стоит закончить прямо сейчас, потому что мне совсем не смешно. — И мне не смешно. Я не шучу, Стас, я никуда не хочу идти. Можно я просто немного полежу здесь один и отдохну? — Антон, да от чего тебе уставать? — Стас делает шаг в комнату. Дверь за ним плавно закрывается. — Готовить не заставили, стол накрыли за тебя, дали поспать. Ты единственный лежал и отдыхал, пока все занимались организацией. — Стас, харош, — Антон поджимает губы. Он не готов вести этот диалог. — Нет, не харош. От чего ты устал, скажи мне? От работы? Думаешь, ты больше всех работаешь? Дима тоже снимается и ничего, не ноет. Даже жену с собой на праздник взял, детей. У него, помимо съёмок, ещё и семья есть. Думаешь, в семье не надо работать? — Стас. — А я разве не работаю, а, Антон? Да, я не снимаюсь, но кто делает, чтобы снимался ты? Тимати, может? Рудковская, Брэд Питт? Я, Антон. Я — тот, благодаря которому ты можешь выбирать, куда полететь отдыхать, и отмечать Новый Год, сука, в сраном коттедже, который многой части россиян обошёлся бы в годовую зарплату. Ты понимаешь это, Антон? Антон хочет под одеяло. Ещё чуть-чуть и дрожь забьёт с новой силой. Стены давят, воздуха перестаёт хватать, а конечности немеют. Ему холодно и страшно, будто он сейчас там, за окном, где снова разыгралась метель, а не в коттедже, который «многой части россиян обошёлся бы в годовую зарплату». Ему хочется возразить. Сказать про то, что Стас не прав, и так говорить с ним нельзя. Или заявить, что за помощь и поддержку Антон, конечно, очень благодарен, но всего остального он добился сам. Ему хочется послать Стаса далеко и надолго, чтобы хоть немного успокоиться и прийти в себя, потому что с каждой новой секундой идея выйти за окно всё соблазнительнее, хотя там холодно, темно и страшно. Слов так много, они готовы вылиться наружу нескончаемым потоком грусти и сожаления, которое Антон замалчивал в себе весь год. И он говорит: — Да, хорошо. Сейчас спущусь. Желудок пустой, а его всё равно тошнит. Копилка неправильных действий пополняется ещё одной монеткой, а противный писклявый голос внутри так и кричит: «да, Антон, ты молодец! Ты снова проглотил то, что терзало тебя так долго, теперь ты точно никогда не выберешься из этого дня, потому что у тебя и так каждый день похож один на другой. Зачем тебе выбираться и продолжать, если ты не хочешь ничего менять?» Он сглатывает, смотрит на Стаса, а тот улыбается. Уже не так натянуто и хищно, а вполне привычно. — Отлично, Шаст, ты молодец! — его рука снова опускается на плечо. — Я знал, что мы найдём с тобой общий язык! Давай, приводи себя в порядок и спускайся. Антон кивает, мол, да, отлично, и даже натянуто улыбается в ответ. Он поднимается с кровати, и этого доказательства хватает Стасу, чтобы выйти и оставить его одного. Антону есть, над чем подумать, но он просто плетётся туда, в гостиную, где все его уже давным-давно заждались. В этот раз, спускаясь по лестнице, он не слышит никаких разговоров про змей и их предпочтения, он не сталкивается с Максом, Олесей или Димой. В этот раз всё немного иначе, но по-прежнему тоскливо и искусственно, как пенопластовые яблочки в фруктовой корзинке. Только на вид хорошо, а на деле хуйня хуйнёй. Он со скрипом отодвигает стул, привлекая к себе внимание, плюхается на него, ни с кем не поздоровавшись, и это вызывает ряд вопросов, волной прокатывающихся по столу. Ребята шушукаются, смотрят искоса, но вступать в открытую конфронтацию не желают. Наверное, всё ждут, пока Антон сделает всё сам: сам объяснится, сам извинится, сам начнёт разряжать обстановку и шутить. А Антон не хочет сам. Он устал. Повисает напряжённое молчание. — А мы тут всё не можем решить, куда полететь отдыхать, — начинает Ира без лишней опаски. Дарина утвердительно кивает. — Думаем вот над Сейшелами. Тебе как? — Да… — пауза. Ну нет, действовать по тому же сценарию в четвёртый раз будет слишком глупо. Антон уже попробовал остаться в комнате, но к чему это привело? К перепалке со Стасом? Надо действовать масштабнее, разрушительнее. Если повторять одни и те же действия раз за разом, то это приведёт только к безумию, а не к решению проблемы. Значит, надо что-то менять. Сделать что-то существеннее, чем просто закрыться от мира в маленькой тёмной комнате. И либо у него всё получится и он выберется, либо будет шанс всё это исправить. — Да мне поебать, — Антон жмёт плечами и начинает ковырять вилкой салат, хотя есть совсем не хочет. — Вы же всё равно меня не слушаете. Я, может, хочу на горнолыжку сгонять. И чтобы за окном снегопад, а все вокруг в свитерах. Вот только кому, кроме меня, это надо? А без меня вы не можете. Ну и что мне остаётся? Только согласиться. Так что мне поебать. Хоть Сейшелы, хоть Геленджик, хоть в гости к племени Тумба-Юмба из Африки. Похуй. Ира ничего не говорит, но смотрит на него так, будто Антон жуёт котёнка, а не оливье. Взгляд Стаса вот-вот просверлит в нём дыру, Арсений рядом прыскает со смеха, кто-то, как Поз, недоумённо поглядывает с долей сочувствия, а кто-то просто молчит, выжидая, что же будет дальше. — Не обращай внимания, Антон сегодня просто очень устал, — подключается к разговору Стас, намереваясь спасти сегодняшний вечер. — Он только проснулся и пока ничего не соображает. Мне он вообще доказывал, что он уже устал и не хочет никуда идти, представляешь? Ну заработался мальчик. — Заработался, ага. Именно поэтому ты не дал мне отдохнуть, а вывел ко всем за руку, как пятилетнего пиздюка. Что сделать, мам? Могу ещё песенку спеть, встать на стул и стишок рассказать. Я же тут так, для прикола. Симпатичный и забавный попугайчик. А что попугайчик, бля, просил, чтобы его оставили в покое, всем похуй. — Да что ты такое говоришь, Шаст? Ты что, уже нажрался? — Стас приподнимается, упершись руками в стол. Стул падает, тарелки звенят, все замирают в ожидании. В его глазах мечутся молнии, но Антону на это так похуй, что ещё чуть-чуть и он закинет ноги на стол и начнёт зевать, не прикрывая рот. — Можно сказать и так, ага. Ну так что, я всё сделал? Все развлеклись, повеселились? — Антон оборачивается по сторонам. — Можно я теперь пойду и сделаю то, что хочу я? Или мне остаться здесь, чтобы нажраться до победного вместе со всеми, а потом блевать всю ночь? — Тох, ну зачем ты так? — в разговор вступает Поз. Он, в отличие от Стаса, выглядит куда дипломатичнее. Но Антон ничего не может с собой поделать, мириться и давать слабину он не настроен. Если что-то пойдёт не так — он всегда может попробовать заново. Столько раз, сколько захочет. — Как так? Взял и отрастил яйца? Не волнуйся, Диман, я уже завтра спрячу все свои коготки. Уверен, Змее они не нравятся. Это так, временная акция. Но вы можете сидеть и дальше пытаться угодить какой-то несуществующей хуйне. Все взрослые люди ведь таким занимаются. Это же правильно. Внезапно становится так тихо, что слышится треск гирлянды и тиканье часов. — Пойдём, я отведу тебя в комнату, — Журавль приподнимается с места следующим и подходит к нему, в отличие от замеревшего на месте Стаса. Антон не возражает: всё, что он хотел сказать, он сказал. — Надеюсь, Антон, ты доволен, что испортил всем Новый год, — бросает ему в след Стас. Антон не обращает на это никакого внимания. — Ну и? — спрашивает Дима, когда они чуть отходят от всех. — Что и? — Зачем ты так? — в его взгляде такая щенячья грусть, что становится стыдно даже Антону, который почему-то уверен, что у него ещё будет шанс всё исправить. — Там же твои друзья. Мы все твои друзья, Антон. Можно было как-то поделикатнее. Праздник всё-таки. Антон опускает взгляд в пол. Шаркает ногами, пока плетётся к лестнице, и не находит, что ответить. Дима на ответе не настаивает: он смотрит на него ещё несколько секунд, а потом тихо выдыхает и провожает до самой комнаты, напоследок прощаясь. Антон смотрит за тем, как полоска света на полу становится всё мене тонкой, пока дверь полностью не захлопывается. Надо ложиться спать.

***

Когда Антон просыпается в той же одежде, в той же комнате без света и всё ещё без телефона под подушкой, то он даже радуется. Слова Журавля крутились в голове до тех пор, пока он не вырубился, а музыка, разговоры и звуки празднования, доносившиеся снизу, совсем не помогали. Антону было крайне стыдно за то, что он вчера устроил. И пусть в какой-то степени это помогло ему почувствовать себя лучше и высказать всё то, что он давно хотел, грусть в глазах друзей и близких, их разочарование и отсутствие улыбок на лицах того не стоили. Нет, надо искать другой путь. Менее травматичный, более безопасный, осторожный и… Правильный. Антон резко вскакивает, улыбаясь и ударяя кулаком в ладонь до лёгкой ноющей боли. Точно, ну конечно! И как он раньше не додумался? Ему нужно сделать всё правильно, чтобы этот день закончился. Это ведь так логично! И пусть своеобразная попытка уже была, на самом деле же Антон действовал совсем не так. Он лечил симптомы, а не источник, и в этот раз он точно не ошибётся. Нужно не просто не напиваться и вставать с правильной ноги, нужно сделать то, что правильно с точки зрения морали. Выслушать всех, более активно поучаствовать в празднике, обрадоваться поездке на Сейшелы и поцеловать свою девушку, потому что так и должно быть. Семья есть и у Позова, и у Стаса, и они даже счастливы. Они умудряются и работать, и проводить время с близкими, и лишь у одного Антона отношения то загораются, то тухнут. Пора уже взять на себя ответственность за свои поступки, пора перестать избегать неизбежное и принять действительность. И тогда всё это точно закончится. Все дурацкие сомнения, цепляющие его изнутри, Антон насильно затыкает. Так будет правильно. — Да боже, кто вообще так ставит салаты? Ты видишь, что они не сочетаются? Тот, что в деревянной тарелке, должен стоять посередине! — Это ещё почему? Потому что Змея любит дерево? Он в очередной раз спускается по лестнице, когда слышит этот диалог. И если раньше он, как настоящий дурак, этот спор игнорировал, то в этот раз промолчать никак нельзя. Нужно действовать правильно. Интересно, а что является правильным в данном случае? — Да кого вообще ебёт, что любит эта дурацкая Змея? — Журавль, ну чё ты, в самом деле, — начинает Антон, ещё не спустившись с лестницы. — Уж один раз в год можно Змее угодить, а? Если Олеся сказала, что деревянная тарелка должна стоять посередине, значит, пусть так и будет. Олеся довольно улыбается, кивает, но продолжает причитать о том, какая она молодец и как Змея будет довольна. Дима скептично хмыкает, но больше не возражает. — А ты давно у нас экспертом по змеиным делам стал? Или она приснилась тебе и нашептала правильный вариант, как Менделееву? — уточняет Журавль. — Ага, типа того, — посмеивается Антон. — Хочу закончить этот год правильно, понимаешь? А в следующем — стать новым человеком, совсем другим. — Молодец, Антон, это правильно, — Стас в очередной, а для кого-то первый, раз появляется из ниоткуда и опускает руку ему на плечо. — Отличная фраза для тоста, запомни её. Кстати о тостах, там как раз все собрались. Они вместе подходят к столу, и всё точно так же, как в прошлые разы. Те же блюда, люди сидят по тем же местам, те же воркования, разговоры про Змей, завязывающаяся тема про отпуска. Антон проходит на своё место, рядом с Ирой, и кладёт ладонь ей на колено, пока та накладывает в его тарелку всего по чуть-чуть. Она бросает на него быстрый взгляд исподлобья, её уголки губ быстро дёргаются вверх, а Антон скользит рукой выше, от колена к бедру, чуть задирая края яркого платья. Так же правильно, да? Так надо делать. — Не, бусь, не хочу в Дубай, мы же там уже были. И в Египет не хочу, — в очередной раз вздыхает Дарина. — А вот на Сейшелы можно. — Точно, Сейшелы! — Ира складывает две ладошки вместе и поворачивает голову в сторону Антона. — А ты что думаешь, Антон? Антон к тому моменту уже достаёт руку из-под стола, чтобы никто не заметил ничего странного, и переплетает свои пальцы с пальцами Иры. Маленькие, с аккуратным маникюром, они ложатся в его ладонь очень правильно. А Антон очень настойчиво игнорирует любые проскальзывающие в его душе сомнения. Откуда здесь вообще взялись сомнения? Антон убеждает себя, что это просто от непривычки. — Сейшелы — это хорошая идея. Если вы хотите, девочки, то мы только за. О том, какое впечатление это производит, можно даже не говорить. Удивляется не только сам Антон, но и Ира, и Дарина, и даже Стас, который так и замирает с занесённым над столом бокалом. Тот смотрит сначала на переплетённые руки, потом на Антона и кивает, прикрыв глаза, с явным одобрением. Ира тоже рассыпается в комплиментах, а Арсений… Антон поворачивает голову в его сторону совершенно случайно, а потом кое-что понимает: тогда, все разы до этого, Арсений болтал про какие-то снимки. Сейчас он выглядит немножко приунывшим, ссутулившимся и печальным, как замеревшая над прудом ива. Его взгляд тоже обращён на руки Иры и Антона, а затем, заметив, что последний на него поглядывает, он резко отворачивается, будто его застали за чем-то непристойным. Антону кажется это странным. И отчего-то неправильным. На языке так и вертятся всякие извинения, ладошка начинает потеть сильнее и её хочется убрать, но хватка Иры такая крепкая, что ему приходится вытирать о джинсы только одну, свободную. Ни о какой еде не может идти и речи, ему почему-то хватает двух вилок оливье, и он старается переключиться. Поднимает взгляд на часы — до Нового года ещё полчаса. Отлично, совсем чуть-чуть. Этого времени как раз хватает для того, чтобы перечислить все достижения за этот год и поделиться планами на намеченный. Этого более, чем достаточно, чтобы поворковать с Ирой и пару раз клюнуть её в щёку. Этого хватает, чтобы разлить всем шампанское по бокалам. — Стас сказал мне сегодня, что я крутую фразу придумал. Хочу поделиться ею с вами, — Антон встаёт с места, чтобы произнести тост. — Дорогие друзья, мы все совершаем много ошибок по жизни. Но важно уметь принять их и осознать. И поэтому я хочу закончить этот год правильно, — Антон смотрит на Иру — та заинтересовано кивает, мол, продолжай. — И стать новым человеком в наступающем году. Правильным, ответственным, серьёзным… — на него смотрят все. И Стас, и Серёжа — один и второй — и Катя. И Арсений. Он держит, кажется, первый бокал с шампанским за этот вечер и улыбается ему. Натянуто, искусственно и неправильно. Интересно, а можно правильно улыбаться? А Антон правильно улыбается? Кажется ли другим его улыбка искренней и настоящей? — И… И счастливым. Антон поступает правильно, но счастлив ли он? Он ведь не хочет лететь на Сейшелы, а хочет посмотреть на снегопад за окном. Ему, честно говоря, никогда не нравились тосты и яркая демонстрация чувств на публику. Более того, Антону никогда не нравилось эти самые чувства играть. Антон ведь даже её не любит. Ну, разве что как подругу. Это всё ему не надо. И сейчас, когда он опускается на место, поворачивает голову в сторону Иры и мягко придерживает её за подбородок, целуя под бой курантов, Антон чувствует себя настоящим актёром. Хотя актёр тут кто угодно: Арсений, Журавль. Но не он. — А где Арсений? — спрашивает Антон, как только поцелуй заканчивается. — Ушёл смотреть на салют, — пожимает плечами Серёжа. Точно. Арсений ведь всегда уходил. И нет ничего странного в том, что он ушёл и сейчас. Только вот почему события, несмотря на иные действия, не меняются? — Пойдём, я хочу лечь с тобой в одной спальне, — когда большая часть расходится по комнатам, решая, что допраздновать можно и завтра, Антон тянет Иру за руку на второй этаж. В последний раз они ложились в кровать в одной из очередных поездок. Или на день рождения кого-то из ребят, или на корпоративе, когда переспали по пьяни, или… В общем-то, это неважно. Антон оставляет все эти случайные ночи там, в прошлом году, прячет эти воспоминания в шкатулочку и задвигает подальше, надеясь на то, что никогда больше он их не достанет. — Только лечь? — шёпотом, но с хитринкой в голосе, интересуется Ира. Она обвивает его торс руками, стоит им оказаться за дверью одной из спален, и утыкается носом между лопаток. Антон замирает, как пойманная змеёй мышка, даже не двигается, покрываясь мурашками. Что такое? Почему он внезапно так боится? Они же спали не раз и не два, так что такого в том, чтобы сделать так ещё раз? Это ведь будет правильно. — Ты сегодня такой красивый… — её холодные ладошки достают рубашку из брюк и касаются напрямую кожи, ползя от живота вверх, к груди, — добрый… — Ира оглаживает его ласково и неторопливо, потирается щекой о спину и льнёт ближе. Она встаёт на носочки, а он чувствует, как её дыхание щекочет шею. — Такой важный и… Мой. Одна ладонь остаётся на груди, а вторая сжимает пах сквозь штаны. Антон едва ли не взвизгивает, как девчонка, и резко вырывается из объятий, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. — Тих, тих, тих, Ириш, подожди, — сбивчиво шепчет он, обхватывая запястья Иры, когда руки вновь тянутся к его штанам. — Притормози, хорошо? Я думаю, ты не в том состоянии, чтобы рационально рассудить, нужно тебе это или нет, — Антон старается говорить спокойно, а у самого сердце колотится так сильно, что чувствуется даже в горле. — Давай мы ляжем спать, проснёмся завтра, а потом решим, хотим мы трахаться или нет. Ладно? — Но я хочу сейчас, — на выдохе произносит Ира и закусывает нижнюю губу. Её взгляд мажет по губам Антона. — Я понимаю, правда. Всё понимаю. Но мы никуда не спешим, помнишь? Давай, ложись в кровать, я пока схожу за твоей пижамой. А утром мы всё обсудим. Договорились? Он мягко, нежно, преувеличенно осторожно опускает её руки вниз, ни на секунду не переставая смотреть в глаза. Ира колеблется, но недолго. В конечном итоге она сдаётся и медленно кивает. Антон ей в ответ улыбается, целует в лоб и быстро вылетает из комнаты. О собственной реакции не хочется и думать. То, что он испугался, абсолютно очевидно. Очевидно и ужасно, просто чертовски неправильно. Это неправильно, но Антон почему-то совсем не жалеет о том, что отказал. Зато он жалеет о поцелуе, о переплетённых руках, а ещё почему-то он жалеет Арсения. В тот единственный раз, когда Антон уставший плёлся наверх, а тот его окликнул, он чувствовал себя лучше, чем в сумме за эти пять раз. Может ли это что-то значить? Когда Антон возвращается в комнату с найденной пижамой, Ира уже спит, повернувшись лицом к стене и занимая большую часть кровати. Он решает не будить её, кладёт пижаму на стул, раздевается сам и отворачивается в другую сторону. Впервые Антону не хочется, чтобы наступало завтра.

***

Когда Антон просыпается и видит тёмную комнату и отсутствие пижамы на спинке стула, а вторая половина кровати оказывается холодной и нетронутой, то с облегчением выдыхает. Надо же. Он не мог и подумать, что после того, как он сделал всё правильно, прислушался к советам, которые настойчиво пропихивали ему под эгидой правильности, он будет так рад вернуться в исходную точку. Правильный вариант оказался неправильным. Неправильные варианты — тоже неправильные. Так как тогда решить эту загадку? Что нужно сделать, чтобы выбраться? Антон лежит и смотрит в потолок минут двадцать. В голове со свистом прокатывается перекати поле, и он внезапно решает — ну это всё нахуй. Если жизнь дала ему бессчетное количество попыток, то, может, стоит начать рисковать? Зачем эта излишняя осторожность, если в конце концов всё обнулится? Он ведь может пойти и высказать Стасу всё, что о нём думает, а на следующий день тот либо это забудет, либо он выберется. И оба эти варианта хороши. Может пойти и проиграть все деньги в казино, а утром опять проснётся с миллионами на счету. Может пойти и вызвать столько шлюх, сколько предоставляет агенство, а завтра все продолжат считать его милым и стеснительным парнем. Или он может… Посмотреть на салют. — Да боже, кто вообще так ставит салаты? Ты видишь, что они не сочетаются? Тот, что в деревянной тарелке, должен стоять посередине! — Это ещё почему? Потому что Змея любит дерево? — Ага. А Олеся любит все эти штуки, — Антон зевает, медленно проходя ступеньку за ступенькой. Этот диалог его больше ничуть не смущает. — Ну, Диман, сделай одолжение для любимой напарницы. Пусть ставит тарелку туда, куда захочет. Вернее, куда захочет Змея. Антон Олесе подмигивает, а она в ответ улыбается и переводит на Диму нерешительный взгляд, как на строгого родителя, одобрение которого необходимо получить. И со своей ролью отца Журавль справляется отлично: смотрит на них, как на нашкодивших детей, а потом машет рукой, мол, идите. Олеся в знак благодарности целует его в щёку. — Ну вы только гляньте, пришёл сам благодетель, — стоит Олесе и Максу скрыться из виду, произносит Журавль. — Ну что ты, выспался? Теперь будешь тусить вплоть до двадцать шестого? — Ага, если бы, — сладко тянет Антон. — В час в отруб. Заебался пиздец. — Ничего-ничего, тут все заебались, — Стас появляется из-за угла и опускает ладонь ему на плечо. — Ты уже поспал, в отличие от нас. Ложишься минимум в четыре. Ты меня услышал? Антон косится на его ладонь, а затем слегка ведёт плечом назад, сбрасывая её. И на контрастах приветливо улыбается, произнося: — Посмотрим, Стас, ладно? Как пойдёт. А сейчас извини, очень хочу за стол. Там поболтаем. Стас остаётся стоять там, позади, а Антон, стоит ему сделать пару шагов к праздничному столу, на секунду стопорится. Это что вообще сейчас, блять, было? Со стороны, может, и ничего такого, но это ведь шаг! Настоящий шаг на пути к отстаиванию границ, как сказал бы Арсений. Или шаг к тому, чтобы перестать быть соплёй, как высказывался Матвиенко. Антон бросает взгляд в сторону Арсения, а сам садится на своё место. Если присмотреться повнимательнее, то на столе были не только салаты, которые ему накладывали изо дня в день. Там вон, например, стоят тарталетки с икрой, а вон там — бутербродики, где-то в уголке притаились рулетики из ветчины, а посередине красуется утка, которую Антон каким-то образом все эти дни игнорировал. Он тянется к ней, опережая Иру с её заботой, кладёт себе ножку и украшает края тарелки закусками. Выгляди пёстро, ярко и очень аппетитно. Разговоры вокруг продолжаются, кто-то шутит, кто-то смеётся, а Антон с удивлением для себя обнаруживает, что за все дни так и не запомнил, кого какие темы волнуют. Ну, не считая выбора места для отпуска. А вот Поз, например, хочет прикупить себе электрокамин, Горох задумывается над сменой машины, а Игорь и вовсе нашёл себе новую избранницу. Какой тут выбор между Мальдивами и Сейшелами, если у друзей такие перемены? Хотя и этот разговор не оставляет его в покое. Ира обсуждает курорты с Дариной, а потом поворачивается к нему. — Точно, Сейшелы! А ты что думаешь, Антон? — Я думаю… — Антон задумчиво жуёт утиную ножку. — Я думаю, что хочу слепить снеговика. И поехать в горы, давно хочу поучиться кататься на лыжах. И чтобы все в свитерах, а за окном снег. — Какие горы, Антон? А как же море? — носик Дарины морщится. — А на море потом. После гор, — Антон пожимает плечами. — Если захочется. Ира молча смотрит на него, хлопая длинными ресницами. Её рука дёргает рукав рубашки под столом. Если бы Антон повернулся бы в её сторону, то увидел бы столько возмущения во взгляде, что утонул бы, и никакое море не было бы нужно. Но он не поворачивается, а смотрит на часы. Ещё совсем чуть-чуть. До Нового года остаётся так немного, и с одной стороны это хорошо, а с другой — у него совсем нет времени принять одно важное решение. И Антон думает, думает, думает. Свирепо жуёт бутерброд со шпротом, а потом продолжает думать, каждые пять минут проверяя время Пять минут до Нового года. Думать, думать, думать. Антону даже не нужно поворачивать голову вбок, чтобы знать, кто на него смотрит. Он может в точности описать лицо Иры в данную секунду: чуть надутые губы, пальцы, сжимающие тонкую ножку бокала, полный ожидания взгляд из-под полуприкрытых век. Она ждёт, пока Антон её поцелует, а Антон ждёт, пока вскочит Арсений. Две. — Я смотреть на салют, — ножки стула проезжаются по паркету, когда Арсений, опираясь двумя руками о стол, резко его отодвигает. — Я смотреть на салют, — одновременно с ним вскакивает Антон. Арсений смотрит на него с долей охуевания и подозрения. В его глазах так и читается неозвученный комментарий: «ну какие салюты? Какое смотреть? У тебя девушка надула губы и ждёт, пока ты её поцелуешь, а ты хочешь смотреть на салют?». Но Арсений только приоткрывает рот, а Антон его поторапливает: — Ну чего ты застыл? Ты так до балкона только к следующему году доберёшься. Давай, пойдём! И Арсений отмирает: мотает головой и идёт следом. Когда они добираются до балкона, то уже наступает полночь. Стоит отдать должное, какие-то бедолаги и впрямь решили встретить Новый год не дома за праздничным столом, а на улице, запуская яркие фейерверки в небо для случайных посетителей балкона и таких же гулён. Почему-то Антон думал, что все салюты начнутся хотя бы через пять или десять минут, но они тут, громыхают. Взрываются один за одним, оставляя на тёмном небе разноцветные следы от искр. Всегда одно и то же, а всё равно красиво. Он бы даже, наверное, мог забыть о присутствии Арсения под боком, если бы оказался на балконе каких-нибудь пять дней назад. Его пять дней. Но он здесь, опытный и матёрый, пробовавший быть собой, складывать вещи и ставить будильники, и целующий некогда любимую девушку. Ни один из правильных вариантов не сработал, и больше поступать правильно Антон не хочет. Теперь ему хочется только следовать своим желаниям. — Ты такой странный, — Арсений продолжает смотреть на салюты, но обращается к Антону. — Это ещё почему? — Не знаю. Просто странный. У Антона от такой наглости глаза на лоб лезут. Он знает этот день наперёд, знает, кто что скажет, сделает, кто как и на кого посмотрит. Антон наизусть выучил, где должна стоять деревянная тарелка, чтобы Змея её одобрила, и знает, как надо отметить этот Новый год. Он знает всё, что надо делать, чтобы быть идеальным. А Арсений называет его странным. — Ты же тусер, Антон, — продолжает Арсений с лёгкой улыбкой, наконец-то поворачиваясь к нему. — Тебе нравятся вечеринки, ты любишь быть в центре внимания, это прям твоё. Без тебя на тусовках скучно, люди радуются твоему приходу. Так что ты здесь делаешь? — Здесь — это где? В доме? Я отмечаю. — Нет, Антон, не в доме. На балконе. Ты бы ни за что не пропустил само наступление Нового года ради того, чтобы посмотреть салюты на балконе. — Но ты же пропустил, — пожимает плечами Антон. Арсений в ответ напрягается. Ага, вот оно. Сейчас он выпустит колючки, скажет что-нибудь едкое и предоставит ему подробный маршрут от точки А до точки хуй, чтобы он прям туда пошёл. — Антон, — серьезно говорит Арсений, прекращая улыбаться. — Что тебе нужно? Антон хлопает глазами. Он столько раз уже прожил этот день, он так долго знаком с Арсением, а этот чудик всё равно умудряется его удивить. — В каком смысле? — В прямом. Мы же знаем, что такой важный момент ты бы ни за что не пропустил. Так скажи тогда, что ты здесь делаешь? Зачем ты решил смотреть со мной на салюты? — С тобой. — А? — С тобой, Арс, — повторяет Антон. — Ты — это ключевое слово. Ты прав, мне не очень нужны сами салюты. Я просто захотел побыть с тобой. — Я не понимаю, — Арсений забавно хмурит брови, а Антон понимает, что ошибся. Никаких колючек, только вздыбленная шёрстка, которую хочется пригладить. — Я сказал, Арс, что хочу встретить этот год с тобой, — уже медленнее повторяет Антон. — И если ты хочешь сделать это на балконе, смотря на салюты, то хорошо. Это твоё право. А я разделю этот момент с тобой. Арсений явно ему не доверяет — это видно по выражению лица. Между бровей пролегает морщинка, плечи напрягаются, а губы растягиваются в тонкую полоску, будто Антон сказал взять ему петарду в руку, а не искренне признался в своих желаниях. Какой же Арсений смешной. Но Антон, конечно, даже и не думает смеяться. Арсений смотрит на него. Потом бросает взгляд на ребят сквозь стеклянную дверь балкона. Затем — снова на него. — Я… — Не понимаешь. Да, я это уже слышал. И даже не пять раз, прикинь, а всего один. Но мне достаточно, Арс. Правда, мне достаточно одного раза, — непонимание в глаза Арсения лишь растёт, а Антон делает шаг ему навстречу. Он кладёт руку на талию Арсения и мягко притягивает его к себе, а тот и не сопротивляется, и не льнёт. Просто механически переступает ногами, чтобы не споткнуться, когда внезапно оказывается в объятиях. — Я хочу тебя поцеловать, Арс. Очень сильно и очень давно. Можно я это сделаю? — Какой ты смелый, — фырчит Арсений. Он всё ещё напряжен. Зажался весь, напрягся, как ледяная скульптура. Очевидно, не доверяет. Но и не отталкивает. Он будто находится на перепутье и всё ждёт, когда Антон его подтолкнёт. — Разве это правильно? Целоваться двум друзьям на балконе. — Разумеется нет. Ебать как неправильно, — усмехается Антон, а сам чувствует, как Арсений только сильнее зажимается. Он тянется сделать шаг назад, а Антон его сдерживает. — Но я пробовал «правильно», Арс. Пробовал плыть по течению, пробовал спорить, пробовал не делать ничего. И ни один этот вариант меня ни к чему не привёл. И знаешь, о чём я тогда подумал? А пусть оно идёт всё нахуй. И хватит делать всё «правильно». Надо делать так, чтобы тебе было хорошо. Ну, в рамках закона, конечно, — Антон смеётся, — но ты понял. Подумай, для кого будет неправильно, если я тебя поцелую? Для Стаса? Для некоторых девчонок, которые там сидят? Или что, это будет неправильно для тебя? Я очень сомневаюсь. Нет никакого «правильно», Арс. И «неправильно» тоже нет. Это заговор, обман, симуляция и иллюзия. Плацебо для сильно верующих, если так будет понятнее. Или хуйня, если попроще. — Мне кажется, я не совсем тебя понимаю. Я уже говорил, что ты странный? — холодные слова, но тёплые движения: Арсений говорит какую-то глупость, а сам кладёт руки ему на плечи. И взгляд его сам как-то смягчается, лёд становится тоньше и начинает трещать. — Но мне нравится, какой ты смелый, — в Москве плюс. Никакой вьюги за окном нет — только салюты. Яркие, цветастые, украшающие небо светлыми вспышками. Они, взрываясь, проливают свет на подрагивающие арсеньевские ресницы. Если Антон наклонится чуть ниже, то точно почувствует, как они щекочут ему щёку. — И когда ты успел стать таким? Арсений произносит это прямо в губы. Антон улыбается. — Если я тебе скажу, то ты мне не поверишь. Арсений даже не успевает спросить, но это — тот редкий случай, когда он даже не возражает. Антон пять раз делал почти одно и то же, пять раз пытался найти правильный вариант, но сейчас, в этом единственном неправильном, он ощущает себя как можно естественнее. Арсений хороший. Арсений тёплый. Арсений такой непредсказуемый, что Антон охает прям в поцелуй, когда тот настойчиво проталкивает язык в его рот. Он думал, что в первый раз надо осторожно и нежно, что к Арсению стоит приближаться семимильными шажками и даже раздумывал над тем, чтобы поцеловать его в щёку, а не в губы. Он был готов пробовать пять раз, прежде чем прийти к какому-то итогу. А с Арсением это не нужно. Арсений сам тянет его к себе за ворот рубашки, заставляя наклониться, и лезет, лезет, лезет. Целует глубоко и жадно, будто это он тут пять раз проживал один и тот же день заново, а сейчас вдруг дорвался до того, чего на самом деле так долго хотел. Там, за балконной дверью, сидят их друзья. Они произносят тост за тостом и смеются. Каждый может обернуться в любую секунду и увидеть, как они с Арсением «смотрят на салют». Но имеет ли это значение? — Я… — начинает Арсений, отстраняясь с пошлым чавканьем. Между их ртами тянется блестящая ниточка слюны. Антону она кажется куда более красивой, чем все салюты, которые он сегодня увидел. — Арсений, завались, — рычит Антон, подхватывая его под бёдра и усаживая на подоконник. Арсений протяжно мычит и так звонко бьётся головой о стекло, что его даже на секунду становится жалко. А потом он обнимает Антона ногами за поясницу и вся жалость куда-то пропадает. Антон хотел бы сорвать эту атласную рубашку, но вместо этого он аккуратно расстегивает пуговку за пуговкой, чтобы Арсений не расстроился. Он покрывает поцелуями щёки, шею и ключицы, перемещается на грудь, стараясь захватить всё и сразу, и сжимает ладонями ягодицы. Потрясающая картина для тех, кто находится по ту сторону коттеджа, но ещё более ценный вид для Антона. Дрочить Арсению здесь не самая лучшая его идея, но он так приглашающе разводит ноги и так шумно дышит, что рука тянется к ширинке сама. Антон тянет собачку вниз. Арсений пристально следит за его движениями, опираясь руками о подоконник. Антон накрывает его член сквозь ткань трусов, и слава Богу, что они есть, потому что змеи их явно не носят. Под его пальцами расплывается мокрое пятнышко. Арсений опускает взгляд вниз, приоткрывает губы и тихо постанывает, когда Антон сжимает его сильнее. А затем внезапно произносит: — Я тоже давно хотел тебя поцеловать. Антон, продолжая сжимать несчастный член, поднимает взгляд на Арсения. В его глазах нет ни капли на шутку или усмешку. Его грудная клетка часто-часто вздымается, а губы, припухшие от поцелуев, так сильно блестят от слюны, что Антон видит это без помощи фейерверков. — Что ты сказал? — Я тоже давно хотел тебя поцеловать. И убежал на балкон, чтобы не видеть, как ты целуешь Иру. Я был уверен, что это случится. У меня даже было что-то типа дежавю, я как будто уже сидел там, с вами, за этим столом. А вы сидели вместе, ты повернулся и вы поцеловались. Прям под бой курантов. Честное слово, Шаст, это было так навязчиво и реалистично! А потом я подумал, что такого не может быть, потому что Новый год вот сегодня. И сегодня наступило только сейчас. Не может ведь сегодня быть больше одного раза, — Арсений усмехается и облокачивается затылком о стекло. — Прости, я опять несу хуйню. Продолжай. — Нет, нет, нет. Я тебя понимаю, Арс. Правда. Правда очень сильно понимаю, — быстро-быстро, будто бы этот день может закончиться прямо сейчас, произносит Антон. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? Что я проживу «сегодня» еще раз. Я так, блять, боюсь, что ты всё забудешь. Что все всё забудут. И я буду проживать этот день ещё раз, ещё и ещё. Да, это праздник. Да, весело. Но я чувствую себя таким одиноким, когда никто не может меня понять. И знаешь, таким ведь даже не поделиться. Никто ведь не поверит, если я скажу, что я уже видел это, что со мной это уже случалось. И даже если я буду каждый раз всем всё доказывать, какой шанс, что мне поверят? И ведь нет никаких, сука, гарантий, что это кончится. Это очень страшно, Арс — не знать, когда конец, будет ли конец. Но знаешь, что будет ещё более страшно? Каждый раз добиваться этого заново. Тебя. Потому что я боюсь, что однажды мне это надоест и я буду просто плыть по течению или делать всё «правильно». А я не хочу делать всё правильно. Я хочу быть с тобой. Антон даже не замечает, что что-то происходит, пока Арсений не кладёт руку ему на щёку. Он бережно смахивает соленую каплю большим пальцем и смотрит так нежно, что из-за этого становится ещё хуже. Антон ненавидит себя за то, что всхлипывает. Но он не может остановиться: слёзы продолжают неконтролируемо течь из глаз, застилая всё вокруг. Огоньки перед глазами красиво расплываются, а Антон опускается на колени, неконтролируемо вздрагивая. Он так много боялся, что даже не понимал, как же всё это тяжело и невыносимо. — Арс, не… Не… — он пытается заставить Арсения отвернуться. Антон не хочет, чтобы тот видел и запоминал его таким, хотя завтра всё начнётся заново. Тем не менее, ему всё ещё важно то, что Арсений думает сейчас, в моменте. Даже если тот ничего и не вспомнит. — Перестань. Не говори, Шаст, — Арсений спускается с подоконника следом, тянется вперёд, обхватывая голову Антона обеими ладонями и притягивая к себе. — Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду, но, кажется, что ты пытаешься сказать что-то очень важное. А ещё ты очень устал. Я прав? Все новые всхлипы, рвущиеся наружу, тонут в волнах арсеньевской рубашки, которую он так и не расстегнул до конца. Антон пачкает её, наверняка новую, а на него даже не ругаются. Он всхлипывает и выглядит жалко, а Арсений шепчет о том, какой он молодец, и гладит по волосам. И за этими нежными, почти невесомыми касаниями, хочется тянуться. — Очень устал, Арс. Ты даже не представляешь, как сильно я устал, — Антон отрывает лицо и поднимает взгляд. Его глаза красные и заплаканные, а Арсений продолжает смотреть так нежно и влюблённо, что Антону хочется завыть и прорыдать ещё часов пять просто из-за того, что на него так смотрят. — Ты знаешь, что нам необязательно делать всё сейчас? — с лёгкой улыбкой спрашивает Арсений, поглаживая скулы Антона большим пальцем. — Нам не надо торопиться. Я никуда не уйду. Давай дадим тебе отдохнуть, ладно? — Арс, но… — «ты уже завтра всё забудешь, а я хочу прожить этот момент сейчас» хочется сказать Антону, но его перебивают. — Давай-давай. Вставай, Антон, — Арсений тянет его за руки, заставляя подняться. — Нас уже все заждались. Сегодня Новый год, помнишь? Не время для слёз. Сейчас ты подышишь воздухом, успокоишься, мы посидим со всеми и пойдём спать. А уже завтра попробуем что-то ещё. И послезавтра. И даже после-после. В году целых триста шестьдесят пять дней, а ты хочешь успеть всё за один. Да ещё и на балконе. — Я просто… — Антон всхлипывает, пока горячие ладони стирают слёзы с его щёк. — Я не уверен, что эти триста шестьдесят пять дней у меня есть. Хотя я всё равно могу начать всё снова… Но я хочу, чтобы с тобой у нас было в первый раз. Действительно в первый раз — для тебя и для меня. Арсений выдыхает через нос, как дракон, и горячий воздух клубится комочками. Он смотрит на Антона, как на кого-то маленького и неразумного. Большие пальцы продолжают гладить кожу под глазами, хотя ладошки ползут чуть дальше, захватывая часть шеи. Арсений потирает указательным пальцем ямочку за ухом, а Антон обхватывает его руки своими, чтобы тот точно никуда не ушёл, и касается своими губами, до чего только достанет, как в бреду. — Это и есть первый раз. Для тебя и для меня. Никто его у нас не заберёт, Антон. Слышишь? Я обещаю, — произносит Арсений и целует. Мягко, осторожно и по-детски. Никаких попыток залезть языком внутрь, никаких укусов и животной страсти. Он просто касается его губ своими, пока Антон продолжает сухо всхлипывать. Слёзы из глаз уже просто не идут. — Хорошо, да. Ладно, Арс, — Антон дышит глубоко и часто. — Сейчас. Ещё немного и пойдём к остальным. Всё остальное время они молчат, упершись руками в балконное заграждение и периодически любуясь салютами. Арсений стоит рядом, но не заводит никакие разговоры. Он просто смотрит туда, в беззвёздное небо, слегка касаясь своим мизинцем мизинца Антона. А потом начинает идти снег. — Пойдём внутрь? — спустя минут пять молчаливого наслаждения снегопадом, спрашивает Арсений. — Да-да, сейчас. Подожди. Я хочу сделать кое-что, — Антон подходит ближе к ограждению, чтобы карниз перестал мешать, и широко открывает рот, высовывая язык. Ему плевать, как это выглядит со стороны, а лёгкий смешок со стороны Арсения он пресекает сердитым взглядом. — Разве ты не загадывал желание, когда поджигал бумажку? — Зафтнифь, — ворчит Антон. — Понял. Как только снежинка падает на язык, Антон загадывает желание. Но Арсений продолжает заинтересованно наблюдать. — Что загадал? — Потом скажу. А то не сбудется. Они возвращаются обратно в тепло, к ребятам, и рассаживаются по своим местам. Никто не задаёт никаких вопросов, но взгляд обоих Дим, направленных на Антона, уже заставляет задуматься. Но не переживать. Переживать Антону не за что. Он сидит так ещё пару часов, в окружении близких друзей, еды и смеха. И пусть в свитерах почти никого нет, но уюту эту не мешает, а Антон впервые за эти пять или уже шесть дней по-настоящему отдыхает. Он прислушивается к разговорам, участвует в них и накладывает себе то, что хочет сам. А потом Арсений кивает ему головой в сторону, и этого внезапно хватает, чтобы встать и со всеми попрощаться. Антон выходит первым, поднимается в свою комнату, а Арсений оказывается там же минут через пятнадцать. — Решил немного задержаться, чтобы это не выглядело странным. Антон с важным лицом кивает. Он решает, что не будет говорить Арсению про то, как на него посмотрели ребята. А ещё он, разумеется, не будет упоминать, что они вдвоём проторчали на балконе полчаса, а из оправданий были только салюты. А уж о том, что кто-то мог видеть все их поцелуи, ведь они совсем не прятались, он решает и вовсе не думать. Даже если кто-то что-то видел, то какая разница? Здесь все свои. — Без проблем, Арс. — А ещё я хочу поспать сегодня с тобой. Ты не против? Антон поджимает губы. Ну просто чудо человек: надо задержаться на пятнадцать минут, ведь если они пойдут вместе, то это слишком очевидно, а вот спать в одной комнате — это охуеть как безопасно. Антон опять ничего не говорит, вместо этого расплываясь в мягкой улыбке. — Конечно, Арс.

***

В комнате темно. Антон открывает глаза и закрывает их обратно. Всё ещё темно. Ещё раз. Темно. Эта гимнастика для глаз продолжается минут двадцать. Антон закрывает глаза, снова открывает их, закрывает и открывает, а солнце не всходит. В комнате всё ещё темно. Горячие ладони накрывают лицо, губы растягиваются в тонкую блеклую полоску. Антон не позволяет ни одному звуку выйти наружу, старается не разрыдаться, хотя внутри так пусто, будто эту дыру выковыряли ложечкой. И теперь сквозь неё проносится ветер. Он морально готовился к тому, что это может произойти, но как же ему этого не хотелось. Как же он надеялся, что хоть с Арсением будет тот самый единственный раз, и что хотя бы рядом с ним он проснётся, а в комнате будет светло. Антон подрывается с кровати и быстрым шагом спускается по лестнице. Ну нет, так просто не может продолжаться. Прямо сейчас он возьмёт машину и уедет из этого проклятого дома, и будет делать так каждый день до тех пор, пока это не получится. — Антон? — слышится голос сбоку. — Ты чего так рано? Ещё даже восьми нет, все спят. Сердце Антона пропускает удар. Он застывает на месте, сжав ладонью перила, и поворачивает голову. Там, внизу, стоит Арсений. Растрёпанный, с мешками под глазами и следом подушки на щеке. — Арс? — шёпотом спрашивает Антон. — Какое сегодня число? Арсений хмурится, облокачивается бедром о стол, изучая Антона взглядом. — Мне казалось, что ты был достаточно трезвым, — скептично произносит он. — Арс, не томи! — Антон спускается окончательно и встаёт напротив, глядя на Арсения с такой надеждой, что последнего это даже начинает пугать. — Какое сегодня число? — Ну первое января, Антох. Какое ещё может быть… — Антон сгребает его в объятия, а Арсений чувствует, что у него сейчас начнут трещать рёбра, — число… — Я так рад тебя видеть, — продолжает шептать Антон, покрывая лицо Арсения крохотными поцелуями. Его щетина неприветливо колется, но Антону это совсем не мешает. — Ты даже не представляешь. — Да мы же только вчера виделись, — нотки скепсиса всё ещё слышатся в голосе Арсения, но одну руку на спину Антона он всё-таки кладёт. — Ага, да. Но всё равно! Антон улыбается так ярко, что Арсений не может этим не заразиться. Он не понимает, чему тот так рад, но радуется вместе с ним. — Давай, Арс, пойдём, — Антон тянет его за руку туда, наверх. — Что? Зачем? — Как зачем? Нам ещё много всего нужно успеть! — Кстати, Шаст, — Арсений бежит следом за Антоном, взбирающимся по лестнице с таким энтузиазмом, будто кто-то сейчас встанет и застукает их вместе — влюблённых и счастливых. — Что ты загадал? Оно уже сбылось. — Ага, Арс, — пыхтит Антон и оборачивается на него с улыбкой. — Сбылось. — И что ты загадал? — Чтобы у нас с тобой всё было в первый раз.