От и до

Это было глупо.  Намджун умнее среднестатистического человека, объективный и проверенный факт. Намджун только что пять раз ввел код от офиса вместо кода от калитки и заблокировал сам себе дверь. Как это назвать? Семь часов спал, ничего не предвещало.  Мимо проходящий терьер косится глазом, хрюкает и утаскивает дальше своего хозяина на поводке. Теперь вся улица знает, как звучит собачий смех. Теперь Намджуну лишние пять минут торчать на собачьем холоде.  Терьер ему свидетель, такой лютой зимы не случалось давно, чтобы кусалась и с сугробами по колено. Даже телефон на улице не достать, батарейка впадет в кому. От нечего делать расчищает ботинком асфальт у калитки. За ночь еще снега нападает, хоть увеличит шансы выйти из дома. Ему бы зайти для начала.  Намджун стягивает перчатки, на пробу вводит код и с шестого раза наконец попадает в квартиру. Ну и январь. Год назад, в то же время, никакие перчатки ему были не нужны. От той зимы не приходилось защищаться двенадцатью слоями одежды, помнит, как минус был никаким не минусом.  Конечно он помнит. Был повод греться о картонный стаканчик с кофе и всегда брать второй, даже если Джин не просил. Незачем. У него всегда мерзли ладони, хоть с кофе, хоть без, хоть в самых теплых из существующих перчаток. Они однажды обошли всех аджум на Тондэмуне в поисках ― не помогло. Джин тогда сказал, что его сердцу просто некогда качать кровь, оно занято другими вещами.  Одной из них часто оказывался Намджун. Иногда реже, чем хотелось, но он и не просил о большем. Между ними было тепло и тихо. Еле слышный скрип снега под подошвой, шаг в шаг по утрам, бок о бок в метро, пар изо рта в рот, тайком украденный в подземном переходе с перегоревшими лампами. Намджун думал: вот такой жизнь и должна быть, и принимал ее как должное. Кофе, ладони, тепло, тепло, тепло. Всё было в его руках.  Тогда он еще не понимал, каким ценным было это самое всё. Намджун снимает шапку и закидывает ее на верхнюю полку шкафа.  Начал понимать он только в феврале. Даже позже: в феврале было еще тепло, то самое. Хоть и переменное. Такое случалось и раньше, почти год вместе и без проблем ― не бывает, не в сказке живем. Намджун даже допускал, что в один день оно может исчезнуть и на память подпалить ладони до волдырей. Всё и случилось за один единственный день. Конечно же День всех влюбленных.  Джин подарил ему шапку. Не ту, которая сейчас на верхней полке, другую. Парную. Капл лук, ну давай хоть раз прогуляемся по улице, хоть как-то афишируя наши отношения. Если кто знакомый заметит ― скажем, что проспорили.  Не заметить было бы сложно. Одна розовая с мультяшной кроличьей мордой и плюшевыми ушами, которыми айдолы дергают в рилсах, а вторая, для Намджуна, такая же голубая и мохнатая. Как бы… Серьезно? Оказалось немного серьезнее, чем тогда казалось. Намного. Им пришлось отойти в переулок, чтобы не ссориться посреди сквера. Их любимого сквера, их сквера, который Намджуну следующие полгода придется обходить по соседней улице. Тихое место посреди шумного Синчхона, но не безлюдное. Было, кому посмотреть, как один парень внезапно вытаскивает из сумки нечто в подарочной обертке и впихивает другому в ни капли не очевидный день. Их и так увидели, а чтобы еще и в дурацких шапках? Намджун не был готов позориться. Не тогда.  ― Я не буду этого делать. ― Даже ради меня? Она теплая. Особенно ради Джина. Близкие, настолько близкие люди не должны заставлять тебя против воли. Еще и со смехом в глазах. Сокращая безопасную дистанцию на шаг, пусть они и уже в безлюдном переулке, чтобы издевательски мягко зачесать Намджуну челку. ― Скажи мне, ― задумался Джин тогда на секунду, ― и себе. Проблема в шапке или все-таки под ней? Намджун ― правильный человек, чтобы копаться в его мозгах. Но место и время были далеки от правильных. ― Проблема в том, что я хочу быть собой, окей? А не посмешищем. И вот тогда Джин засмеялся в открытую.  Над ним. Специально в переулке метр шириной, чтобы звук отразился от кирпичных стен и срезонировал на весь район. Чтобы кто не увидел ― те услышали.  Это был тихий смех, но скажи вы об этом Намджуну тогда ― он бы вас не услышал. Какой бы он ни был, он кончился и оставил после себя зависшую улыбку. Долгую, бесяще нежную. Скользнувшая на щеку ладонь оказалась еще больнее: на контрасте с морозом ощущалась пощечиной. ― Ты ведь даже не видишь, да? ― смотрел на него Джин.  ― Давай, вперед. Что я на этот раз не вижу? Намджун собирался сбросить с себя ту ладонь, но не успел. Она сама пропала. ― Если правда хочешь быть собой, то ты воюешь не за ту сторону. Напиши, когда поймешь.  Да, черт возьми, он хотел именно этого. Господи. Чтобы Джин ушел, как он и сделал ― в первую очередь. Намджун хотел этого. Даже ссоры хотел, плевать, все равно помирятся, когда Джин в кои-то веки сам поймет. Намджуна просто настолько задрало. Быть тем, кем его хотят видеть. Джин хотел слепить копию себя? Плюющего на формальности и зависшего в детстве? Удачи. Хотел заставить делать то, что сам от него хотел?  Вот это новости, никто ведь больше так не поступает, никто не настаивает, не ожидает, не командует, не достает, ну когда уже, никто, кроме всех.  Боже... Да Джин ничего из этого не хотел. А Намджун слепо и беспощадно хотел хотеть хоть чего-то только для себя.  Но ничего. Всё в порядке. Он ведь тогда и правда не понимал. Намджун разматывает шарф и вешает его на крючок.   К началу марта одну вещь он все-таки понял: они с Джином случайно расстались. Намджун тогда так и не написал. Из принципа. Не собирался даже пытаться понять те слова, они же были так, для драмы. Думал, рассосется, вернется на свои места, к спокойствию, к нему, где Джину было самое место.  Из ночи в ночь это место пустовало. От ночи к ночи остывало всё сильнее. Насколько это было глупо? Глупее, чем хотеть, чтобы к тебе пришли первым? С доказательством на руках, что вот я, а вот ты, и ты нужен мне вот так. Намджун имел право ждать, надеяться и злиться. Его даже не бросили красиво, хлопнув дверью для полной драмы и точки, просто исчезли за порогом. Через который да, можно сделать первый шаг навстречу. Но ему оно надо? Надо. Но почему ему?  Этот чертов клубок из мыслей душил каждую ночь.  Кроме разве что тех, когда рядом появлялся Хосок. Он Джина особо не знал и, спасибо ему, не пытался это изменить. Знал только Намджуна, застрявшего в себе, квартире и слишком туго замотанном пледе. Действовал просто. Вытаскивал из дома, когда не хотелось, наливал, когда уже хватит, смеялся громче, чем надо. Тащил вперед по старым трамвайным рельсам в парке, потому что назад было некуда.  Хосок умел говорить банальности так, чтобы потом не извиняться за них. Мир большой. Ты молодой. Тебе просто надо отвлечься. Жизнь не закончилась. Эй, а она ничего. Вперед. Назад уже было некуда, да и нельзя. Подсевшее к Намджуну тело пахло миндалем. Вышло, как положено: без прелюдий, обязательств, будущего. Грязно, но не в возбуждающем смысле, даже не в физическом. Без вот этих желаний оттереть себя мочалкой после. Просто душ, просто уже ушла, просто свежее постельное, просто под одеяло, просто… Не просто. Нисколько, вот ни разу, всё стало только сложнее. Было, куда еще? Хах.  Намджун снимает ботинки и отодвигает их с прохода. Было, куда. Впереди был апрель. Его он бы с удовольствием удалил из того года, хоть и нельзя. С апреля всё начало меняться. Вокруг была легкость. Весна, ветер, вьюга из цветущей вишни, куда бы ни пошел ― принесешь с собой пару лепестков в карманах. Намджун старался ходить не дальше метро и круглосуточного на углу. Всё равно приносил вишню хотя бы в капюшоне. Он, если честно, больше по магнолиям. Белым, первым, огромным. Когда ее мясистые цветы, уже коричневые по краям, наконец падают на землю, то звучат неэстетичным и тяжелым шлепком, но всё, что до падения ― недооцененно прекрасно.  Пора нежности и романтики. Пора, чтобы наконец накрыло, давно было пора. В этой лёгкости и ветре стало слишком хорошо слышно собственные мысли, и Намджуну пришлось признать. Да, он не специально. Но ошибиться можно и случайно. Правую ногу в левый тапок, левую ― в правый, и только посреди коридора понимаешь, что что-то не так. Что это даже не твои тапки. Поэтому всё чувствуется иначе.  Внезапно дурацкая шапка ― всего лишь дурацкая шапка, ладонь на щеке — не насмешка, а попытка достучаться. Намджун поставил в центр себя и свою правоту. Именно тогда из всех возможных раз. Не в том месте. Не с тем человеком. Вокруг тут же столпились обиды, усталость, страхи ― и вот для Джина между ними двумя в узком переулке уже не осталось пространства. Для попытки быть рядом так, как тот умел.  Больше не выходило прятаться за принципами, теперь они рассыпались по земле, как только пытался приложить их к тому вечеру. Он мог бы услышать. Мог бы.  Эта возможность лежала под ногами рядом с опавшими лепестками, красивая, истоптанная и бесполезная. ― Если бы я тогда хотя бы…  Намджун уронил голову на сложенные руки, выдыхая полные легкие. ― Если-если-если, ― похлопал его по плечу Юнги, заглянувший тогда в гости. ― Если бы у моей мамы были яйца, она была бы моим отцом. Если бы время шло в обратную сторону. Весна отцвела, но не останавливалась. Многое постепенно вставало на места, даже если эти места оказывались неудобными. Намджун выкладывает на тумбочку содержимое карманов и бросает взгляд на локскрин.  За циферблатом и виджетами ― майская фотография с вершины Ансана. Кадр, который на тот момент значил абсолютное ни-че-го. Намджун никогда не был там с кем-то кроме себя. Идеально. Наверное, это ценное чувство: когда вас вместе сдувает ветром и окружает голосами разных языков и возрастов. Он может только догадываться. И скользить по еще не схватившемуся после дождя глиняному склону, когда никто не поймает за руку. И возвращаться на вершину уже другой тропой. И да, по дороге назад по темноте заблудиться. Это не было страшно, это ощущалось к месту и слишком уж знакомо. Кроссовки после того дня пришлось выкинуть: грязь решила, что с ними теперь единое целое и не уйдет, сколько бы Намджун не старался ее прогнать. Это стало началом. После уже не мог остановиться, руки требовали работы, а всё остальное, как позже узнал ― порядка и чистоты. Перекладывал, сортировал, выбрасывал по раздельным пакетам, снова доставал и пересматривал, пытаясь вспомнить, какой здесь был смысл. И в чем была причина. Через пару дней движения замедлились и дотошность превратилась в бережность.  Зубную щетку Джина он выкидывал трижды. Сначала на полку под раковиной, чтобы не попадалась на глаза, потом на полку в кухне, чтобы однажды в уборке пригодилась, полезная же вещь. Только потом в мусорку. У него своих старых щеток уже три штуки лежало. Две из них тоже пошли на выброс.  Под раздачу попало даже месяцами не тронутое зеркало в коридоре. Намджун протирал и пытался рассмотреть: а что здесь ценного. Он был не единственным зрителем, никогда не был. Остальные ― воображаемые, но всегда настойчивые. Кивают и морщатся, подталкивают и просят, благодарят за слова и хвалят за молчание. Вполне могут обходиться без него. Если закрыть глаза, то под веками всплывает вопрос: значит ли это, что и Намджун может обходиться без них? Ведь мир устроен зеркально, можно просить и морщиться в ответ. Это не принесло облегчения. Просто осело внутри пылью до следующей уборки.  Намджун снимает пальто и смахивает еще не растаявшие снежинки.  Стоит поблагодарить себя, что взял его на июньской распродаже. Предыдущее было по моде сезона и скотски неудобное. Жесткое. Поднять руки до верхней полки в магазине ― сходить в тренажерку. После лестниц на пересадках в метро можно и день ног пропускать, вот настолько тяжелое. Даже один из крючков вешалки отломало. Намджун носил его доказательством, но чего именно — он больше не хочет формулировать и вспоминать. В конце концов, мало ли, что ему было неудобно. Сначала будь сам, а остальное потом, если останутся силы. Не мешай, не жалуйся, держи лицо, особенно когда держать тяжело настолько, что хочется снять его и повесить рядом с пальто. Тянет плечи вниз? Так и должно быть, вес равно весомость.  Это вот так Намджун больше не хочет формулировать и вспоминать, да уж. Куда ты денешься. Всё ещё иногда проверяет ощущения, как язык проверяет зуб после пломбы. Там было болезненное и объективно нездоровое, зато знакомое. Теперь там инородное. Хоть и знает, что к лучшему. Комфорт и новая шкура ― его сложный выбор, но от этого до сих пор слегка не по себе. Никто заранее не выдает тебе инструкцию, что делать со странной пустотой под ребрами. Тем более ― с тревогой, когда без защиты становишься мягче. Намджун стаскивает свитер и замечает вылезшую нитку на подоле.  Не страшно, отвезет маме на починку, как раз с июля не виделись. Пока что завязывает не слишком тугой узел, чтобы не поползло дальше. Привести в порядок ― рефлекс. Ровно, осторожно и как надо, даже если никто в семье много лет не формулирует, как надо именно. То есть не вслух. Ему и не нужно слышать, маминым языком всегда были действия.  Стол накрыт, поторапливайся, суп вкуснее, если по расписанию. Мы подали документы на перевод в новую школу, оттуда больше перспектив, а друзей ничего, заведешь заново. Любовь тоже. Я погладила тебе галстук, и пожалуйста, не забудь в начале отодвинуть ей стул, а в конце подать руку. Папе с ее родителями еще работать. Детали, мелочи. Система безопасности и теплых гордых взглядов. Разве что дедушка в такие моменты ворчал, что вырастят же серого мышонка, а ему на старости лет придется полюбить мышей. В семье только отмахивались. О нем заботились, конечно они заботились, но зачем принимать всерьез человека без достижений и заслуг? Чему хорошему он может научить их сына? Ловить рыбу, различать созвездия и смеяться.  Намджун рано понял, что не стоит подпрыгивать на месте от предвкушения, когда его собирали в гости к дедушке на выходные. Легкомысленное это почти неприличное.  Только собранность, сдержанность, рациональность. Намджун с ними родился. Джин утверждал, что бред собачий, просто настолько глубоко впитал, Джун, давай честно, ты же ходячий кусок хаоса под прикрытием. Хах. Если тот, как оказалось, уже оказывался прав, то что, если и здесь? Намджун старался не спрашивать себя, а больше ответить было и некому. Все, кто могли бы, уже ушли. Они с мамой съездили к дедушке на могилу, дальше ― набор движений, которые запускаются рядом с родным голосом. И только за обедом где-то между вторым «а что дальше» и третьим «ты же понимаешь» Намджуна вдруг накрыло. Тихое, стыдное, липкое. С точкой вместо вопроса в конце. Он закинул в рот дамплинг, чтобы промолчать и не потерять больше людей, чем уже. В конце концов у него нет морального права злиться на заботу и на то, что его любят, как могут. Сам недалеко ушёл. Намджун снимает футболку и бросает на подлокотник дивана.  Тут же берет обратно и аккуратно складывает. На ткани безвкусные буквы Eat Sleep Anime Repeat, мама подарила перед отъездом, ведь Намджун же любит аниме. Да, преданно и давно. Носить футболку начал только недавно. Тогда, в августе, позиция еще была четкая: к принтам нельзя нейтрально, к ним всегда категорично. Пусть будет либо ничего, либо ого как. У половины Кореи глаза на уровне его груди, будь добр, следи за тем, что на этой груди напечатано. Нарисовано. Написано.  С сакральным смыслом, о котором в идеале должны спросить. Вам стоит, там же столько всего за, вы обязаны услышать истории, о которых возможно, но сложно молчать.  Эту футболку Намджуну закастомизировали на музыкальном фестивале, вон, на воротнике логотип. Не знаете этот фестиваль? Точно, он же не в Корее… Но всё в порядке, не каждый настолько предан своему плейлисту, что готов мотаться по миру ради трех конкретных треков. Вот на этой футболке, казалось бы, ничего нет. Кто это на спине? Да так, персонаж из нишевого комикса, он делает ничто. Ничего не делать и делать осознанное ничто ― кардинально разные вещи, задумайтесь, всё куда глубже. А эту ему вообще привез друг с заправки на противоположном конце света, смотрите, у Намджуна есть люди, готовые даже на такое.  Смотрите-смотрите-смотрите. Я не кричу об индивидуальности, я просто рассказываю истории. К слову пришлись.  Намджун не думал, он просто впитал со старшей школы и кружков по субкультурным интересам закон. Если тебе нужны люди, то людям нужно от тебя уникальное торговое предложение. Ты никто ― ты ни с кем. Ты уникален ― поздравляем, ты часть моря таких же уникальных.  Красивое слово. Море. Толпа, масса, стадо ― нет, это о другом, совершенно разные вещи. Это о тех, кто поддерживает чужие истории, а не рассказывает свои. Погодите-ка. А должны ли все твои истории быть особенными? Что, если одна из них ― как ты со скрипом, но разрешаешь себе простоту? Честность. Быть хотя бы слегка открытым и нелепым ― вообще-то ого какое уникальное торговое предложение в нынешнем мире, которое, черт, еще и не обязательно кому-то продавать. Как же хорошо звучит. Ощущается. Это одна из немногих вещей, которые Намджун как понял для себя, так и принял без правок. Было даже несложно. Строить из себя образец и икону? Можно больше не будет, без того достаточно настроил.  Намджун расстегивает ремень джинсов и позволяет им упасть на кафель в ванной. Звон бляшки выходит слишком громким для такой маленькой вещи. Или это резонирует в больную голову. На работе с сентября новый проект и полный завал, но такова уж цена повышения. Заслуженного. Это он всегда был тем, кто справлялся, всегда находил решение и еще один вдох. Перестроить маршрут, пристегнуть ремень безопасности ― дальше педаль в пол. Быстро-быстро, через пол часа проверю. И это работало. Его слушали, потому что принимали, а не боялись.  Боялся сам Намджун: насколько часть его упивалась властью, когда ее получала. Особенно над самим собой. Эта власть держалась на жилах и натяжении, сцепленных зубах и запихнутых поглубже «хочу», на непреклонном контроле. Ослабить даже на сантиметр — станет видно. Ослабить — заметят простое.  Ему тяжело. Бывало. Не страшно, когда усталость валила с ног, хуже, когда становилась вязкой. Просто всё время рядом ладонью на горле. Такие дни разваливались на части уже к обеду: папки, счета за электричество, задетые локтем карандаши, которые никто кроме него не поднимет с пола. В такие дни стыдно хотелось, чтобы кто-то на одну единственную минуту подержал проблемы вместо тебя.  Просто взял часть веса, самую скучную и будничную.  Это приходило, чтобы уйти. Нет, Намджун не собирался становиться зависимым. Слишком высок риск, что твоё «тебе можно» однажды превратится в чужое «тебе нельзя». Пусть не всё сразу решить, но от проблем удавалось хоть ненадолго сбегать. По пятницам и одной субботе в конце месяца, когда они наконец собрались отметить давно прошедший День рождения Чонгука. Из знакомых лиц добрался только Юнги. Как добрался ― так и не отлип.  Как их разговор перешел от подвыпившего смеха над клише Голливуда к сторис Джина, где тот обнимает какого-то парня за талию ― Намджун так и не понял. Просто сцепил зубы и отмахнулся, что нет, ему не интересно. Это имя не перестало быть запретной темой для разговоров. Проблема в том, что оно ей никогда и не становилось, у Юнги вообще не было запретных тем с друзьями, что выливалось в один некомфортный факт.  ― Конечно, тебя ведь ни капли не ебет, кого Джин ебет. Главное, что не тебя, правильно? Факт: как бы Намджун ни пытался оставить детали тех отношений при себе ― бесполезно.  Он тогда обрубил словами, что не говорил бы Юнги о том, чего не знает, в надежде, что Джин сливал ему не абсолютно всё. Что кое-кто поймет намек и сменит тему. Не просить же напрямую. А стоило. Может, не получил бы в ответ медленную ухмылку на грани предвкушения и самодовольства, и Намджун давно выучил, что она значит. Я знаю больше тебя.  ― Просто скажу, друг мой, ― похлопал его Юнги по колену и, чтоб его, подмигнул. ― Ты многое потерял. Следом пошло объяснение, что не напрягайся, это было еще до вашей встречи, и мы быстро завязали, взаимно не во вкусе друг друга. Но Намджуну хватало и меньшего, чтобы уплыть мыслями в болото самокопаний, особенно когда оно разбавлено соджу. Многое потерял. Да уж, спасибо за напоминание. Хотя чему удивляться. Юнги их с Джином и познакомил. Юнги и всыпал тот поворотный подзатыльник от хёна, потому что ну ты и идиот, что по-твоему между вами происходит? Да, в обе стороны. Нет, для Джина это точно не проблема, вытащи голову из своей задницы и перестань просто тоскливо пялиться на его.  Это нормально ― хотеть человека. Хватит запрещать себе и закрываться. Джин если хотел, то всегда в открытую. Не всегда, социальные нормы никто не отменял, как и просьбы Намджуна остаться в тайне хотя бы от тех, кто еще не в курсе. Но позже, за закрытой дверью, Джин хотел откровенно и много. В том числе меняться в сексе.  Ну, Намджун не хотел меняться ни в одном из смыслов.  Как же он выпал, когда буквально на следующий день после попойки у Чонгука случайно нажал Control вместо Option на клавиатуре.  Так и выяснил, что если перепутать эти клавиши в знакомой комбинации, то макбук не заснет, а принудительно перезагрузится, не сохранив вообще к чертовой матери ничего. Было бы грустно, не будь искренне и так неожиданно смешно. Такое специально не придумаешь.  Значит, должно что-то значить. Особенно когда чувствуешь, что почти готов с этим смириться. Намджун снимает носки с бельем и закидывает их в стиралку. С октября прошло уже сколько? Один, два… Четвертый месяц идет, как вернулся в тренажерку, а в зеркале разницы не особо. Да и бог с ним. Не для этого возвращался. Просто вспомнить, что нельзя забывать о теле, когда вы вот только недавно нашли общий язык. Хотя, казалось бы, у Намджуна слишком много тела, чтобы получилось забыть о нем.  Иногда ощущалось, что он собран из лишних неудобных сантиметров. В каждой комнате первым делом здоровается с углами. Длинные руки и ноги живут отдельной жизнью: то цепляются за что не нужно, то промахиваются мимо нужного. Колени вечно ищут место под столом, локти извиняются в метро. На концертах временами думает о своей торчащей голове больше, чем об эмоциях, и уменьшается на автомате.  Намджун давно научился быть осторожным с окружающими, вот только с собой не выходило. А как ты договоришься с неживым? Рабочий механизм из костей и мышц, слегка нескладный, зато функциональный. Ноги ходят, руки делают, спина держит. Если что-то скрипит, значит, требуется техобслуживание: сон, тренировка, кофе. Скажем так, он был немного не прав. Но всё в порядке. Намджун тогда и правда не знал, сколько живого в нем живет. В челюсти у него злость, колкая и бетонная. Тревога обычно прячется под ребрами ровно по центру, стыд сидит на шее, заставляя втягивать голову в плечи. Грусть — всегда в животе. Радость, когда случается, просыпается в ключицах, хватается за них и взлетает, поднимая на носки и помогая расправить плечи. Желание? Оно живет повсюду. Ползает по бедрам, животу, внутренней части ладоней, затекает в легкие, когда густеет воздух в комнате. Главное ― не мешать. Секс всегда был для Намджуна чем-то понятным: действия ясны, финал предсказуем. Есть стимул, реакция и анализ результата. Интимность упиралась в контроль: выдержать темп, сохранить лицо. С Джином выяснилось, что удовольствие ― все-таки не только в голове.  Часто в паузах. Иногда в местах, где пальцы задержались на ткани на секунду дольше. Если дать телу право ― само выберет траекторию, где больше чувствуется, оно умеет хотеть по-своему. Точнее, с нюансами, которые можно только отловить, нельзя угадать заранее. Это было странно: узнать, что тебе тоже хочется быть тронутым целиком и наугад, не по инструкции. Понять, сколько у тебя кожи. И каково в ней жить, когда прислушаешься.  Оказалось, что если отвечать телу вниманием вместо команды, то оно заговорит. Поначалу шёпотом на плохо знакомом языке, но не сдавайся, слушай дальше. Оно предупредит заранее, что еще пара таких дней на автопилоте без обедов ― и упадешь на все выходные. Не надо с ним так. И с собой не надо. Сделай воду потеплее и возвращайся в этот вечер.  Намджун стирает мочалкой всю пыль дня. Последнее, что на нем оставалось. Правило безопасности, вызубренное перед школьной поездкой: если переохлаждение, то раздевайся, как только попадаешь в тепло. Как бы противоестественно это ни звучало.  До переохлаждения не дошло, но всё-таки. Как в ноябре увидел первый минус перед градусом, так с тех пор и не было ни одного дня теплее нуля.  Мыльная вода спиралью стекает в сток, ежик на затылке приятно щекочет ладонь. От постоянно мешающей челки болели глаза, взял и сбрил. Кто так ходит? Вот именно. Какая разница? Вот именно. Да, месяцы этого года утекли не впустую. На многое с усилием открыл глаза, что-то открылось само. Места внутри него, куда не рисковал заглядывать, и где ждали вопросы с неудобными ответами. Под конец года остался всего один. Когда Намджун пытался думать о любви, мозг всегда разворачивался смотреть в сторону. Какую угодно. Любовь это — нужно поставить пауэрбанк на зарядку. Еще раз. Любовь это — откуда в моем плейлисте столько песен про кровь? Если не о ней, то с ней в названии. Или их в целом так много? Так, стоп. Любовь это — белый шум, ого, я будто даже слышу этот звук, похоже на — да черт.  Есть понятная к семьям и питомцам. Есть теплая к друзьям, даже когда выставляют тебя последним идиотом. Есть стыдная к девчачьему аниме. Но все травили сказками, что существовала еще какая-то безусловная. Намджун никогда не понимал, искренне. У всего есть причины. У всего есть поводы, польза и задача. Между подарками и взятками не такая уж большая разница. Он может доказать. Одной ночью сел за компанию с бессонницей и решил выписать, а за что вообще он любил Джина. Каким уникальным торговым предложением тот его подкупил. Характер? Да вы шутите. Шутки? До икоты, но под вопросом и далеко не всегда. Секс? Чертовски хорошо, но никогда не было главным. Внешность? Да простит его корейское общество, но красота Джина была либо чересчур вылизанная на выход, либо слегка сомнительная наутро. Разговоры? Вот это точно уникальное, потому что ни с кем больше не случалось, когда хочешь, чтобы человек одновременно не замолкал и заткнулся. Это не поддавалось никакой логике. Ни один из пунктов даже не девять из десяти, но всё еще, черт возьми. Всё еще. В тот день Намджун впервые за много лет заплакал над чем-то, что не было концовкой Ковбоя Бибопа. Над другими плакать сильно проще, чем над собой Намджун сбрасывает полотенце на спинку стула. Декабрь. Через окно, запачканное инеем, еле пробивает уличный фонарь. Этого хватает, чтобы ориентироваться в темноте спальни.  Намджун кладет на тумбочку телефон и случайно задевает соседний на зарядке. На загоревшемся локскрине ― его фото в голубой мохнатой шапке с кроличьими ушами. Извинение, признание и следом то сообщение длинною в почти год. Между строк короткое: Я наконец понял. Матрас подхватывает его бережно, подушка пахнет домом. Под одеялом копошение. Прохладный кончик носа вслепую утыкается Намджуну в ключицу, две ладони ищут себе место и ложатся ему на грудь. Самое место. Там есть, чему их согреть. ― Я хотел… ― Утром, ― бормочет Намджун и находит под одеялом поясницу, чтобы притянуть ближе. Время не ходит назад. Ему и не нужно. Идти вперед — достаточно. А когда придешь к себе, тогда, может быть, кто-то придет и к тебе.  Погреться. Ладоням Джина всегда холодно. Намджуну наконец-то по-настоящему тепло.